Улицы воинской славы Воронежа и Воронежской области

– Вот и я говорю, много. Они, видишь, зубами вцепились, потому что если мы Мелитополь возьмём – считай, дорога на Крым открыта. В общем, так, слушай задачу. Со своим взводом выдвинешься вперёд. Задержишь немцев, прикроешь наш отход. Иначе всех накроют. А мне людей беречь нужно, и так мало осталось. Справишься, сержант?

– Постараюсь, товарищ капитан.

– Вот-вот, постарайся. Немецкие танкисты тебя уже боятся. Говорят, если Новиков в обороне с гранатами, мы воевать не пойдём.

– Хорошо бы их лётчики ещё так говорили, товарищ капитан.

– Будут, будут говорить, Новиков. Если гранату до них добросишь. Вот изобретут гранату против «юнкерсов» – тебе первому дадут кинуть.

И капитан похлопал Сергея по плечу.

– Не подведи, сержант. На тебя вся надежда.

– Так точно, товарищ капитан.

Выполняя приказ, сержант Новиков действовал грамотно и хладнокровно. Воевал не числом, а уменьем. Автоматчики его взвода меняли позиции, незаметно перемещаясь между домами и развалинами. Немцам казалось, что по ним стреляет полгорода. И хотя у них был приказ: под страхом смерти не отдавать ни одного дома, фашисты отступили. Батальон избежал потерь, перегруппировался и успешно продолжил наступление. А уже на следующий день Мелитополь был взят. Командир полка гвардии подполковник Георгий Степанович Иванищев представил Новикова к высшей награде.

А сам сержант во время передышки рассказывал боевым товарищам:

– Авиазавод, на котором я работал, осенью 41-го эвакуировали. Пожили мы ещё в Воронеже, а потом уехали в свою родную Петровку. Работал я там в колхозе. Как-то раз слышу, ребятня бежит: «Серёжка! Серёжка! Там на поле самолёт приземлился!» Ну, все ж знали, что я на авиационном работал. То есть у нас в селе я был, ну, как Чкалов для всей страны. Побежали мы на поле, а там Ил-2, родной, воронежский, я же их тоже собирал! Ну, думаю, Петрович слово сдержал, договорился с испытателями. В шутку, конечно, подумал, несерьёзно. Мы штурмовик этот всю ночь ремонтировали. Кострами подсвечивали. А мне же на заводе интересно было, я много смотрел, спрашивал. В общем, знаю немного, что в самолёте где завинчено и как прикручено. Вот и помог лётчику. Сергей его звали, как и меня. Только постарше он был. «Ну, тёзка, – говорит лётчик, – спасибо тебе. Без тебя я бы не справился. Садись, как говорится, прокачу!» И показывает в сторону кабины. Я ушам своим не поверил. Неужели, думаю, сейчас это всё и случится? Увижу землю свою родную, как её птицы видят! Эх, и везучий я человек! Тут опять бежит ребятня и кричит: «Серёжка! Серёжка! Председатель сказал, тебе в сельсовет повестка пришла. Сказал, пусть срочно домой летит». Так вот я и полетел.

Тут сержант Новиков немного грустно улыбнулся и развёл руками. Бойцы его взвода крепко спали.

Через десять дней Герой Советского Союза сержант Сергей Новиков в жестоком бою получил смертельное ранение в голову. Ему было 18 лет.

10 дней до конца войны

Шендриков Николай Степанович

(14 декабря 1921 – 29 апреля 1945)

Родился в селе Меловатка Воронежской области.

Работал на Воронежском авиационном заводе.

Гвардии младший лейтенант, командир взвода 1-го танкового батальона 53-й гвардейской танковой бригады.

Герой Советского Союза.

Улица Шендрикова (г. Воронеж)

Вероломно вторгаясь в Советский Союз, фашисты рассчитывали войти в Москву через три месяца. Как они это себе представляли?

Москва вычищена до блеска, сверкает на солнце вымытыми стёклами, добродушные нарядные москвичи с цветами и портретами немецких солдат радостно встречают колонны непобедимой немецкой бронетехники. Сбривший по такому случаю усы Сталин спускается с Мавзолея и вручает немецким генералам ключи от города, хлеб-соль и по матрёшке каждому.

Или так: немцы входят в Москву, но город встречает их тишиной. Город пуст, покинут людьми и животными. Здесь нет ни крошки еды, ни капли воды. Продукты вывезены, водопроводы отравлены. Нечем топить дома, москвичи сожгли весь уголь и дрова. Но немцы всё равно нагло ухмыляются: помня неудачу Наполеона, колбасу, пиво и топливо они притащили с собой.

Или так: несмотря ни на что, Красная армия и весь советский народ сражаются за Москву до последнего…

Хотя сейчас уже не важно, что рисовало фашистам их больное воображение 1 408 дней назад. Сейчас они своими глазами видят ту же картину – только наоборот. Красная армия ведёт бои на улицах Берлина. Шаг за шагом круша на своём пути остатки того, что называло себя великим Третьим Рейхом. Тем самым Третьим Рейхом, который шутя растоптал всю Европу и занёс свой кованый сапог над русской землёй. Но как занёс, так и вылетел из этого сапога уже по частям.

Сейчас, в конце апреля 1945 года, Берлин выглядит непривычно. Дома с выбитыми окнами и покорёженными рамами, дома в огне и дыму, дома, от которых остались только стены или только воспоминания. Улицы завалены битым кирпичом, кусками бетона и железа, разбитой мебелью. Повсюду видны остатки сожжённой и взорванной немецкой техники, остовы грузовых и легковых автомобилей. Много искорёженных прямыми попаданиями зенитных орудий. Безжизненные трамваи с рекламой по бокам, изрешеченные осколками, остановились не на остановках. Das Ende. Конец.

Но агония Берлина была долгой и мучительной. Город оборонялся, и фундамент этой обороны обеспечивали огневые узлы. Их фашисты устраивали с присущей им зловещей изобретательностью: выбирали монументальный дом, под его стены глубоко вкапывали тяжёлые танки, маскировали их будками и киосками. Из окон первого этажа выглядывали в ожидании лёгкой добычи жерла противотанковых пушек. Выше, до самой крыши – пулемёты. В развалинах и подвалах прятались истребители танков, вооружённые фаустпатронами. В глубине дворов располагались миномётные батареи. Улицу перегораживали баррикадой. Обойти такой оборонительный узел невозможно. Сразу попадёшь под перекрёстный огонь соседнего узла и того, который обходишь. Остаётся одно – штурмовать в лоб. В общем, дойти до Берлина было ещё не всё. Надо было в этом Берлине выжить и победить.

Танки 53-й танковой бригады двигались по Кайзераллее к парку Тиргартен для выполнения боевой задачи: на 29 апреля был назначен общий штурм мощнейшей берлинской группировки, сконцентрированной в этом районе. Вечером 28 апреля в 100 метрах от пересечения Кайзераллее с Гинденбургштрассе танкисты вынуждены были остановить движение. Немцы перегородили всю улицу сверхтяжёлой баррикадой. Сбили из брёвен кубы со стороной три метра. Заполнили их каменными валунами, железобетонными плитами, битым кирпичом. Потом навалили сверху земли и плотно утрамбовали. Такие кубы стояли поперёк улицы в четыре ряда. За баррикадой устроили мощную огневую точку из вкопанных «тигров» и противотанковых орудий. И затаились, наблюдая: что будут делать русские?

А русские сначала попробовали разбить сооружение выстрелами самоходных артиллерийских орудий. Не получилось. Тогда выдвинули на прямую наводку батарею особой мощности: две 203-мм гаубицы. Тут дело пошло. Бетонобойные снаряды пробивали брёвна, кромсали бетон. Но чтобы пробить следующий ряд, нужно было расчистить то, что осталось от предыдущего. Иначе снаряд попадал в завал и взрывался раньше времени. Расчисткой под непрерывным огнём немцев занимались сапёры и автоматчики. Освободят завал, и снова бьёт артиллерия. Снова сапёры рискуют жизнью. И так всю ночь до утра. Когда забрезжил рассвет, немцы увидели, что в их бастионе образовался проход. Шириною для одного или двух танков. Только в конце этого прохода оставался не до конца разбитый куб. И тут гаубицы прекратили огонь. Возможно, кончились снаряды. Фашисты почувствовали облегчение.

И зря. В группе советской бронетехники взревела мотором «тридцатьчетвёрка». Знаменитый русский танк дёрнулся с места и, разогнавшись, точно вошёл в проделанный за ночь коридор. Три десятка тонн брони и металла врезались в оставшееся бетонное препятствие и пробили его. Танк вырвался на свободу на той стороне Кайзераллее и сразу стал лёгкой добычей фашистов. Он был подбит двумя противотанковыми снарядами и загорелся. Но всё равно двинулся вперёд, раздавил противотанковую пушку и только после этого замер навсегда.

Вслед за первым танком в образовавшийся пролом вошли остальные. Они расстреляли три закопанных «тигра», уничтожили противотанковую батарею и пошли дальше – добивать фашистского зверя. Только один экипаж остался, чтобы сбить пламя с «тридцатьчетвёрки» и вытащить тело механика-водителя.

В танке, который таранил заграждение, был только один танкист. Командир танкового взвода младший лейтенант Шендриков Николай Степанович двадцати трёх лет.

Когда наступил рассвет 29 апреля, он вместе с командиром 1-го батальона капитаном Ивушкиным подошёл к танку командира 53-й танковой бригады генерал-майора Архипова.

– Почему гаубицы не работают по баррикаде, Василий Сергеевич? – спросил Ивушкин.

– Кончились бетонобойные снаряды. Продвижение задерживается, – ответил Архипов, – а через час мы кровь из носу должны быть в районе парка Тиргартен…

– Могу попробовать пробить танком, – предложил Шендриков.

– А пробьёшь? – спросил молодого лейтенанта генерал-майор.

– Не уверен, – ответил Шендриков, – но попробовать надо.

– Если пробьёшь и выскочишь на той стороне, – сказал Ивушкин, – ничего не успеешь сделать. они тебя подожгут.

– Знаю, – кивнул Шендриков, – поэтому пойду один. Я ведь начинал механиком-водителем.

И последний раз в жизни улыбнулся. Взревел мотор «тридцатьчетвёрки»…

Воины в поле

Седов Женя

(1928 – 28 мая 1943)

Родился в селе Залиман Богучарского района Воронежской области. Прошёл курсы минёров. В 15 лет разминировал 2 005 мин.

Улица Жени Седова (г. Богучар)

В это тёплое майское утро 1943 года её сын уходил. Небольшая, ладно скроенная фигурка становилась всё меньше. Мама даже не заметила, как быстро походка сына из детской стала мужской. Вспомнила его первые шаги: она тогда так обрадовалась, как будто это не её малыш, а само счастье шагнуло навстречу. Мальчик рос, и материнское сердце выучило все его походки. Вот он идёт свободно и легко, только что не летит – значит, что-то хорошее приключилось, хочет с ней поделиться. Вот шагает рядом с отцом – оба спокойные, уверенные, рука в руке, жизнь в жизни. А это к друзьям собирается – бегом, всё бегом, а то не успеет к своим шалопаям, без него набедокурят. Теперь еле ноги передвигает, приближаться не хочет – это натворил что-нибудь. А вот тоже еле ноги передвигает, но на другой манер – весь день где-то пропадал, очень кушать хочет. Эту его походку она не видит, но больше всего любит: сейчас подойдёт, обнимет сзади за плечи, поцелует легко в платок, скажет: «Как же я люблю тебя, мамочка».

Теперь каждое утро провожает его, а на сердце кошки скребут – рано ведь ещё, пятнадцать лет всего мальчишке. Когда пришёл первый раз и сказал: «Мама, я записался в школу минёров, поедем с ребятами на курсы в Россошь», она даже не поняла, что он собрался минировать? Война наворотила бед и ушла с их земли – неужели может так быть, что она опять вернётся? Только когда он сказал, что не минировать, а разминировать, она стала в дверях: «Не пущу!»

Тогда он сел спокойно на лавку у стола и сказал:

– Мама, посмотри, что вокруг творится. Мы живём на минном поле. Фашисты, уходя, всё заминировали. В сёлах не жизнь, а сплошной ужас. Ни в лес, ни в поле шагу ступить нельзя – на куски разорвёт. А эти подлые итальянские мины, раскрашенные под детские игрушки? Если где взрыв – ребятишки стремглав домой несутся, чтобы матери знали: не их ребёнок подорвался, сегодня беда мимо прошла. Но главное ты сама понимаешь – как весной сеять будем? А не посеем – с голода помрём. Обидно будет: войну пережили, а тут… Немцы сеяли смерть, мы будем сеять хлеб. Поработаем, и минные поля снова станут пшеничными.

Она отпустила. Даже сама сказала: «Иди, сынок, с Богом».

Потом был выход на первое разминирование. Он в то утро завтракал плохо, сидел за столом белее мела. Поцеловал в щёку, ушёл. Она места себе не находила, весь день как в тумане. Ноги ватные, руки не слушаются. Вернулся под вечер: грязный, усталый, а глаза счастливые.

«Мам, восемь мин! А всего с ребятами больше ста!» Она смотрела, как он с аппетитом ест, и думала: «Хоть бы завтра их не пустили».

Пустили. И завтра, и послезавтра, и каждый день. Хорошо, что с ними был Ильгов. Он только что прибыл из госпиталя после тяжёлого ранения. На фронте считался асом по разминированию. Все матери на него молились. Мальчишки выживали на минных полях только благодаря его урокам. Сын даже рассказывать стал:

– Знаешь, мам, у нас миноискателей нет пока. Так что сделали щупы из чего придётся – техники разбитой вокруг сколько хочешь. Идёшь по полю, протыкаешь землю. Чуешь, упёрся во что-то твёрдое. Дальше ошибаться нельзя: это в школе двойки не взрываются. Садишься на корточки, шаришь руками, щупаешь каждую горсть, ищешь – не тянется ли от мины проволочка или шнурок. Только потом можно её поднимать. Ага, противопехотная. Значит, внутри примерно триста шариков. Если взорвётся, никто про тебя не скажет: «У него в голове шариков не хватает».

У неё холодеет внутри, а сын спокойно, как о будничной работе, продолжает рассказывать:

– Дальше всё просто. Сбоку от взрывателя есть отверстие для предохранительной чеки. Вставляем в него гвоздик, и дело в шляпе – мина безопасная. Так что не волнуйся, мама.

Так он её успокаивал. И радовался – в иной день удавалось «снимать» по нескольку десятков мин каждому. Тогда как по норме минёру полагалось обезвреживать не больше двенадцати мин в день. А они как-то раз на поле у села Филоново всем нормам вопреки разминировали по сто мин на человека! Правда, те мины были поставлены зимой под снег, а когда снег растаял, они оказались наверху и были хорошо видны. С минами, зарытыми в землю, дело обстояло намного хуже, и разминировать приходилось медленно. Работали от рассвета и до заката, уставали жутко, но никогда не унывали – всегда были весёлые и жизнерадостные.

А потом, как обухом по голове, пришла первая смерть. Мальчишки говорили, что это от усталости. Уже после обеда от жуткого напряжения пальцы начинает сводить судорогой, в глазах мутнеет – становишься как старик. Было бы хоть питание хорошее, а так… В оккупации полгода впроголодь, и сейчас на похлёбке да на мякинном хлебе. А работа адова. Откуда взять силы? И начались ошибки. Подорвался на мине Жора Зайцев. Она помнила, как билась от горя и безутешно рыдала его мать. Две недели назад Юре Близнюкову гранатой ноги оторвало. Сын рассказал ей потом, как всё произошло. В лесу, где было много убитых наших и итальянских солдат, Юрка нашёл неразорвавшиеся гранаты. Обычно они такие гранаты расстреливали из винтовок. Но эти притаились в кустах, их нужно было сначала вынести на видное место и потом расстрелять. Вот Юрка и понёс. Нечаянно рукавом зацепился за куст, одна граната выскользнула и взорвалась. Как он полз, оставляя за остатками ног кровавые полосы, как пальцами в землю впивался и рычал от боли – невозможно было смотреть.

После этих трагедий ещё страшнее стало каждое утро провожать сына на разминирование. Вот и сейчас он уходит, а под сердцем, там, где выносила его, снова поселяется старая нежеланная гостья. И не выгнать её, и дверь перед ней ни на какой замок не запереть. Материнская боль, которая измучила, изорвала сердца миллионов наших матерей, проводивших своих детей на войну. В святой этой боли не поставить точку, в ней одни чёрные вопросительные знаки. «Где ты, сынок, в окопе, в атаке? Есть ли кто рядом, чтобы помочь, вытащить, спасти? Дождусь ли? И нет его ближе, такого далёкого. Прости меня, родной, может, когда и поругала тебя, так не со зла…»

В окно увидела соседского Петьку. Неужто к ней бежит? Сердце захолонуло, пусто сделалось внутри, как провалилось всё куда-то.

– Тётя Маша, на залиманском лугу Женька ваш подорвался.

Когда бежала к сыну, только одна мысль билась – может, живой, только раненый, ведь всякое бывает, не может с ним ничего случиться, всё будет у нас хорошо.

Прибежала. Стоят все, низко головы опустили. Хотела пройти к нему, помочь ведь нужно, перевязать, до больницы добраться скорее. Председатель встал на пути:

– Нельзя тебе дальше, Мария Ивановна. Не ходи. Нет больше Женьки.

И когда она от страшного горя упала на землю и завыла, он как будто для себя сказал: «Там второй взрыватель был. Женя мину собой накрыл, чтобы ребят спасти».

Фронтовая семья

Вайцеховский Михаил Емельянович

(2 апреля 1896 – 23 февраля 1942)

Родился в деревне Денисенки Витебской губернии.

Командир Воронежского добровольческого коммунистического полка.

Улица Вайцеховского (г. Воронеж)

Интересно устроен наш мир. Вода запоминает информацию. Листья превращают энергию солнечных лучей в энергию для живых существ, в том числе и для нас. Мягкий, податливый графит, из которого сделаны карандаши, под огромным давлением и при гигантской температуре превращается в самый твёрдый материал на земле – алмаз. На войне под давлением невыносимых испытаний и смертельной опасности никогда раньше не знавшие друг друга люди становятся фронтовой семьей.

Раненый красноармеец, теряя силы и кровь, под пулями и минами вытаскивает с поля боя своего товарища. Выходящие из окружения бойцы, по колено в болотной трясине, съедаемые мошкой, которая чёрными пятнами облепляет раны, голодные и смертельно уставшие, всё равно будут нести своего с перебитыми ногами командира. Будут нести и тогда, когда он прикажет им его бросить. Фронтовая семья – наши своих не бросают.

На поле боя подбит танк. В нём раненные осколками брони танкисты. Если при попадании снаряда в танк броня не пробивается, снаряд взрывается снаружи. Сила взрыва разрушает внутреннюю поверхность брони, и тысячи отколовшихся осколков мечутся в крохотном пространстве танка, истязая танкистов. И нет места опаснее, чем рядом с подбитым танком, – оно уже пристреляно. Но ближайший танк на полной скорости подъезжает к подбитому. Резко тормозит. Из танка выскакивает башенный стрелок. Он знает, что у него в запасе короткие несколько секунд. Немецкий артиллерист уже подносит снаряд к противотанковой пушке. Осталось только зарядить и выстрелить. Танкист срывает буксировочный трос, тянет его, пригибаясь под пулями, и цепляет подбитый танк. Изо всех сил бежит обратно. Уже захлопывая люк, слышит и чувствует взрыв снаряда. Испытывая буксирный трос на разрыв, танк вывозит подбитую машину с поля боя и спасает танкистов. Фронтовая семья – прочнее брони.

Раненый лётчик с трудом сажает свой горящий штурмовик на пшеничное поле. Это территория врага. Бронетранспортёр с фашистскими автоматчиками направляется в сторону самолёта, чтобы захватить лётчика. Над полем кружит напарник раненого пилота. Он видит приближающихся немцев, но всё равно принимает решение и идёт на посадку. Два самолёта на поле рядом. Фашисты на ходу открывают огонь. Лётчик вытаскивает раненого товарища из горящего самолёта. Фашисты всё ближе. Пули свистят над головами, сбивают пшеничные колосья. Здесь одновременно пахнет деревенским детством и смертью. У раненого лётчика перебита нога. Большая потеря крови. Он, как может, прыгает на уцелевшей, чтобы успеть. Шансов выжить немного, фашисты всё ближе. Вот оба лётчика уже в кабине. Тесно, никак не могут сдвинуть фонарь. Короткий разбег и взлёт. Немецкий бронетранспортёр останавливается, из него выскакивают автоматчики и беспорядочно стреляют в воздух. После приземления механик насчитает сорок семь пулевых отверстий. Оба лётчика только улыбнутся в ответ. Фронтовая семья – это крылья твои.

Два артиллериста сидят у своей 76-мм пушки и неторопливо беседуют. Они воюют вместе уже давно, больше трёх месяцев. Тот, что постарше, рассказывает о своих пяти ребятишках и как он до войны возился с ними по выходным. Артиллерист помоложе спокойно слушает и улыбается, когда смешно. На передовой затишье. Немцы ведут неприцельный беспокоящий огонь из миномётов. Одна мина звучит не так, как при недолёте или перелёте. Тот, что постарше, понимает это первым и сталкивает молодого в щель. Сам тоже прыгает, но не успевает. Фронтовая семья – на всю жизнь, даже если этой жизни осталась минута.

До места назначения было ехать ещё сутки, когда налетели «юнкерсы» и начали бомбардировку поезда с красными крестами на крышах вагонов. Первым споткнулся о взрыв бомбы и сошёл с рельсов паровоз. Несколько вагонов загорелись. Раненые выбираются, как могут. Неходячих стараются вынести на руках. «Юнкерсы» идут на второй заход. На третий. Хладнокровно делают свою адскую работу – уничтожают санитарный поезд. Бомбы у них закончились, но расстрелять беззащитных людей ещё есть чем. Два тяжелораненых моряка из предпоследнего вагона воевали на одном эсминце, изуродованы осколками одного и того же снаряда. Первый, с трудом передвигаясь, закрывает своим телом второго. Второй выживет, после войны будет учиться, много работать, станет директором завода. Когда его будут спрашивать о войне, он не сможет вспомнить ничего, кроме лица того, первого, когда его прошивала очередь из авиационного пулемёта. Фронтовая семья – не просто слова. Они написаны кровью убитых, выгрызены зубами тяжелораненых, вымыты слезами скорбящих и выбиты сердцами оставшихся в живых.

У полковника Михаила Вайцеховского – славное боевое прошлое. Ещё в Первую мировую его за храбрость наградили именным пистолетом от царя Николая II с надписью «Доблестнейшему из моих сынов. Николай». В Гражданскую он командовал ротой, полком, бригадой. Награждён именным пистолетом от Климента Ворошилова. Трижды награждён орденом Красного Знамени. С 1939 года жил в Воронеже. Здесь в начале Великой Отечественной войны был назначен командиром Воронежского добровольческого коммунистического полка. После разгрома немцев под Москвой полк, наступая в передовых рядах 1-й гвардейской стрелковой дивизии, продвинулся вперёд на 160 километров. Были освобождены более трёхсот деревень, сёл и городов. Уничтожено большое количество живой силы и техники гитлеровских захватчиков.

Наступил февраль 1942 года. Воронежский добровольческий полк вёл тяжелейшие бои за село Лески. Населённый пункт обороняли крупные силы врага. Местность была на редкость выгодной для немцев. Наши части не имели возможности совершить обходной манёвр.

Враг прекрасно понимал, какие преимущества получили бы русские, овладев Лесками, и был готов упорно обороняться.

Атака за атакой накатывалась на позиции фашистов, и каждый раз батальоны с потерями отходили обратно. 21 февраля на командный пункт полка прибыл командир дивизии генерал-майор Руссиянов.

– Вот что, Михаил Емельянович, – сказал он, пожав руку Вайцеховскому, – приказом командующего армией ты назначен командиром 18-й дивизии. Поздравляю с повышением. Сдавай дела и немедленно отправляйся на новое место.

– Спасибо, Иван Никитич, – ответил Вайцеховский. – Разрешите до завтра остаться в расположении полка? Хочу со своими взять Лески.

– Разрешаю, – кивнул Руссиянов.

Генерал без слов понял – командир полка не хотел в тяжёлую минуту бросать своих. За эти полгода смертельных боёв полк стал для него семьёй.

На следующий день по дороге на наблюдательный пункт Михаил Вайцеховский попал под обстрел и был тяжело ранен осколками мины в живот. Несмотря на усилия врачей, 23 февраля 1942 года полковника Вайцеховского не стало.

Первый бой

Чеботарёв Дмитрий Фёдорович

(1920 – 6 июля 1943)

Родился в Воронеже. После окончания школы работал в паровозном депо станции «Воронеж-2».

Гвардии младший сержант 212-го гвардейского стрелкового полка. Наводчик 45-мм пушки.

Герой Советского Союза.

Улица Чеботарёва (г. Воронеж)

Пушка 45-го калибра погибла на этой войне. Своими искорёженными металлическими руками-станинами она всё ещё держалась за землю, которую защищала. Ствол её, надломленный, смотрел вверх, как будто ждал чего-то от неба. Но неба не было. Вместо неба осталась беспросветная чёрная гарь только что ушедшего отсюда боя. Вокруг погибшей пушки разбросаны её артиллеристы. Вот в забытьи стонет подносчик снарядов Боря Капсудин, 19-летний парень из Биробиджана. Так и упал на ящик, из которого брал очередной снаряд, когда очередь курсового танкового пулемёта прошила ему спину. Его уже перевязывают две санитарки. А полчаса назад здесь всё было по-другому.