Таисия или Маршрут перестроен

Елизавета Пузырева «Таисия или маршрут перестроен»

Когда-то меня зацепила случайно услышанная фраза, что в жизни всякого человека бывают моменты, когда с ним ничего не происходит. Жизнь протекает размеренно и не спеша. Всё складывается благополучно, без потрясений и бед. Такой человек доверчиво и безбоязненно смотрит на мир. Делает уверенные шаги, но продвигаясь вперёд, не осознаёт, что в этот миг мир начинает пристально разглядывать его. Уже тогда меня насторожила эта мысль, я как будто каким – то шестым чувством поняла, что это напрямую касается меня, причем по всем фронтам. Со мной действительно ничего особенного никогда не происходило. Ни бурь, ни треволнений, всё спокойно, размеренно, запланировано на многие лета вперёд. Моя жизнь протекала, я бы даже сказала, что с комфортом, как будто кто – то свыше отмерил и выдал сразу весь предписанный моей душе покой. Но ощущение, что меня пристально рассматривают, прислушиваются не то, чтобы к словам, а к движению мысли и при этом словно взвешивают на весах, не покидало, даже более того, нарастало с каждым прожитым годом. Если бы я тогда доверяла своему чутью, то готовилась бы к грядущим в моей судьбе переменам с большей ответственностью. Перед кем, спросите вы? Прежде всего, перед самой собой. Но, время не знает сослагательного наклонения. Нельзя вернуть прошедший день, ни переписать историю, ни восполнить упущенное. Вот только момент, когда моему покою пришёл конец, я осознала весьма ясно.

Я проснулась от того, что у меня отчаянно мёрзли ноги. Холодно. Укрытая каким-то тощим, не выдерживающим ни какой критики одеяльцем, я тщетно пыталась согреться. Да что же это такое! Отопление что ли выключили? Нашли время, на улице на минуточку зима! Больным это на поправку пойти вряд ли поможет. А может авария? Плохо, теперь жди, когда починят. Но, как ни странно, дышать мне ничего не мешало, удушающего, надрывного кашля, который изводил меня последние несколько дней, несмотря на холод, не было, жар тоже отступил, лишь ныл живот. От голода что ли? Когда собственно я в последний раз ела?

На прошлой неделе я слегла с тяжёлым воспалением лёгких, которое накрыло меня коварно, неожиданно, словно исподтишка, оттолкнувшись от обычной на вид простуды, а ведь поначалу никакого повода для беспокойства не было. Лечиться дома я лечилась, уйдя на больничный, добросовестно соблюдая прописанный доктором постельный режим, таблеточки пила, морсиками запивала, горло полоскала, всё как обычно, стандартно, но мне становилось всё хуже и хуже. В какой момент моя многочисленная сердобольная родня, устав смотреть на мои мучения, вызвала скорую, которая быстрёхонько свезла меня в местную больницу. Поместили в палату, где кроме меня лежало ещё трое таких же простуженных дамочек бальзаковского возраста. Трещали соседки между собой, несмотря на простуду, как сороки, неустанно перебирая косточки всем, начиная от подуставшего медперсонала, заканчивая вконец попутавшей берега администрации нашего маленького городка.

Но сегодня под вечер мне стало совсем плохо. Взмокшая, вся в липкой холодной испарине, я металась на узкой больничной койке. Перед глазами всё расплывалось. Приступы удушающего кашля выворачивали меня наизнанку, становясь всё более надрывными – я не могла сделать нормальный вдох. А температура, да что там жар буквально сжигал меня изнутри, на спине лежать было невозможно, горели лёгкие, но и, перевернувшись на бок легче мне не становилось.

Вокруг меня засуетился медперсонал, на который я смотрела, словно сквозь запотевшую плотную пелену. Голоса и вовсе стали доноситься приглушенно, как сквозь вату, как будто кто-то, сжалившись надо мной, убавил громкость, окружившего меня суетливого больничного мира. Мне ставили капельницы, пытались напоить чем-то отвратительно горько-травянистым, да и вообще развели бурную врачебную деятельность, куда – то перевозя из палаты. И спрашивается, отчего сейчас такая холодина?

Я открыла глаза. Открыла? Неееет. Разомкнула. Я не преувеличиваю. Тяжёлые веки, как у гоголевского персонажа, внушающего жуть, налились тяжестью – требовалось немалое усилие, чтобы их приподнять. Ладно, справилась. Обвела взглядом больничную палату. Странная. Нет, честное слово. Да ладно бы странная, так ведь абсолютно другая, не та, в которой я лежала до сегодняшнего вечера. Да что там, таких палат вообще не бывает в современных больницах. И куда спрашивается, подевались, мои сердобольные болтушки соседки, которые испуганно кудахтали надо мной весь прошлый вечер? Неужели темы для разговоров иссякли? А медперсонал взбодрился и отбил меня у болезни, которая бьюсь об заклад, напугала вчера всё наше простуженное отделение? Вопросы эти были понятное дело риторическими, по простой причине, сказать всё это вслух я не решалась, боязливо озираясь в незнакомом странном месте.

Даже ощущение холода отступило перед зябкой, пугающей насторожённостью, которая словно выйдя на передовую, опасливо озиралась по сторонам, присматривалась, принюхивалась, но, так и не решаясь сделать выводы. Что меня пугало, спросите вы? Чрезмерно вытянутое тёмно-мрачное помещение – раз. Многочисленные кровати, стоящие близко друг к другу – два. Между рядами посередине очертания громоздкого стола с двумя тазами – три. Вот вообще не поняла. К чему они тут? И куда спрашивается, меня перевезли? Мой мозг силился вспомнить хотя бы что – то из того, что могло объяснить моё пребывание в этой мрачной холодной комнате среди спящих людей. Да, то, что в кроватях спали, я отображала. Но это единственное что я смогла сделать – констатировать факт, и то единственный, а вот объяснить сию бредовую ситуацию у меня ни при каком раскладе не получалось.

Не, так не пойдёт, не согласна я уподобляться одноклеточной амёбе, лишенной зачатков психологических процессов. Пожалуй, память мне сейчас была нужна, даже больше чем тепло. И было бы не плохо, если б анализ с синтезом тоже подтянулся, и занялись своими прямыми обязанностями. Я прикрыла глаза, сжавшись под тощим одеяльцем, и с решимостью БТР напрягла мозги. Надо вспомнить.

За сутки до этого.

– Умерла. Как жалко. Жить бы да жить. Семья – то, как убиваться будет.

– Э!!! Что значит была?! Я есть! И умирать не собираюсь, между прочим! У меня планы! На жизнь! Так! Как вернуться?! – в оторопи, беспомощно подвисая чуть справа сверху от своего неподвижного пугающе замершего на больничной кушетке тела, я в панике осматривала себя со всех сторон и тщетно пыталась занырнуть обратно. Но всякий раз меня словно отталкивала мощная приливная волна, обдавая колючим холодом, не позволяя даже прикоснуться к себе же. Да что же это такое?! Вот же я! А это? Это тоже я! Моё тело, с которым я срослась, которое было мне домом долгие годы, что казались не только вечностью, но и точкой отчёта всего мироздания, и почему сейчас меня вышвырнули из него как какого – то нашкодившего ненужного котёнка?!

– Давай реанимируй! Вы тут, чем занимаетесь! Вам зарплату платят за что? Я жить хочу! Эй! Даже не думай уходить! Клятву Гиппократу кто давал?! Стоять! Не уходите! Пожалуйста! Да стойте же вы! Ну не бросайте меня! Люди!!!

Но никто меня не слышал. Одним за другим отключали приборы, а за ними и свет в безликой реанимационной палате, в которой неподвижно лежало моё опустевшее тело. Они что серьёзно?! Как они могли так быстро сдаться в борьбе за мою жизнь и поставить точку?! Я сопротивлялась, как могла, пытаясь пробиться, вернуться к жизни, заставить застучать онемевшее от ужаса перед случившимся сердце, наполнить лёгкие живительным воздухом, силой воли запустить кислород по моим ещё тёплым артериям. Крича выворачивалась, когда меня вдруг резко с непреодолимой силой потянуло вверх под самый потолок, так, что стали различимы притаившиеся в углу потолка крошечные трещинки, словно рисунок вен, в теле в котором мне уже не быть. Я физически ощущала, как истончалась, рвалась нить, удерживающая меня подле меня же. Мгновение и как по щелчку пальцев скрылась больничная палата, в которой осталось моё осиротевшее, остывающее без души тело, куда я отчаянно пыталась вернуться.

Даже не смей уходить! Возвращайся! Иди против течения, вопреки всему. Плевать, что сложно, тебе надо вернуться. Я жить хочу!

Я брыкалась, тормозила, цеплялась. За что? Да за таких же, как я, безропотной бестелесной тенью уходящих вдаль. Но они никак не могли мне помочь, а некоторые только усиливали скорость, унося меня от моей цели, в таком случае приходилось сразу отцепляться и всеми силами стараться поменять вектор. Назад! Я не уйду! Так нельзя! Я должна вернуться! Я жить хочу! Сколько меня несло по пугающей тропе среди сотен таких же, как я прозрачных бестелесных душ? Боюсь на этот вопрос я не смогу дать ответ даже себе, я потеряла счёт времени.

В какой – то момент я вцепилась в дрожащую прозрачную девчонку, которая наоборот пыталась отлететь, но её каждый раз что – то тянуло вниз, уводя с потусторонней тропы. Удача! Её что – то держит, значит, поможет затормозить и мне. Хотя какая может быть удача в моём положении?! Но как бы то ни было, я смогла остановиться. Сколько сил и энергии мне пришлось потратить, чтобы снизить скорость и хоть попытаться изменить вектор моего движения. А девчонка, в которую я вцепилась, всхлипывала, лепетала, ныла, повторяя расползающимся шепотом раз за разом одно и то же: «Не хочу! Не хочу! Не хочу!» Крепко держась за неё как за якорь, вкладывая последние силы, чтобы меня не унесло вдаль, откуда я отчетливо понимала мне уже не вернуться, не найти дороги назад, я услышала словно на грани миров, в их преломлении чей – то зов. Голос! Неужели?! Звучный, сочный: живой! Ну, надо же, я только сейчас отобразила, что вокруг тишина: ватная, густая, страшная, а наши голоса как расползающийся шелест, оттого ещё более жуткий. Вы слышали когда-нибудь, как кричат шёпотом?! Скажу я вам, это жутко. Не выпуская из рук девчонку, я потянулась всеми силами души, стараясь опуститься, уйти с безжалостной, уносящей вдаль тропы, цеплялась за этот живой голос, который набатом тянул вниз: «Не уходи! Вернись! Ну, пожалуйста! Не бросай меня!» Зовут! Не меня, нет, девчонку. На вид совсем малявку. Как она может отмахиваться, когда кто – то пытается её вернуть?! Поймав затуманенный безжизненный взгляд, я встряхнула её остатками сил: «Возвращайся! Оглохла? Тебя там зовут!»

И тут случилось сразу несколько событий: девчонка оттолкнула меня с силой, с которой я от неё никак не ожидала, прокричав надрывным шелестом: «Ты ничего не понимаешь! Так жить нельзя! Не хочу! Иди сама, если хочешь и возвращайся туда!» Голос, умоляющий вернуться, в этот момент, зазвучал уж совсем отчаянно и надрывно, и меня подцепило, поддело, закрутило стремительной воронкой и понесло вниз.

Я распахнула глаза – вспомнила! Ой! Ой! Три раза ой! Это вообще что?! И самое главное где? Я понимала, что жива. Отчётливо. Во-первых, мёрзла, помню, какие ощущения были в утягивающей невесомости по ту сторону: ни горячо, ни холодно, и вокруг словно вата. Такое не забудешь! Жуть! Во-вторых, болел живот, да вообще штормило от накатывающей волнами тошноты. Невольно я застонала. Тихонечко, каким-то жалостливо-тощим голоском, отчего ещё больше замутило, но как бы то ни было, меня услышали.

– Тая! Ну, наконец-то! Очнулась!

Тая?! Хватило ума промолчать. Но то промолчать, а то подумать. Мысли тяжёлые, словно им движущимся по извилинам головного мозга пудовые гири подвесили, тем не менее, заметались, что мотылёк под ярким светом абажура, призывая на помощь все инстинкты, начиная с того, что отвечает за сохранение, заканчивая первобытным. Никакая я не Тая! Скосив глаза на нависшую надо мной прыщавую тщедушную девчонку, в чём душа только теплится, смотревшую на меня покрасневшими, опухшими от слёз глазами, в которых так и плескалось облегчение, я поняла, что сказать, что она ошиблась, и я никакого отношения к так называемой Тае не имею, не могу. По крайней мере, пока она не успокоится и не сможет меня выслушать спокойно.

– Тая! Ну как ты могла! Как ты вообще додумалась до этого! А обо мне ты подумала? Как я бы без тебя в этом гадюшнике жила?!

Таааак. На вид совсем ребёнок, лет четырнадцати – пятнадцати, не больше, уверенна, что говорит с некой Таей, которая оставила её без своей поддержки. Моральной. Хотя какая там поддержка, вы о чём? Видела я эту Таю, ни характера, ни сочувствия к взывающей подруге. Вердикт: бесхребетная, бесчувственная эгоистичная амёба. Я с тоской смотрела на девчонку, взирающую на меня преданным взглядом испуганной дворняжки, и невольно отмечала штрихи. И ведь не сказать, что мелкие. Сорочка из грубой ткани. Прикиньте, сорочка! Кто из вас спит сейчас в сорочках? Ау, нет таких? А это судя по всему до пят, ворот затянут под горлом на неряшливый бант, рукава мятой ткани практически закрывают кисти рук. Это вообще что за наряд доисторический? И вопрос: на мне что такой же? Лицо у девчонки заплаканное, какое-то всё серо-невзрачное, разве что глаза выделяются плещущимся в них облегчением и словно выстраданной радостью, которая совсем не вязалась с её возрастом. Детям не положено вот так смотреть на мир! А девчонка прямо таки счастлива. И? Мне сейчас её разочаровать? Сказать, что её Тая так и осталась болтаться где – там высоко на потусторонней стороне, хотя почему – то мне кажется, что как только меня потянуло вниз, она, оборвав удерживающую её нить, метнулась вслед за уходящими душами. Сбежала. Удрала. Капитулировала. Вопрос перед чем? Что могло так пугать ребёнка, чтобы не ухватиться за жизнь?

А я? А я, похоже, попала в тот ещё переплёт. Сейчас надо постараться сохранить самообладание, хотя разве что остатки, после моего отчаянного, уносящего от всего родного полёта меня словно пропустили через решето. Так что собираем те крохи, что остались в кулак, не тот случай, чтобы растекаться мокрой лужицей и пытаемся разобраться в ситуации, к которой я никак не могла подобрать печатного выражения. Приличного. Литературного. Северный пушной зверёк! Аааа! Это ж надо так влипнуть! Что я до этого не болела?! Даже операции с наркозом были, а тут обычная простуда! У меня ж семья, работа, зарплата только на карту пришла, Новый год скоро, а там долгожданный отпуск на Кубе на берегу бирюзового пенистого от накатывающих волн океана, с чайками и пеликанами, а я?! Умерла?! От простуды? С роднёй – то моей что сейчас? Ревут, поди, все в голос. Вот только умереть я, похоже, нормально не смогла, каким – то невероятным образом попала на место той ноющей, причитающей, не согласной на жизнь Таи. Так! На место?! Вместо?! Как я выгляжу?! Холодок пробежался по позвонкам, коля студёными острыми иголками, замерев где-то в районе копчика. Хотя куда ещё холоднее. Так, думай. Если эта всхлипывающая девица в мятой сорочке признаёт меня, значит, я выгляжу не как я, настоящая. А как та девчонка – та самая, что на той стороне отбивалась от голоса, что её удерживал. Зараза! Как могла – то! Вот меня кто бы в той больнице позвал! Хоть какая-нибудь санитарочка сжалившись, окликнула! Не зря ж у нас на Руси плакальщицы испокон веков были и пока не наплачутся возле покойника, не позовут по-людски, точку не ставили. А вдруг был шанс вернуть? Я бы однозначно зацепилась, удержалась, вернулась. Всенепременно.

– Зеркало есть? – голос как наждачная бумага, переходит со скрипа на шелест. Это мой? Ужас. Таким только в городском парке тёмным вечером, время уточнять, людей пугая.

Девчонка мне радостно кивнула, кулаком размазав слёзы, и юркнула куда – то, пропав из поля зрения. Пара секунд и вот уже у меня в руках мутный, местами замызганный осколок, с заляпанными чем-то мягким краями, чтобы не порезаться. Приплыли! Это что за самодеятельность? Но да ладно, на безрыбье и рак рыба. Сейчас главное взглянуть на то, в кого меня утянуло, понять из какой засады я смотрю на этот негостеприимный, холодный, с битыми зеркальными осколками мир. Тааак. Вдох. Выдох. Мееееедленный. Надо найти плюсы, причём срочно, иначе взвою, переплюнув отчаяние одинокого оголодавшего волка в стылом зимнем лесу, перепугав всех спящих под жиденькими одеялами детей. Плюс – таки был. Один. Единственный. Молодость. На меня смотрела посеревшая до пергаментного цвета мордашка девчонки лет пятнадцати. Тёмные волосёнки всклочены, налипшие на лоб пряди миловидности тоже не прибавляли. Но оно и понятно. Этот кадр ушёл из жизни, и если бы не подруга, которая её удерживала слезами и мольбами, умоляя не уходить, то сейчас в этой промозглой комнате лежал бы, коченея труп. Я взглянула ещё раз, рассматривая детали, знакомясь с той оболочкой, в которой сейчас тряслась от страха и шока моя душа. Итак, нос обычный. Плюс, не находите? Ведь мог быть картошкой, кривенький, ломанный или наоборот несоразмерно большой, орлиный, как у Анны Ахматовой. Ничего против её творчества не имею, но на такой нос я не согласилась бы ни за какие коврижки, даже с доплатой в виде литературного таланта. Глаза ничего выдающегося, цвет под стать обстановке – сер. Линия губ чёткая, но сейчас она то и дело вздрагивала. Так! Не реветь! Не сметь! Соберись, тряпка! Ты не под обстрел попала, не в рабство на галеры, не в концлагерь к фашистам. Та жуткая тропа, по которой тебя несло, была куда страшнее, так что нечего выпадать в осадок увидев новую себя. Обычное лицо, коих много. Переживём. Возможно, есть куда более серьёзные проблемы. Я разглядывала в битом зеркальном осколке лицо незнакомки и думала, отчего же она решилась на то, отчего мне до сих пор было тошно, – и навсегда покинула этот мир?

– Попить что-то есть?

Вот как скажите на милость обращаться к этой зареванной девице? Я ж имени её не знаю. Да и вообще ничего из того, что меня окружает. Где я? Кто я? Что вокруг меня? Капец! Засада! Интересно, я ругаться в этой ситуации научусь витиевато или всё-таки удержусь на принципах, на коих стояла всю свою сознательную жизнь? У разведчиков, шпионов, агентов на минуточку подготовленных теоретически и морально окапываться в тылу врага, явно на заданиях картина полнее вырисовывалась. А у меня же из информации только: а) имя Тая, с которым ко мне обращаются, б) примерный возраст – лет пятнадцать. И? В какой момент станет очевидным, что я никакого отношения к этой Тае не имею?! А если здесь ещё аналог инквизиции есть, то, поди, ещё и изгонять начнут. Оно мне надо? Нет! Жить я хочу, и возвращаться на ту безжизненную, наводящую жуть тропу в ближайшее время точно не решусь.

– Нет, ты же знаешь, до утра ничего не будет. Нельзя. Надо завтрака дождаться.

– Пить хочется. Мутит меня и голова кружится.

– Так ты чуть не померла. Как я испугалась за тебя! Отовсюду шипят: «Мира, рот заткни, Мира, спать мешаешь!» А я что могу сделать, когда ты чуть было, не представилась?!

Тааак. Мира. Это, похоже, имя. Красивое, у моих знакомых так дочку зовут. Вот и третий информационный пункт обозначился. Девчонку, трясущуюся за моё существование, зовут Мира.

– Мира, можешь мне помочь встать и проводить до туалета. Плохо мне. Пожалуйста…

На меня преданно смотрели испуганные глазёнки. Ох, что же это за место, где девчонки ночью боятся до туалета дойти?! Хотя Мира о своей смелости, пожалуй, и не догадывалась. Но мне – то со стороны было хорошо видно, как она, не меняя испуганного выражения лица, кивнула, расправила костлявенькие плечики и потянула меня за руку. Очень захотелось взглянуть в лицо начальства сего богоугодного заведения, под чьим кровом обитало энное количество детей. Вопросов у меня уже поднакопилось, начиная с тощих одеял, заканчивая температурным режимом. А тут ещё питьевой наклёвывается. А ведь я здесь ещё и получаса здесь не пробыла и чует моё сердце, на этом претензии у меня не закончатся.

Вот уж не знаю, что мне ожидать от окружившей меня бредовой ситуации, но то, что мне был послан бонус в виде преданной и смелой подруги это точно. Нечета удравшей Таи, чьим представителем отныне буду я. То, что мне отсюда не выбраться и не вернуться на тот путь, по которому меня уносило прочь от моей привычной жизни, я поняла чётко и однозначно практически сразу же. Есть только один способ, вернуться на ту жуткую тропу и попытаться вернуться домой, но на него я не согласна! Хватило, знаете ли, впечатлений. Да и не найти мне уже дорогу назад, не сориентироваться в каком направлении двигаться. Ни за что. Я – потерянная душа, потеряшка. Как же так произошло?! А потом у меня не было самого главного: времени. Из реанимации меня, поди, уже в местное отделение морга свезли, а там и к окончательному месту дислокации отправят. Метр на два. Тянуть и ждать моего возвращения, читай воскрешения, не будут. Не принято у нас и мёртвых восставать. Чай не Лазарь из библейской Вифании. И куда мне в таком случае возвращаться? Вот именно. Не-ку-да…. Так! В этом направлении сейчас даже думать нельзя, не время растекаться мокрой лужицей.

– Пойдём. Скажем, что тебе плохо стало. Очень. Сознание ты потеряла. Не совсем же они изверги. Понять не должны, но могут.

Босиком! Нам нужно было идти босиком! Никаких тапочек, сланцев, тощеньких носков хотя бы! Деревянный дощатый пол такой же промозглый, как и всё в этой длинной комнате, на который ложился стылый лунный свет, словно нехотя проясняя окружающую обстановку. В этом неровном ночном свете я насчитала двенадцать кроватей по одну сторону и столько же по другую. Комната на двадцать четыре ребёнка. Мило. Вдохновляюще. Жить в комнате на двадцать четыре человека! Про личное пространство, с которым все привыкли считаться, похоже, придётся позабыть.

Скрипнула приоткрытая Мирой дверь. Бесшумной тенью мы выскользнули из холодной, неуютной спальни и оказались в помещении, из которого выходило несколько дверей, освещенном одной единственной настольной лампой. Лампой? Ага, щас! Не, если не придираться, то да, лампа, но самая что ни на есть допотопная керосиновая, какой пользовались разве, что мои прабабушки в годы безвозвратно ушедшей юности на заре двадцатого дореволюционного века. Чудесно! Электричества значит, в этом гостеприимном месте нет! Есть керосин!

Мира нерешительно подошла к столу, взяла лампу и, кивнув мне на одну из дверей пошла чуть ли не цыпочках. Туалет. Допотопный. Ну да ладно. Придётся воспользоваться. А пить? О, тут от моей новой знакомой потребовалось вообще проявить героизм. Вернувшись в проходную комнату, она поставила лампу на место и, прокравшись в угол на цыпочках, с величайшей осторожностью, всё время, косясь на угловую дверь, подняла крышку ведра. Затем сняв ковш со стены, зачерпнула воды и аккуратно налила в единственную кружку, которая сиротливо примостилась на табурете рядом с ведром. Чудесно! А если я скажем, больна и заразна? Так и не озадачимся, что от одной кружки все двадцать четыре ребёнка слечь могут с похожими симптомами? Но, похоже, сие соображение возникло только в моей просвещённой голове.

Вода! Чистая, прохладная! То, что нужно для организма, ставшего мне убежищем, пристанищем, альтернативой той пугающей, уносящей в неизведанную, отнимающую шанс на жизнь даль. Но на этом моё везение похоже закончилось. Дверь в углу заскрипела, приоткрывшись. На нас уставилась с непониманием, словно разбуженная посреди зимы обиженная жизнью медведица, которой ещё на пороге зимы крепко так насолил, а потом и бросил медведь. Не веря, что кто – то решится на такое, она грозно двинулась на нас. Женщина – гора: выше меня в нынешнем состоянии на две головы, не меньше, а уж про обхват я вообще молчу. Тётенька о диетах, похоже, не слышала, а, если и слышала, то сознательно отмахивалась. На голове бигуди! Металлические! Делающие её похожей на самку дикобраза. Халат байковый до пят. Тёплый! Зараза! А дети спят, не пойми в чём. А главное взгляд. Вымороженный. Злой. Бездушный.

– Как поссссмели? Правила поззззабыли?! Так я напомню! До утра в углу стоять будете!

Я смотрела на надвигающуюся на нас тётку, которая по моему предположению должна была выполнять функции разве что няни. Спит рядом с девочками – значит должна контролировать, присматривать. Но контролировать не значит запрещать малейшие действия. А здесь в туалет нельзя, воды нельзя. Нормально? Мира бледная, словно покинувшая этот мир душа, дрожала и пятилась назад. Ну, знаете! Это уже перебор. Детей запугивать я не позволю!

Расправив тощие плечи под груботканой сорочкой, я сделала твёрдый шаг вперёд, навстречу наступающей громиле, тормозя её наступление. В душе я оставалась взрослой тёткой, которая, если верить уважаемому, знакомому со школьной скамьи поэту Некрасову, характеризующего русских женщин, коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт. А тут по меркам Николая Алексеевича вот вообще не препятствие! Ни конь на дыбы не встаёт, пожарища тоже не наблюдается, подумаешь разбуженная среди ночи злая бабёнка. Справлюсь!

– Мне представиться в постели нужно было? Помереть?! Кто за это бы ответил? С кого спросили бы? С вас? Вы уверены, что нашли бы подходящий ответ? И никаких стояний до утра по углам! И вообще, почему такая холодина в спальне? Ведь начальство у вас есть? Попечительский совет? Вопрос там поднять о правомерности такого отношения к вверенным вам детям?