Последний лоскут тишины

– Да? – цокнула языком Алина и достала вторую сигарету, движения стали чётче, собраннее. – И что же он рассказал?

– Например, что у него был ритуал перед концертом.

– Какой? – ухмыльнулась Алина, но улыбка эта была натянутой. Она ждала ответа, как ждут развязки.

– С Ниной. Тот самый, что в их песне.

Алина взметнула бровями, быстрым жестом поправила прядь волос.

– Он сам тебе это рассказал? – спросила Алина, и её голос стал тише, без эмоций.

– Да, – спокойно ответила Мила, прочищая горло. Её уверенность была лучшим доказательством. Она чётко дала понять, что не просто клепает жёлтые статейки или кормится слухами. Она получает информацию из первых рук.

Алина кивнула и глубоко затянулась, выпуская дым медленной струёй, словно выдыхая принятое решение.

– Ну что ж… – начала она, и тон её стал почти преподавательским. – Если он уже начал, значит решил, что ты должна знать. Моей задачей было – не дать тебе наломать дров и не сбить его с рабочего настроя. Но раз уж он тебя допустил…

Она посмотрела на Милу прямо, впервые за весь разговор. Без маски цинизма или насмешки.

– …тогда я могу рассказать тебе, как это было. Не так, как в песне. А так, как это видела я. Чтобы ты, когда будешь это всё складывать у себя в голове, понимала, как было на самом деле. Иначе ты можешь надумать себе бог весть что. А это плохо – и для него, и, в конечном счёте, для тебя самой. Договорились?

– Как я уже сказала, за меня не беспокойся. Беспокойся о том, чтобы никто не узнал, что ты сама предложила мне помощь.

– Навряд ли ты меня выдашь, – Алина провела по губам пальцами, изображая молнию.

– Навряд ли. – улыбнулась Мила в ответ и повторила жест Алины.

Алина скрестила ноги, кожа её брюк скрипнула. Она покрутила в пальцах очередную сигарету, но так и не подожгла её.

– Ты, наверное, думаешь, что копаешь историю трагичной любви, а? Сразу скажу – они не любили друг друга, – заговорила Алина, глядя куда-то мимо Милы. – Не в том смысле, как все думают. Это была… система, в которой Вик нуждался. Слава, которая обрушилась на группу, была колоссальной. Она вытягивала из него все соки. Давление было таким, что однажды я увидела, как он режет себя, чтобы сбросить напряжение. Знаешь, я тоже таким баловалась, когда в очередной раз попадала в детский дом после загулов моих родаков. Но я не Вик. Я просто стилист, устроенный по блату в команду. Виктору нужно было… расслабиться. Сломать контроль лейбла. А ей… Нина была… повёрнутой.

Она сделала паузу и раскурила сигарету. Мила подвинулась корпусом ближе к Алине, внимая каждому движению.

– Что значит «повёрнутой»?

Алина пожала плечами и смахнула пепел с колена.

– Бывают такие люди, от которых пахнет безумием, сечёшь, о чём я? В их присутствии волосы встают дыбом. Вроде человек и человек, а тебе хочется бежать от него, не оборачиваясь.

– Тёмная энергетика, ты об этом?

Алина улыбнулась.

– Да, красиво ты сказала. Она появилась в его жизни, когда Виктор уже начал сходить с ума от славы, от запретов, от постоянного давления. Их познакомили на презентации какой-то книги или фильма, не помню уже. Короче, она осталась с ним. Сразу, без разговоров. Околдовала, приворожила.

– Он так же вписал её в свою жизнь?..

– Как тебя? Не, по-другому. Ты-то ночуешь в своей кровати, а тут сразу всё завертелось, и вот она уже в его гримёрке, показывает мне, как его красить. Полный контроль.

– Тогда и появился их «ритуал»?

– Не всё сразу. По заветам сектантов. Сначала просто: «Вик, а почему бы тебе не писать о том, что с тобой происходило на самом деле? Например, о том дне, когда ты стал сиротой? Так ты увековечишь память о своей семье». Сечёшь? Она манипулировала им, его эго, творчеством.

– «Влезла своими сапогами». – Мила повторила слова Димы.

– Да, красочно. Второй альбом не стал проклятием, как это бывает у новичков. Он бомбанул ещё сильнее. Виктор уверовал в свою Нину, в её гений. Муза… – Алина хмыкнула. – Начались изнурительные гастроли. Мы не были дома месяцев десять, одиннадцать. Проехали всю Россию, Европу, Латинскую Америку. В Японии творилось настоящее безумие. Были даже на фестивале в Штатах. Это было нечто… Нина была рядом. Всегда. Гримёрка, отель, самолёт. Приклеилась к нему. А он исчезал.

– Исчезал?

– Да… На сцене ещё горел, а за кулисами… Как объяснить… Его тяготил этот режим: отель – самолёт – интервью – концерт – снова самолёт. Выгорание, или как там это сейчас называется. Как только тур был закончен, Виктор взял паузу. Восстановиться. А вернулся в студию… Живым. – пожала плечами Алина.

– Что же произошло?

– Не знаю, что конкретно. Но после перелётов, после съёмок… все валились с ног. А ещё же концерт впереди… Он приходил к ней в номер. Или она к нему. И это длилось часами. Не секс. Процесс. Я как-то зашла за сигаретами… Дверь была приоткрыта. Он стоял на коленях. Не в унижении, в ожидании. А она… Она смотрела на него так, будто решала, помиловать его или казнить. Она стянула его руки и шею шнуром. И тянула… пока… не заметила меня.

– Но это ему помогло. Ты же сама сказала, что он снова стал «живым».

– Помогло? – Алина провела ладонью по плечу, скрыв пальцами узор тату. – Он стал зависимым. Меня физически тошнило, когда я приходила его красить, подбирать одежду. А она поглаживала его плечи, синие от этих верёвок. Не давала мне снять с него это проклятое одеяло, которым она его укрывала перед самым выходом на сцену. И этот чай… Этот галимый запах мяты. Говорю тебе, и он опять в моём носу.

– Но это был его выбор…

– Его ли? – Алина провела ладонью по горлу, вспоминая его синяки, которые ей приходилось скрывать за слоем грима. – Он в ней нуждался, как в воздухе. А она… она купалась в этой власти – быть единственной, кто может его так собрать. Это был порочный круг. Без начала и конца.

– Пока он его не разорвал, – тихо сказала Мила.

Алина горько усмехнулась.

– Разорвал? Он сломал правила. В их чёртовой игре была одна священная заповедь: никаких настоящих чувств. Никакой ревности. Всё – театр, всё – постановка. А он, дурак, начал верить в декорации. Нина была совсем не против его шашней на стороне и хотела того же от него. Главное, что они всегда возвращались в свой уютный мирок вечером. А он… он стал зависеть по-настоящему. Они однажды поцапались при всей команде. На сцене. Артисты фиговы.

– Из-за чего?

– Кто-то прислал ей цветы и её любимый парфюм. Пустяк, но «зависимого» даже такое могло ранить. Да?

– Чужое внимание…

– Типа того. Вышел третий альбом. И тут просто всем голову снесло. Куча роликов в интернете, его, Нины, обсуждение текстов песен, появились фанатки эти сумасшедшие.

– Но Нина же не была против внимания женщин?

– Ага. – Алина встала с кресла и прошлась по курилке, прижалась плечом к стеклу. – Нина не была. Правда Никита и Виктор стали сраться.

– Из-за чего?

– Никита переживал, что они «предали» свой звук. Что теперь они просто бойз-бенд. Ну знаешь, танцы, подмигивание в камеру. Лейбл направил силы именно в такое русло.

– Я думала, Виктору это тоже не по нраву.

– Тогда ему было на всё наплевать. От четвёртого альбома ожидали той же энергетики, того же драйва. Виктор сделал пару песен. Ну совсем уж… даже не грань, он перешёл её. Он давал мне послушать «сырую» запись. Хотелось помыться. – Алина дёрнула плечами.

– Команда не захотела идти в этом «чувственном» направлении?

– Лёхе и Марку было всё равно, что играть. Но Никита… Он пытался привести Вика в чувства. Давал ему свои демки, сочинял лирику, иногда пел за него тексты. Можно услышать, если прислушаться.

– А что Виктор?

Алина снова села в кресло и поднесла зажигалку к сигарете.

– Виктор натурально сходил с ума. Представь – его лучший друг пытается оторвать его от музы. Криком кричит, что она его погубит и всех нас вместе с ним. А Вик только и делал, что ревновал её к каждому столбу.

– И именно в этот момент она исчезла.

– Ушла. – Алина кашлянула от дыма сигареты. – Она сбежала от его голода, который стал животным и ненасытным. От своей же роли, которая перестала быть игрой и стала клеткой. А он остался в этой клетке. Один.

– Просто ушла?

– Они ругались всю ночь, весь отель стоял на ушах. Блин, даже вспоминать страшно. Она кричала что-то, что у неё есть «нормальный» мужик, он в ответ разносил номер. Мы со стаффом стояли в коридоре и слушали их матюки. А потом всё стихло. Я пошла проведать, что там как у Виктора. Со мной он обычно делился переживаниями. А тут не открывал. Утром он заявился на завтрак как ни в чём не бывало. Говорил, что просто отрубился в ванной. А вечером, перед концертом, его трясло так, что зубы стучали. На час шоу задержали. Я пыталась помочь – успокаивала, водки налила. А потом… Словно меня кто-то дёрнул за ниточку. Я накрыла его тем самым одеялом. Твою мать, тот самый плед, пахнущий этой мерзкой мятой. И знаешь что? Он затих. На несколько минут просто обмяк и закрыл глаза, будто эта тряпка была заклинанием. А я… я вытирала ему пот и замазывала гримом свежие, ещё липкие от крови царапины. Синяки я уже не трогала – их было слишком много. Хорошо, что экранов не было. Не знаю, как он отыграл тот концерт. Как он смог выйти на сцену и быть Виктором, тем самым Виктором…

– Нину нашли спустя три месяца… Как он это пережил?

– Как? Хреново. – Алина тяжело вздохнула. – Попытка суицида. Рехаб. Потом менты нагрянули, думая, что он причастен. Костя включился, всё разрулил. А у нас альбом на носу. Производство – это паровоз, его не остановишь. Виктора просто ставили у микрофона. Он пел как мог, а потом Никита в студии выкручивал нужный звук, сам подпевал. Четвёртый альбом – заслуга Никиты, его музыка, его тексты. От Вика там только голос и пара фраз, чтобы вписать его имя в соавторы.

– Виктор пытался убить себя? – с ужасом спросила Мила.

– Да… – Алина посмотрела на свою сигарету, потом на Милу. – Мне, если честно, кажется, он не пытался убиться. Он просто глубоко себя резанул, пытаясь… нащупать дно. Чтобы хоть что-то почувствовать, кроме этой пустоты после неё. Ты же понимаешь? – Алина провела ладонью по внутренней стороне бедра – быстрым, знакомым жестом, который говорил красноречивее любых слов.

Мила сидела в оцепенении.

– Виктор позвал меня к себе в гримёрку сегодня. – шёпотом произнесла Мила.

– Не переживай, его больше не трясёт. Он просто смотрит в одну точку. Может… Он хочет, чтобы ты запечатлела это в своих журналистских мозгах? Пропустила через себя и красиво описала, что с ним сделали эти десять лет на сцене?

Мила не ответила, лишь поёжилась, словно прикоснулась к чему-то склизкому в темноте.

– Теперь ты понимаешь, почему я сама тебе это рассказала? Если Вик будет вспоминать об этом, он может снова сломаться. Вдруг в этот раз порез будет ещё глубже, чем в предыдущий, и мы не успеем.

Мила неуверенно кивнула.

– А после всего, что произошло, ты не хотела бросить всё?

– Я? Ах-хах. – Алина запрокинула голову. – Боже, нет. Никогда. Это и есть творчество, живой нерв. Такого нигде больше нет. Это нас сроднило, сделало по-настоящему командой.

– За счёт Виктора, – отрезала Мила.

Пауза после слов Милы растянулась, наполнилась гулом – то ли от вытяжки, то ли от крови в её собственных ушах. Алина не шевельнулась, только её взгляд, раньше такой живой, остекленел. Она медленно поднесла сигарету ко рту, но так и не затянулась.