Вольный лекарь. Ученик. Том 1

— Сколько же опасностей в пути, — выдохнула Меланья. Мы стояли рядом и слушали наставления смотрителя. — Я уже жалею, что мы выехали из Жданово. Нам там очень хорошо жилось. Если бы не я, сейчас бы батюшка был здоров, — еле слышно добавила она и бросила затравленный взгляд в сторону повозки, где находился старший Федоров.

— Ты-то здесь при чем? — спросил я.

— Ведь это я два года просила, чтобы мы переехали жить в Петербург. Наслушалась свою гувернантку Софью. Она же оттуда, и все про балы, про приемы, про званые ужины мне рассказывала. Говорила, что нет лучше города на земле, чем Петербург. Говорила, как все наряжаются, какие там носят шляпки и туфельки. Какие гулянья устраивают на большие праздники. А у нас в Жданово — скукота смертная. Вот я и канючила, чтобы всей семьей в большой город перебрались. Дура я, дура, — она покачала головой, и я заметил, как по ее щеке скатилась слезинка.

— Ты ни в чем не виновата, ведь хотела как лучше, — твердо сказал я. — А разбойники, мошенники и прочая чернота везде есть. Уверен, что в твоем Жданово такие люди тоже имеются.

Девушка смахнула слезы, повязала на голову платок и, слабо улыбнувшись мне, направилась к повозке. В это время смотритель закончил свою речь и отошел в сторону, пропуская повозки к воротам.

Со двора почтовой станции выехали не только мы, а еще два экипажа, именуемых каретами, и трое всадников. Всадники умчались тотчас, за ними исчезли вдали кареты с закрытыми кузовами и рессорами, которые делали их куда более мягкими, чем повозки.

Едва Горюновка скрылась вдали, мы поняли, о чем предупреждал смотритель. Дорога шла вниз с холма, по левую сторону от нее было болото, а по правую — чахлый лесок.

После дождей вода в болоте поднялась и добралась до дороги, отчего та размокла и превратилась в непролазную жижу.

— Что сидишь? — толкнул меня в бок Ерофей. — Вставай и тяни лошадей за уздцы. Не видишь — застряли.

Лошади хрипели, упираясь копытами в скользкую жижу, и с трудом тянули повозку, колеса которой тоже затягивала тяжелая вязкая смесь. Я спрыгнул с повозки и чуть не свалился. Ноги разъехались в разные стороны на глинистой грязи.

Придерживаясь за круп Пепельной, я добрался до уздечек и, схватившись за них потянул за собой. Лошади тоже оживились и засучили ногами, поднимая фонтан брызг.

— Ты чего делаешь?! — спасаясь рукавом от грязи, летящей в лицо, прокричал Ерофей. — Не видишь, что ли? Лучше иди взад и толкай повозку.

Я с завистью посмотрел вслед Федоровым, которые уже проехали этот участок дороги и теперь поднимались на огромный пологий холм. У них каждую повозку тащила тройка тяжеловозов, нашим лошаденкам до них ой как далеко.

Я обошел повозку и уперся в нее всем телом. Колеса повозки зарылись настолько, что грязь доходила почти до оси. Размокшая земля прилипла к ободьям, прочно удерживая их. Я уже было подумал, что нам самим не выбраться и придется ждать помощи от Федоровых, которые уже остановились, наблюдая за нами, но тут Гнедая взревела и с силой дернула повозку. Колеса выскочили из ловушки и покатились дальше.

Когда опасный участок остался позади, я догнал повозку и запрыгнул на скамью рядом с Ерофеем.

— Надо было сразу так сделать и не мучиться, — с довольным видом сказал лекарь.

— Я здесь ни при чем. От меня толку мало было. Сам постояно поскальзывался и цеплялся за борта, — пояснил я, думая, что он имеет в виду мою помощь в толкании повозки.

— Я не про тебя. От такой оглобли, как ты, толку совсем мало, — он бросил на меня неприязненный взгляд. — Я об этом.

Ерофей вытащил из-под ног железный прут с тремя изогнутыми гвоздями на конце.

— Купил в Красногорье, чтобы от волков отбиваться, но и здесь пригодился.

И тут до меня дошло. Гнедая не просто так взревела и дернула повозку. Она спасалась от ударов шипастым прутом этого изверга. Я бросил взгляд на бедное животное и увидел несколько кровавых следов на крупе и спине.

Внутри я весь сжался как пружина, пытаясь унять разгорающуюся ярость. Взять бы прут и отходить по спине этого подонка!

Когда мы добрались до Федоровых, они предложили остановиться, чтобы дать отдых лошадям. Мы согласились.

Я вызвался отпустить лошадей пастись, ведь здесь было гораздо больше свежей травки, но сначала подошел к Гнедой, у которой от глаз вниз по морде пролегли тропинки слез, и нарисовал на ее шее руну. Она поможет заживлению и успокоит.

Едва руна вспыхнула и пропала, из груди Гнедой появился светящийся шар и полетел в меня. Вот она, достойная благодарность за помощь.

— Степа, я тебе книгу подобрала, — ко мне подошла Меланья. — Думаю, тебе понравится.

— Пуш-кин, — прочитал я по слогам название на обложке. — Военное дело? Про пушки?

"Вот такая литература по мне", — подумал я и, оживившись, принялся перелистывать странички

— Про какие еще пушки? — весело рассмеялась девушка. — Нет здесь никаких пушек. Это Пушкин. Писатель такой. В этой книге написаны все его сказки.

— Сказки? — разочарованно протянул я. — Это ведь для детей.

— Вот когда сказки осилишь, я тебе что-нибудь посерьезнее дам. Фонвизина или Достоевского, — пообещала она.

— О чем они пишут? О сражениях и войнах?

— Нет. Таких книг у меня совсем нет, зато есть Ломоносов, — она будто даже расстроилась.

— Ладно. Почитаю пока сказки, — я зажал книгу подмышкой.

Примерно через час мы продолжили путь и без особых проблем добрались до следующей почтовой станции, находящейся у самой дороги. Вдалеке сквозь голые ветви деревьев виднелась небольшая деревенька. Уверен, что летом, когда все зарастет травой и появятся листья на кустах и деревьях, ее совсем не увидишь.

Станция напоминала ту, в которой мы уже были. Правда, народу здесь оказалось еще больше, поэтому не только мне, но и Ерофею места не досталось, а также братьям Федоровым. Им с трудом удалось уговорить смотрителя положить отца и сестру в его личный кабинет.

После ужина, который Ерофей соизволил оплатить, я приступил к чтению. Буквы складывались в слова с большим трудом. Первое время я даже не понимал смысла написанного, но уже через полчаса привык и с удовольствием прочел сказку о рыбаке.

— Как успехи? — ко мне подсела Меланья.

— Все отлично. Прочел первую сказку, — с довольным видом ответил я.

— И как тебе?

— Интересно и поучительно. Но и бабку я понимаю.

— В каком смысле? — удивилась девушка.

— Если за тридцать лет и три года старик ничего не заимел, кроме землянки и дырявого корыта, то ее тоже не стоит винить.

— Интересно рассуждаешь, — она с интересом смотрела на меня. — Буду ждать твоего мнения насчет остальных сказок.

Я кивнул и тут заметил на лбу девушки темное пятно. Нет, это была не грязь, а зарождающаяся боль, которая пока не превратилась в сущность.

— Что ты так на меня смотришь? — девушка зарделась и потупила взор.

— У тебя голова болит? — уточнил я, вглядываясь в пятно с черным сгустком внутри.

Из памяти Степана я знал, что эта болезнь готовится «ударить с силой», накопив достаточно энергии.

— Да, немного, — она помяла висок. — Откуда ты знаешь?

— Дай сюда руку, — велел я, проигнорировав ее вопрос.

Она нерешительно протянула руку и, следя за тем, как я начал водить пальцем по ладони, осторожно спросила:

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь помочь, а то скоро голову от подушки не сможешь оторвать, — пояснил я.

Когда руна вспыхнула, темное пятно исчезло, а ко мне поплыл солнечный шар.

— Так странно, — Меланья снова прикоснулась к виску. — Уже не болит… А-а-а, я поняла! — расплылась она в улыбке. — Я читала про такое. Это восточная медицина, да? Ты нажимал на энергетические точки, которые связаны с определенными органами?

— Можно и так сказать, — кивнул я и, желая поскорее прекратить ненужные вопросы, посмотрел на часы, висящие под потолком. — Пора спать. Дядька сказал, что до следующей станции самый долгий путь. Может, даже придется у дороги переночевать.

— Ты прав. Пойду, лягу. Кстати, батюшке стало немного лучше. По крайней мере он уже не так сильно стонет и даже похлебал супчика.

— Хорошо. Я рад. Уверен, рана скоро заживет.

Девушка попрощалась и прошла в кабинет смотрителя, я же вышел на улицу и, запахнувшись в тулуп, двинулся к навесу с повозками. Ерофей уже храпел, с головой закутавшись в одеяло.

Опустившись на свою скамью, провел пальцем по ладони, и полутьму озарил яркий свет, видимый лишь мне. Второй символ был намного тусклее, а третий вовсе не появился. Но я был рад и этому, ведь теперь мне точно хватит энергии, чтобы изобразить руну «Исцеления».

Утром к удивлению я проснулся раньше Ерофея и, выбравшись из повозки, побрел к дому. В зале было пустынно, только со стороны кухни доносились голоса и звяканье посуды. Заглянув в кабинет смотрителя, увидел, что Меланья спит на диване, укрывшись своим пуховым платком, а старик Федоров лежит, уставившись в потолок.

— Заходи, Степа, — прошептал он и махнул рукой, увидев меня в дверях.

Он с трудом сел, опустив ноги, тут же схватился за бок и сморщился от боли.

— Вчера было лучше, а сегодня опять что-то все заныло и заболело, — пожаловался он, по-прежнему говоря шепотом, чтобы не разбудить дочь. — В дороге, наверное, растрясло.

— Может быть, — ответил я, хотя прекрасно понимал, что рана заболела потому, что руна перестала действовать, а собственных сил организма было недостаточно, чтобы справиться с ранением.

На этот раз мне не надо было просить дать руку, он сам ее протянул. Я заметил в глазах мужчины надежду. Получается, что я — единственный, кто хоть немного, но помог ему.

— Все получится, — еле слышно сказал я сам себе и, затаив дыхание, принялся рисовать.

Первая линия — символ жизненной оси, получилась идеальной: широкая и яркая. Две плавные линии тоже получились хорошо, но уже не такие «заряженные», как первая. Ну что ж, остался круг — символ жизненной энергии. Если не смогу сразу вылечить, то заглушу воспаление и помогу тканям быстрее восстановиться, ведь руна не такая уж сильная, и в сложных ситуациях не всегда полностью излечивает.

Я уже положил палец на область между линиями, как вдруг дверь открылась, и послышался возмущенный голос:

— Не понял. А ты какого лешего здесь делаешь?!

Глава 10

Мы со стариком Федоровым резко повернулись к двери и увидели Ерофея. Тот стоял на пороге и буравил меня взглядом.

Я понимал, что, если сейчас не закончу руну, энергия потратится зря, поэтому снова опустил голову и нарисовал последний знак руны «Исцеления» — символ жизненной энергии.

Руна вспыхнула и пропала.

— Он что, жалуется на меня? Решил сор из избы вынести? — продолжал Ерофей, обращаясь к замершему мужчине, и энергично приблизился к нам. — Имейте в виду, я его с малолетства…

— Да тише ты, — шикнул на него старик и указал на спящую дочь. — Утомилась Меланья. Пусть отдыхает.

Лекарь с раздражением выдохнул, но дальше говорил, понизив голос.

— Вы на его слова внимания не обращайте. Ему лишь бы языком почесать, — криво усмехнувшись, проговорил лекарь и ткнул меня в плечо. — Ты что здесь делаешь?

— Просто заглянул спросить о здоровье, — ответил я, бросив на старика предостерегающий взгляд.

Тот еле заметно кивнул и приложил руку к больному боку. Явно что-то ощущал. Но, судя по тому, что яркий шар не появился из его груди, рана еще не зажила. В общем, я на это и не рассчитывал. Руна «Исцеления» довольно слабая по сравнению с другими, но при нынешнем уровне энергии она — лучшее, что я могу использовать при лечении.

— Раз уж я здесь, может, проведу осмотр? — предложил Ерофей и вытащил бутылек с настойкой из кармана. — У меня все с собой.

— Не сейчас. После завтрака, — выдавил Федоров, вновь лег на лежанку и укрылся своим тулупом.

— Хорошо, как скажете, — лекарь пожал плечами и подтолкнул меня к двери.

Как только вышли в общий зал, Ерофей зло процедил:

— Неужто пришел пожаловаться, что я у тебя деньги забрал? Или попрошайкой заделался и еще просил?

— Нет. Пришел погреться, а то замерз ночью. Заглянул поздороваться и заодно спросил, как самочувствие, — уверенно произнес я.

— И чего говорит? Живот раздулся? — заинтересовался он.

— Не знаю.

— Эх, лишь бы до Иркутска дожил, — еле слышно проговорил он, когда мы опустились за стол. Кроме нас в зале никого еще не было.

— Почему до Иркутска?

— Если раньше умрет, я лишусь денег. А так они мне каждый день будут платить, — еще тише сказал он и оглянулся, чтобы убедиться, что его никто не подслушивает.

Какой же гадкий тип. Только о деньгах думает. Человеческая жизнь для него ничего не значит. Интересно, он всю жизнь был таким черствым и бездушным или с ним что-то произошло?

Порывшись в памяти Степана, я понял, что он практически ничего не знал о своем наставнике. Ерофей никогда не упоминал о своей жизни до появления Степана в его доме. Никогда не рассказывал о своих родных. Степан даже не знал, откуда родом Ерофей.

Я решил, что следует побольше узнать об этом человеке, ведь мне приходится много времени с ним проводить. Когда кухарка принесла кашу и горячий чай, я подумал, что во время трапезы легче всего наладить контакт. Возможно, если я буду знать Ерофея получше, то не буду испытывать такой жгучей неприязни.

— Дядька, а ведь вы мне никогда не рассказывали о своей жизни. Как вы лекарем стали? — как бы между прочим спросил я.

— Как и все. Уродился таким, — сухо ответил он.

— Кто же учил вас всем премудростям?

— Тебе какое дело? Ешь молча, — огрызнулся он.

Вот и поговорили.

После завтрака я вышел на улицу и двинулся к конюшне, чтобы покормить лошадей. Можно было бы попросить здешних конюхов, но тогда пришлось бы им заплатить, а Ерофей не хотел этого делать. Зачем тратиться, если под рукой есть безотказный слуга в моем лице?

Ночью сильно подморозило, поэтому изо рта шел пар и мелкие лужи в ямах на дороге покрылись тонким слоем льда. Прихватив из повозки мешок с овсом, я зашел в полумрак конюшни и услышал тихое дыхание лошадей и постукивание копыт по деревянному полу. Здесь было гораздо теплее, чем на улице, что меня очень порадовало. Наши бедные лошаденки наконец-то высохли и согрелись.

Когда глаза привыкли, я увидел сонного конюха, который прохаживался вдоль стойл с ведром и подливал воды в корыта.

— Здравствуйте, — поздоровался я, чтобы привлечь к себе внимание, ведь конюх ни разу не взглянул в мою сторону, будто не слышал, что я зашел.

— Здравствуй, коли не шутишь, — ответил он и подавил зевоту. — Чего надо?

— Пришел лошадей своих покормить, — пояснил я и показал наполовину пустой мешок.

— А-а, раз так — проходи.

Своих лошадей я нашел сразу же, хотя не знал, в какое стойло их определили. Подошел сначала к Гнедой и ласково похлопал ее по шее. Затем осмотрел зажившие раны, на месте которых остались лишь небольшие корочки, которые скоро отвалятся.

Гнедая уткнулась носом мне в плечо, будто понимала, что это я ее вылечил. А может, просто узнала мешок и ждала корма.

Развязав веревку, я открыл ворот мешка и высыпал зерна в деревянную кормушку. С мягким шелестом овес посыпался, наполняя воздух сладковатым запахом. В конюшне все было знакомо и будто переносило меня в прошлую жизнь, ведь тогда я тоже ездил на лошадях. Самых породистых и дорогих скакунах из большой конюшни отца.

Гнедая опустила голову и принялась жадно есть, перебирая зерна губами. Я перешел к Пепельной, которая встретила меня тихим ржанием, приветствуя. Затем обнюхала мои руки и потянулась губами к мешку с овсом.

Как только начал насыпать овес, она осторожно опустила голову в кормушку и аппетитно захрумкала. Я погладил ее по гриве и невольно усмехнулся. Получается, что две клячи рады мне больше, чем дядька, который растил столько лет.

Вдоволь насладившись обществом лошадей, я вышел на улицу и увидел, как Ерофей спускается с крыльца. Он задумчиво смотрел под ноги и что-то тихо говорил сам себе.

— Выезжаем? — спросил я и указал на небо, где веером взметнулись утренние лучи солнца.

— Скоро, — кивнул он и подошел ко мне. — Кляч накормил?

— Да.

— Хорошо, — кивнул он и хотел продолжить путь, но остановился и уставился на меня тем задумчивым взглядом.

— Что-то случилось? — осторожно спросил я.

Ерофей ответил не сразу. Ему будто было нужно время, чтобы все обдумать.

— Кажись, я его почти вылечил, — удивленно произнес он.

— Как это?

— Не знаю. Даже самому не верится. Неужто мои заговоры стали сильнее? Я-то думал, что старику совсем плохо, а он на поправку пошел. Жара нет, опухоль вокруг раны спала. Да и сама рана затянулась.

Я чуть не рассмеялся ему в лицо, но решил повременить. Его заговоры здесь точно ни при чем. В итоге просто изобразил удивление и сказал, что очень рад за отца Меланьи

Вскоре Федоровы вышли на улицу и принялись рассаживаться по повозкам. Ко мне подошел Захар.

— Работает твое лечение. Отец рассказал, что ты к нему заходил.

— Да, но лечение нужно продолжить. Рана еще не зажила.

— Все равно спасибо тебе, — Захар протянул мне руку. — Страшно подумать, что было бы, если бы у нас не было такого попутчика, как ты.

Я хотел ответить, но тут перехватил взгляд Ерофея. Он с подозрением наблюдал за нами. Пожав руку мужчине, я нарочито громко сказал:

— Вы уже отблагодарили меня за помощь на дороге. Больше ничего не надо!

Захар сначала удивленно посмотрел на меня, но, заметив Ерофея, прохаживающегося неподалеку и прислушивающегося к нашему разговору, поддержал мою задумку:

— Не устану благодарить. Ведь без вас не отбились бы мы от шайки!

На том и разошлись.

Набрав во фляги чистой питьевой воды и прикупив хлеба в дорогу, мы выехали со двора почтовой станции.

Дорога пошла в гору, поэтому была сухая и почти ровная. Ерофей пребывал в отличном расположении духа, поэтому даже напевал что-то себе под нос.

— А ведь если я его вылечу, то могу еще и за это денег попросить, — сказал он мне. И его глаза загорелись жаждой наживы. — Мало кому удается выжить после такого. Шутка ли — огнестрельное ранение! Если на поправку пошел, то печенку не задело, удачно пуля прошла. А я даже не думал, что такой силой владею. Теперь передо мной все двери богатеев Иркутска будут открыты. Всем захочется иметь семейного лекаря, который даже с такими ранами справляется.

Я кивал, старательно пряча улыбку. Его мечтам не суждено сбыться. Без меня он по-прежнему слабый лекарь, который только и может, что кровь пускать и от насморка лечить.

Чем дальше мы продвигались, тем зеленее становилось. На деревьях и кустах проклюнулись почки, и новенькие смолистые листочки осыпали ветви кустов и деревьев. Поля, виднеющиеся вдали, яркими изумрудными пятнами разбавляли темный лес.

В полдень мы остановились на отдых у небольшой речушки. Весеннее солнце сильно припекало, поэтому лошади жадно начали пить.

Денис Федоров разжег костер и подвесил над ним котелок, чтобы напоить отца горячим чаем. С Меланьей мы продолжили обсуждать сказки. Как оказалось, писатель был убит несколько лет назад. Меня это огорчило — талантливый был человек.

Ерофей же подошел к Захару и, спросив сначала что-то про лошадей, перешел к делу.

— Мы договорились на шесть рублей в день… — начал было он, но мужчина его перебил.

— На пять.

— Точно, на пять, — отмахнулся Ерофей и досадливо поморщился. — Я все свои обязанности выполняю. Делаю все, что могу. Отдаю последние силы, чтобы вылечить вашего батюшку…

— Ближе к делу, — Захар сурово сдвинул брови. Видимо, понял, что последует за такими словами.

— Я к чему веду, — Ерофей понизил голос, но мы с Меланьей все равно его хорошо слышали, ведь сидели на облучке ближайшей повозки. — Вылечить такое ранение — большая работа. Я трачу собственное здоровье для лечения вашего отца. Мне кажется, его жизнь стоит дороже пяти рублей. Как думаешь?

— Ну, — сухо сказал Захар.

— Будет честно, если за полное выздоровление вы сверху доложите рублей двадцать.

— Чего?! Двадцать рублей?!

Мы с Меланьей переглянулись.

— Ох, боюся я. Захар очень уж несдержан. Может и приложить твоего наставника, — шепнула мне девушка.

— Тогда надо помочь, — ответил я, не уточняя, кому именно.

Мы спрыгнули со скамьи и подошли к мужчинам, которые разговаривали уже на повышенных тонах.

— Тебе денег жалко для отца? Наследство ждешь? — Ерофей пошел в наступление.

— Думай, что говоришь! Я за него жизнь отдам, а вот ты — не лекарь, а барыга! — Захар сделал шаг навстречу и навис над ним, испепеляя взглядом.

— Да как у тебя язык повернулся таким словом меня назвать? — Ерофей немного поник и решил давить на жалость, зная, что с молодым мужчиной не сможет тягаться. — Я, между прочим, в отцы тебе гожусь.

— В следующий раз попридержи язык, а то придется за каждое слово ответить. А денег ты от нас больше не получишь. Ни копейки.

— Как это? — выдохнул Ерофей.

—Так это, — передразнил его Захар. — Больше в твоих услугах не нуждаемся.

— А-а-а, как старику лучше стало — так меня по боку? Будто не я его лечил и на ноги поставил.

— Ты? — усмехнулся Захар и уже поднял руку, указывая на меня, но вовремя остановился, встретившись со мной взглядом. — Мы тебе достаточно заплатили. Хватит.

Захар развернулся и отошел к лошадям. Раскрасневшийся Ерофей грязно выругался и, топнув ногой, прошел мимо нас.

— Что же теперь будет? — шепнула Меланья. — А вдруг батюшке снова станет хуже?

— Не станет, — уверенно сказал я.

Вскоре мы вновь засобирались в дорогу. Старик Федоров уже не лежал на шкурах в повозке, а ехал сидя рядом с сыном.

— Эх, зря я так рано этот разговор завел, — с раздражением сказал Ерофей. — Надо было по приезду. Теперь еще и пяти рублей лишился.

Я хотел сказать, что он даже этих денег не заслужил, но снова вовремя себя сдержал. Пожав плечами, я окунулся в чтение. Никогда не думал, что увлекусь этим делом, но больше нечем было заняться. Дорога везде одинаковая, местность тоже сильно не менялась. Одна деревенька сменяла другую, присоединялись другие дороги, мы проезжали перепутья с указателями и ехали, ехали, ехали, подпрыгивая на ухабах и проваливаясь в дыры на дороге.

— Завтра, когда доберемся до Кошевого, отсоединимся от них. Видеть эту наглую семейку не могу, — сказал Ерофей, когда стало вечереть и Федоровы, едущие перед нами, подыскивали место для ночлега.

— Дядька, вместе-то надежнее, — попробовал я его отговорить.

— Чем надежнее? — хмыкнул он и покосился на меня. — Если бы мы вовремя не подоспели, их бы уже звери на куски растащили. Жизнью нам обязаны, а вон какие неблагодарные оказались. Еще строят из себя зажиточных, а денег пожалели.

При словах о том, что это «мы» подоспели и «нам» они обязаны жизнью, я хмыкнул и покачал головой. Знавал я таких людей, что любят присваивать себе чужие заслуги, но с таким наглым человеком столкнулся впервые. Он не то что не помогал, а пытался помешать мне и сам бы сбежал, если бы быстро все не закончилось.

Лошади резво побежали, ведь в это время дорога пошла вниз. Грубо скрипя, повозка быстро катилась по ухабистой дороге. Вдруг раздался глухой хруст, и повозку качнуло.

— Тпру-у-у! — закричал Ерофей и натянул вожжи. — Сто-о-ойте, окаянные!

Лошади испуганно вскинули головы и остановились, а мы спрыгнули со скамьи и разошлись по сторонам, осматривая колеса.

— Вот же дрянь! Все колесо разлетелось! — выругался Ерофей.

Я обошел повозку и понял, что он прав. Кривые, потемневшие от времени спицы вывернуло наружу, обод соскочил и лежал в нескольких метрах в грязи. Повозка чуть накренилась, опираясь только на одно колесо вместо двух с левого края.

— Не одно — так другое, — Ерофей с раздражением пнул кусок дерева, бывший когда-то частью колеса, и велел мне: — Иди, доставай запасное. И куда понесли клячи? Все из-за них. Если до Иркутска не доедем, я их на мясо спущу и шкуру продам.

Лошади будто поняли, что их ругают: опустили голову и замерли, дергая ушами и шумно выдыхая.

Колесо висело сбоку повозки, прикрепленное железными скобами. Лекарь даже на этом сэкономил. Он не заказал плотнику новое колесо, а выпросил у соседа со старой телеги, которую он больше не использовал, пустив на дрова.

Выдрав топором скобы, я аккуратно опустил колесо на землю и покатил на место сломанного.

В это время к нам подошли братья Федоровы.

— Что у вас? — спросил Денис издали.

— Колесо развалилось, — ответил я, раздумывая над тем, как снять остатки сломанного, ведь повозка накренилась и давила ось.

— Поднять нужно, по-другому не получится, — проговорил Захар, когда дошел до меня и увидел, что случилось.

Ерофей испепелил его злым взглядом и отошел в сторону, будто его это не касается.

Я же осмотрелся в поисках большого камня или чего-то подходящего.