Последний лоскут тишины

«Вик-тор!», «Вик-тор!» – скандировали они, обращая на себя внимание своего «бога». Ни дождь, смешанный со снегом, ни почти нулевая температура их не заботила. Тушь плыла на их румяных щеках. Виктор помахал им – коротко, механически. Это был жест хорошо отлаженной машины по имени «Вик Лютый». Тот Виктор, что сидел в автобусе со сжатой челюстью, растворился – на его месте возник идол. Фанатки взорвались ещё сильнее. Он послал им воздушный поцелуй, попятился и налетел плечом на Милу. Она почувствовала всем телом, насколько он был напряжён. Мила услышала, как он сквозь фальшивую улыбку процедил: «Задолбали», быстро развернулся и поднял воротник своего пальто.

Константин потянул Милу за рукав. Она обернулась, в руках менеджера красовался бейдж с её фотографией:

– Это доступ за сцену, в гримёрки, в режиссёрскую. Виктор поспособствовал. Я тебе сразу скажу, я был против, но такая ситуация… – Константин прикурил сигарету и притормозил у входа на стадион. – Правило одно – бейдж не снимать, не все тут в курсе, кто ты и что ты. Ребята из охраны разбираться не будут.

Мила накинула ленту от бейджа на шею.

– Да, и ещё одно. Виктор хочет, чтобы ты с ним и Никитой пошла в спа.

Мила округлила глаза, в голове пронеслась одна единственная мысль: «А вы не охренели?!»

– Простите, что? – спросила Мила.

– Да ты не парься. Никто тебя не тронет. Я не знаю, зачем он включил тебя везде в свой график. Но… то, что ты можешь увидеть и услышать, ты вообще нигде и никогда не озвучишь. Помнишь соглашение о неразглашении? Понятно говорю?

Мила кивнула, поджав губы. Медленно выдохнула, переводя взгляд с бейджа на дымящуюся сигарету Константина.

– Понятно. Такая «ситуация». – Она повторила его же слово, вложив в него всю возможную кислоту. – Спа, так спа. Хорошо. Но, Константин Дмитриевич, – она посмотрела ему прямо в глаза, – если уж я становлюсь частью «графика», то и ответственность за то, что я там «увижу и услышу», теперь лежит не только на мне, но и на том, кто меня туда вписал. Вы ему это передайте.

– Да-да, обязательно. – Константин жадно затянулся. – Но и ты сама не вляпайся в историю, – он отбросил окурок и быстро шмыгнул за дверь.

Второй день на пустом стадионе отличался от первого своей собранностью, напряжением. Сцена, освещённая прожекторами, жила своей жизнью – огни вспыхивали и гасли, меняя геометрию пространства. Мила прошла за кулисы – охранник лишь бегло глянул на бейдж на её груди – и утонула в людском потоке. Федя промчался мимо, не замечая её, с коробкой струн в руках и тарелками в чехле через плечо. Леля толкала перед собой вешалку, гружёную костюмами. На бегу они перебросились парой слов – всё сводилось к одному: «Некогда».

Туннель из дверей, за каждой – свой мир. Именные гримёрки. Она остановилась у таблички «Виктор Лютаев». Дверь была приоткрыта. Из щели доносился тихий, деловитый голос Алины. Мила замерла, не решаясь войти.

– Заходи, не стесняйся, процесс в разгаре! – окликнул он её из-за двери. Голос Виктора был ровным, без эмоций, будто он ждал.

Мила вошла. Виктор сидел на стуле, обнажённый по пояс, а над ним, с кистью в руке, зависла Алина.

– Я не помешаю? – спросила Мила.

Алина постучала кончиком кисточки по тыльной стороне ладони и обратилась к Виктору:

– Эта пудра без блёсток. Я помню, никаких блёсток. Посмотришь сам на записи после репетиции.

Виктор мимолётно улыбнулся и тут же собрался:

– Я тебе верю.

Мила присела на стул в углу и достала блокнот, но не открыла его – скорее, использовала как щит против этого хаоса. Она окинула взглядом торс Виктора – и застряла на секунду дольше, чем прилично.

Холодный свет ламп выхватывал каждую линию его тела. Мышцы живота были не просто рисунком под кожей, а живой картой, смещающейся при его ровном дыхании. Они напрягались и смягчались едва уловимо, реагируя не на движение, а на прикосновение мягких волосков кисти. Глубокая линия мышц, уходящая под пояс джинсов, казалась резкой тенью, проведённой углем. Её взгляд, против воли, соскользнул ниже. Ткань джинсов была мягкой, и она не скрывала, очерчивала то, что под ней. Мила подняла глаза и встретилась взглядом с Алиной. Та посмотрела на неё с упрёком и вернулась к работе.

Она провела кистью по ключице. Виктор не дрогнул, но кожа под кистью отозвалась мурашками. Они пробежали по грудной клетке, по гладкой, будто отполированной коже, где проступали синеватые прожилки вен. Его тело – поджарое, как у гончей, – застыло. Но в этой неподвижности таилась упругая, сжатая пружина. Терпение.

Мила открыла блокнот, но слова не шли. Перед ней был не просто мужчина с накачанным торсом. Это был холст, терпеливый и дышащий. И каждое следующее прикосновение кистью казалось ей не украшением, а вторжением – таким же интимным, как её собственный взгляд.

– А последняя репетиция всегда с гримом? – она качнулась на стуле, пытаясь поймать взгляд Виктора в зеркале.

Алина откинула кисть на стол и пристально взглянула на бейдж Милы.

– Когда запланирована съёмка, да.

Пока Алина, отвернувшись, рылась в косметичке, Виктор, не двигая головой, посмотрел на Милу в зеркало. Его глаза в отражении были спокойными, почти пустыми.

– С волосами что? Как обычно? Немного… беспорядка? Посмотри наверх. – Карандаш в руках Алины отрывистыми, точными штрихами подкрасил его веки.

– Ага, – флегматично бросил Виктор и тут же резко моргнул – Алина задела кончиком карандаша слизистую.

Мила уткнулась в блокнот, отгоняя непрошеные, непрофессиональные и абсолютно глупые мысли.

– И как это… работать без зрителей? – выдавила она из себя.

Виктор прикрыл глаза, когда пальцы Алины запутались в его волосах, взъерошили короткие тёмные пряди.

– Это странно, – ответил он. – Но… – он слегка дёрнул головой, когда Алина потянула его за волосы, – к третьей, четвёртой песне уже не важно, сколько человек смотрят. Тысячи или… один. – Его глаза, снова через отражение, встретились с Милой.

– Готово. – Алина сделала шаг назад от кресла и оценивающе оглядела Виктора.

– Добавь сюда, – он показал пальцем на скулу, – немного тона. Шрам всё ещё виден.

– Вик, если ещё добавить, то будет пятно. Софиты скроют это.

Виктор медленно повертел головой перед зеркалом. Мила пыталась разглядеть то, что он просил скрыть.

– Хорошо, – на выдохе ответил он. – Ты к Никите?

– Угу. – протянула Алина, складывая кисточки со стола в косметичку.

– Не делай из него глэм-рокера. В прошлый раз это было ужасно.

– Ужасно было мокрой футболкой лоб тереть. – Алина в шутку стукнула Виктора кулаком в плечо. – Полотенца тебе на кой чёрт в райдере?

Он рассмеялся. Но смех был коротким – напряжение лишь на мгновение спало с его лица. Алина закинула ремень от чемоданчика на плечо и вышла.

Виктор развернулся к Миле.

– А что за шрам? Я не заметила… – Мила тут же пожалела, что спросила. Это был не вопрос журналиста. Это было вторжение.

Виктор ответил не сразу. Он снова провёл пальцем по скуле, по еле заметной в свете лампочек белой линии.

– Автокатастрофа, – сказал он ровно, глядя куда-то поверх её головы. – В детстве. Челюсть ломали.

Слова были плоскими, выученными, как сводка погоды. У Милы в голове тут же возникли надрывные строчки его песни «Туман», посвящённой погибшим родителям и брату: «Туман… Я был не виноват… Никто не виноват».

Он встал. Тень от его тела накрыла её.

– Поможешь мне выбрать: что лучше – чёрная футболка или чёрная футболка? – Он кивнул в сторону вешалки, на которой стройным рядом висели одинаковые вещи.

Мила позволила себе улыбнуться.

– Я думаю, вон та чёрная, посередине, будет лучшим выбором.

– Поддерживаю. – Он натянул на себя футболку и быстро достал из футляра ушные мониторы. – Помоги мне, протяни провод.

Пальцы Милы сковал холод. Она встала со стула и приблизилась к Виктору. Дыхание застряло где-то в лёгких.

Виктор нацепил миниатюрный приёмник на ремень, перекинул провод от наушника за плечо и развернулся спиной.

– Продень под футболкой.

Он ждал. Не двигаясь. Мила сделала шаг, и пространство между ними исчезло. Остался только тонкий провод, петляющий у его спины, и подушка большого пальца, которую она непроизвольно прижала к губам, чтобы согреть.

Она быстро просунула провод под воротник, встав на цыпочки, а второй рукой поймала его за тканью, стараясь не касаться кожи его спины.

Он терпеливо наблюдал за ней через зеркало.

– Неудобно? Мне присесть?

– Всё в порядке. Готово.

Мила опустила руки. Ладонь её правой руки, на долю секунды, на один невыносимый удар сердца, легла ему на копчик.

Кончики её пальцев ощутили через тонкую джинсовую ткань тепло, идущее изнутри, и почти неосязаемую дрожь, которая пробежала по его позвоночнику электрическим разрядом.

Она дёрнула руку, как от огня. Отшатнулась на полшага назад. В ушах зазвенело. Щёки, шея, грудь – всё разом залилось густым, постыдным жаром. Она не посмела поднять глаз.

Виктор не двинулся. Мышцы спины под чёрной футболкой напряглись, замерли. Он медленно повернул голову, чтобы взглянуть на неё уже не через зеркало, а напрямую.

– У тебя ледяные руки. Тебе холодно? – сказал он наконец. – Я всегда прошу делать в гримёрке температуру в 21 градус. Прибавить? – Голос был тем же, ровным, низким.

– Нет, всё в порядке… Просто я мерзлячка. – Мила карикатурно потёрла плечи.

– Пойдёшь смотреть? – спросил он, уже беря гитару со стойки. Он не взглянул на Милу. Он смотрел на дверь, за которой был коридор на сцену.

– Конечно. – Мила подхватила блокнот и сумку со стула и последовала за Виктором.

У лестницы на сцену уже стояли Никита, Марк и Алексей. В полутьме их подведённые чёрным карандашом глаза были яркими. Они посмотрели на Милу, затем на Виктора. Из динамиков раздался голос режиссёра.

– Готово? И… начали.

Сцена озарилась огнём. Зазвучало интро. Стробоскопы мерцали. Ребята стукнулись кулаками и по команде специально обученного человека с гарнитурой в ухе стали подниматься на сцену.

Глава 9

Дорога до отеля. Тишина, полумрак и шум колес по асфальту. Тот же роскошный микроавтобус, те же кожаные кресла, но теперь в них сидели не люди, а выжатые оболочки.

Все молчали. Марк уже не отстукивал бешеный ритм – его руки лежали на коленях ладонями вверх, пальцы подрагивали от остаточного напряжения. Алексей прикорнул, спрятавшись лицом в воротник куртки, его телефон безмолвствовал в руках. Женя прижалась щекой к его плечу. Даже Константин молчал, уставившись в планшет с потухшим экраном.

Виктор снова вставил наушники. Но Мила сомневалась, что он слушает музыку. Он просто смотрел в темноту за окном, его профиль в отражении стекла был похож на каменную маску – ту самую, что он надел перед выходом на сцену и, кажется, забыл снять.

Только Никита казался живым. Он сидел, откинувшись, и медленно вращал в пальцах пустой бумажный стаканчик. Его взгляд был расфокусирован. Он был ещё там, на сцене.

Мила открыла телефон. Свет экрана в темноте слепил уставшие, сухие от бессонных ночей глаза. Она начала набирать отрывок для Жени, опираясь на обрывки фраз в блокноте и на ощущения, которые отказывались укладываться в слова.

«Репетиция группы “Взрыв тишины” – это не работа, а ритуал. Здесь нет места случайностям. Каждый взгляд в камеру, каждый жест предопределён. Это создаёт странный эффект: даже в пустом зале чувствуется колоссальное внутреннее давление, как в камере сжатого воздуха. Музыканты не играют – они разряжают эту атмосферу в идеально просчитанных дозах. Особенно фронтмен Виктор Лютаев. Его харизма – не спонтанный огонь, а контролируемое пламя реторты. Это гипнотизирует и немного пугает…»

Она перечитала. Это было хорошо. Профессионально, образно, безопасно. Совершенная ложь. В ней не было ни шрама на скуле, ни мелкой дрожи от случайного прикосновения, ни его взгляда в зеркало, говорившего «мы – одни». Она стёрла самое главное. Она стёрла себя из этой заметки.

Мила выключила телефон. Темнота снова обволокла её. И в ушах снова возник писк. Ей стало некомфортно от одной лишь мысли, что совсем скоро ей придётся войти в душную парную спа-зоны отеля, где эта тишина будет ещё громче, ещё плотнее.

Автобус мягко затормозил. За запотевшими окнами жёлтыми пятнами расплывались огни фойе. В животе похолодело. Всё, пути к отступлению нет.

– Виктор, Никита, – Константин открыл дверь в салон. – Через пятнадцать минут жду вас на первом этаже. Мила, тебя это тоже касается. Алексей, к десяти дам транспорт до больницы. Пока идите с Марком на ужин. Женя – подготовь короткие видео для социальных сетей, отсмотрим.

Мила выскочила из автобуса, глотнув ледяного ночного воздуха, который не рассеял, а лишь усилил страх внутри. В голове, поверх гула усталости, завывала одна бешеная мысль: «Как обезопасить себя?».

Она не могла быть уверена ни в чём. Слишком долго, на первой, проклятой журналистской практике, она писала об убийствах и изнасилованиях. Один раз она чуть сама не стала жертвой. Она знала, как это выглядит со стороны. Как женщины часто становятся в глазах общественности и государственных органов виноватыми. Как их слова, их паника, их неловкость потом в отчётах превращаются в «сомнительные обстоятельства». Как они сами, своим присутствием, своим молчаливым согласием войти в лифт, сесть в машину, зайти в спа-зону отеля с двумя мужчинами, которых они почти не знают – становятся первыми подозреваемыми в своей собственной трагедии.

«Никаких закрытых пространств. Сообщить третьему лицу о месте встречи. Иметь при себе средство самозащиты», – шептал в голове заезженный голос тренера по безопасности. Она собиралась нарушить все правила.

Мила стояла на холодном асфальте, а двери отеля казались ей ловушкой. Виктор и Никита шли следом. Их тени, отброшенные светом фонарей, легли на неё, слившись в одну большую, неясную угрозу.

– До встречи. – улыбнулся Никита и приобнял Виктора за плечо.

Мила криво улыбнулась в ответ и пулей поднялась по лестнице в свой номер.

Захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Дышала ртом, часто и неглубоко. Потом рванула к дорожной сумке. Стянула джинсы, надела спортивные штаны – тёмные, свободные. И затянула поясной шнур. Туго. Еще туже. Пока узлы не врезались в живот.

Она дёрнула штаны вниз. Боль пронзила кожу, отдалась звоном в костях таза. Хорошо. Теперь у неё был щит. Глупый, жалкий, но её.

Стук в дверь.

– Это Женя, – глухой голос в коридоре. – Костя ждёт, спускайтесь, пожалуйста.

– И-иду. – ответила Мила и открыла дверь.

Женя уходила к лифту, даже не обернувшись. Её фигура в деловом костюме растворилась в полутьме коридора.

Мила вышла и услышала за спиной щелчок замка – обратного пути нет. Коридор отеля, устланный красным ковром, вёл к лестнице. Каждый шаг отдавался в животе болью от затянутого шнура. Она спускалась, и с каждым пролётом воздух становился теплее, влажнее, тяжелее. Он уже пах древесиной, эвкалиптом, дорогими маслами. Запах той самой спа-зоны, поднимавшийся снизу, как дыхание спящего зверя.

Она услышала голоса прежде, чем дошла до последнего поворота. Низкий, ровный баритон Константина. Спокойный, чуть насмешливый голос Никиты. И… тишина. Тишина, которая могла принадлежать только Виктору.

Мила остановилась на последней ступеньке, спрятавшись за бетонным выступом стены. Её ладони были ледяными и липкими. Она сжала их в кулаки, и ногти впились в кожу. Шнур на животе горел.

Пять секунд. Она дала себе пять секунд, чтобы перестать дышать так громко. Чтобы вернуть себе профессиональный настрой. Сделала вдох – и перестала прятаться.

Голос Константина эхом отразился от стен:

– Мила, заставляешь ждать. Никита и Виктор уже внутри, – произнёс он. – Телефон, диктофон?

Мила мотнула головой.

– Хорошо. Поверим. – Константин пропустил её вперед. – Возьми халат и тапочки на ресепшене. Так, по расписанию: сначала у них массаж рук, потом у Виктора стоун-терапия, а у Никиты глубокий массаж. Я бы лично не хотел, чтобы ты была на этих процедурах. Походи, поброди по спа, выбери себе что-нибудь из каталога. Может, маникюр?

Мила сжала ладони в кулаки.

– Я здесь не для отдыха.

– Ты меня поняла.

Никита стоял облокотившись на стойку и тихо разговаривал с девушкой администратором. Увидев Константина с Милой, он постучал по столешнице, в знак окончания лёгкого и непринуждённого диалога и сделал шаг навстречу.

– Костя, я могу с тобой поговорить? Наедине.

– Да, конечно. – Константин направился обратно к выходу, Никита за ним. Мила встала у ресепшена, пытаясь поймать обрывки фраз.

– Почему ты ему потакаешь? Зачем она здесь? – Никита говорил шёпотом.

Ответа Константина Мила не расслышала.

– Намастэ. – администратор протянула аккуратно сложенный чёрный хлопковый халат и мягкие тапочки. – Какую процедуру Вы желаете сделать?

– Я… Я просто хочу отдохнуть. – неуверенно ответила Мила.

– Хорошо, к вашим услугам хамам, русская и финская бани. Если хотите сделать уход за лицом или…

– Хамам – отличная идея. – Мила быстро забрала со стойки вещи и по указателям прошла в женскую раздевалку. Она накинула халат на плечи, поверх своей футболки, и быстро затянула ещё один узел на животе.

Она вышла, посмотрела по сторонам и прошла мимо стеклянной двери, за которой не было видно ничего из-за пара. Затем свернула в массажную.

На массажном столе, на спине, лежал Виктор. Рукава его чёрного халата были закатаны до локтя. Массажистка втирала в его предплечья масло. Её натренированные пальцы впивались в его блестящую кожу, разогревая каждый мускул, натягивая каждое сухожилие. Девушка подняла взгляд и спросила:

– Могу я вам помочь?

Виктор поднял голову. Хлопковая ткань на его ключицах поднялась, обнажая грудь.

– Она со мной. – отрезал он. – Продолжайте.

Девушка на секунду замерла, затем кивнула, будто слышала эту фразу сотни раз, и стала растирать пальцы Виктора, массировать каждый сустав. Мила сделала шаг и села на маленький диванчик в углу массажной.

– И часто рокеры ходят по спа? – ухмыльнулась Мила, оглядывая убранство кабинета. Маленький золотой Будда смотрел на неё янтарными глазами.

Виктор улыбнулся.

– Эту идею они слизали с американцев. Внедрили в наш график перед каждым заключительным концертом. Как подачку, – он цокнул и нахмурился. Массажистка надавила на какую-то болезненную, воспалённую точку на запястье.

– То есть даже отдых теперь вписан в твой график?

– Не отдых, а обязанность отдыхать, – он снова поморщился от прикосновения рук.

– У вас здесь старый зажим, – массажистка растёрла кожу у большого пальца. – Потерпите немного, надо разработать.

– А если бы ты мог выбирать, чем сейчас заняться, что бы ты делал?

– Не знаю… Никаких мыслей нет.

– Может, смотрел бы фильм или слушал музыку?

– От музыки к концу тура уже тошнит.

– Вот как? Но ты слушал её по дороге на репетицию?

– Это мой способ собраться. Я слушаю любимые песни, те композиции, которые меня вдохновляли тогда… Дома.

– До славы?

– Да. Метал-кор команды, звучание которых я действительно хотел повторить.

Мила на мгновение задумалась: «Метал-кор… Где нет места шёпоту, только крик. А потом пришла Нина – и она научила его говорить тише».

– Но то, что я слышала краем уха, не похоже на твою музыку.

– Не похоже, – он резко дёрнулся от щелчка в суставе.

Мила вздрогнула, и шнур на животе с новой силой впился в кожу. Она ойкнула, он это заметил.

– Тебе бы тоже расслабиться, – Виктор спустился взглядом вниз по её фигуре и остановился на спортивных штанах, видневшихся в разрезе халата.

– Когда закончу, тогда и отдохну.

Никита появился на пороге массажной, в компании второй массажистки. Взглянул на Милу и лёг на соседний столик.

– Что обсуждаете? – бодро спросил он, позволяя девушке закатать его рукава.

– Музыку, – выдохнул Виктор.

– О, я могу говорить о ней часами. Что тебя интересует? – Над Никитой порхали руки в масле, еле слышный звук шлепков отскакивал от стен.

– Я… – Мила посмотрела на Виктора – тот, закрыв глаза, терпел боль прикосновений. – Я послушала всю вашу дискографию. Признаюсь, кроме «Тумана» я о вас ничего не знала, и вот что заметила. На третьем альбоме звучание очень сильно изменилось. Но уже на четвёртом вы вернули себе свой стиль. Третий альбом, получается, был смелым экспериментом?

– Можно сказать и так, – сказал Никита. Массажистка раскручивала его руку в локте. – Я тогда полностью доверился Вите, его видению. И это принесло плоды.

Виктор поджал губы.

– Но кажется, у всего есть своя цена? – Мила села, положив ногу на ногу.

– Ты о чём? – Никита почесал масляной рукой нос.

– Я об этих безумных девушках сегодня на парковке. С ума сойти, прийти к стадиону за двадцать четыре часа до финального концерта.

– А… – протянул Никита. – Издержки профессии! – Он громко засмеялся, но массажистка шёпотом попросила его вновь расслабиться. – Будь они здесь, ни одна бы не упустила возможность снять с себя последнее бельё. Рад, что ты не из их числа.

– Я думаю, она говорит о Нине, – тихо сказал Виктор. – Ей интересна эта история. Ведь так?

– Она вдохновила тебя, Виктор, поменять звучание?

Виктор сделал глубокий вдох, готовясь ответить, но Никита был первым.

– Вдохновение перестаёт быть важным, когда музыка становится процессом. У нас такая жизнь, не каждый поймёт. Мы по сто, сто пятьдесят дней в году в туре, потом год, полтора безвылазно сидим в студии, чтобы опять отправиться в тур. Лейбл всегда ждёт прорыва, всегда недостаточно быть просто хорошим. Каждый раз надо быть новым, интересным.

– Значит, появление Нины было просто удачным ресурсом для «прорыва» на третьем альбоме?

– Грубо, но верно, – улыбнулся Никита.

Виктор поднялся, сел на кушетку и поправил халат на плечах.

– Нет.

Он вышел из массажной. Мила растерянно смотрела ему вслед, не зная, что сказать.

– Не парься. Он всегда такой раздражительный перед последним концертом. Все мы очень устали, а завтра надо быть в полной боеготовности. Ты думаешь, зачем нам это всё – спа, массаж? Куча травм, постоянный недосып, сорванные связки. Всё это остаётся, накапливается.

– Понимаю, – протянула Мила и посмотрела на раскрытую дверь. – Плюс контракт истекает.

– Хм… – замолчал Никита и после паузы продолжил. – Ты уже в курсе? Неплохо копаешь, журналистка. Кто проговорился? Костя? Женя? Алина?

– Я своих источников не выдаю.

– Уважаю. Но я всё равно узнаю. – Он размял раскрасневшуюся после массажа кисть. – Эта информация не для статьи. Никто не даст тебе написать такое. Это внутренняя «кухня».

– Но это фон, который может сделать статью интереснее.

– Давай на чистоту. Каждое твоё слово будет рассмотрено под микроскопом соглашения о неразглашении. Фон, лейтмотив, ощущение – всё будет вымарано нашим пиар-отделом. Поэтому особо не заморачивайся и главное, не расстраивайся, когда твои слова вернутся к тебе извращёнными перевертышами.

– Тебе знакомо это?

– Что? – Никита встал со стола и ослабил узел на халате. Мила увидела на его широкой груди край рисунка – татуировки.

– Твою музыку тоже редактируют?

– Я и есть редактор. Я вернул нам наше настоящее звучание.

– После Нины?

– Да, я вернул нам обратно стержень, наш звук.

– Но сломал Виктора…

– Витя был сломлен задолго до меня. – Он снял халат с плеч. Теперь Мила смогла рассмотреть узор на его торсе целиком. На его груди распускались пионы – на смуглой коже их алые лепестки казались бархатными. Красная тушь перетекала в синеву волн, которые вздымались на ребрах и уходили на спину. Он повернулся, наклонился к массажному столу. Мила затаила дыхание. Вся спина Никиты от шеи до поясницы была покрыта изображением азиатского демона. Мастерство поражало: красная кожа демона пульсировала в такт сердцебиению, золотые глаза, оставленные в цвет кожи, зорко смотрели из-под нахмуренных бровей. Оскаленная пасть с клыками уходила в тень под лопатку. Каждая линия была жёсткой, контрастной, без полутонов.

Никита лёг на живот и на выдохе продолжил:

– Я его единственная опора, вокруг которой всё это до сих пор движется.

Массажистка Виктора встала у его плеч, вторая принялась растирать спину. Мила хотела задать один, последний, единственный вопрос: «Когда и что сломало Виктора?», но Никита спрятал лицо в углубление на массажном столе, явно давая понять, что разговор закончен.

Мила поднялась с дивана, подошла к двери.

– Если хочешь, можем с тобой поболтать об этой огромной машине «Взрыв тишины» утром перед концертом, – сказал Никита ей вслед. – Посидим спокойно за чашечкой кофе. Я готов помочь обойти запреты.

Мила пожала плечами и выдавила из себя: