Последний лоскут тишины

Мила записала вопрос: «Когда написана эта песня?»

Альбом вышел уже после того, как нашли тело. Значит, либо болезненная стилизация, либо… насмешка. Признание: он уже тогда знал, что её нет.

Чудовищная игра: на сцене он вкладывал фанатам в уши полуправду, они принимали её за метафору – а он получал удовольствие от безнаказанного намёка на её смерть.

И тут же ответом на все возникающие вопросы заиграла песня «В ту ночь». Мила делала пометки:

«Нина… я так боялся, что ты уйдёшь…Что сам тебя оттолкнул в ту ночь…»

Тихо, доверительно. Шёпотом. Это была песня о вспышке гнева, о ссоре, разрушающей крепкую пару, и о том, как он винит себя за это. Это не крик «Я убил!». Это стон – «Я виноват!».

В ту ночь случилось нечто большее – то, что он не может назвать даже в песне? От этой мысли Милу передёрнуло. Это признание собственной слабости, которое повлекло за собой страшное?

Мила пробежалась глазами по сет-листу предстоящего концерта. Пара хитов, в том числе, и песни написанные о Нине – он сам их включил в список или его заставили? Большинство песен с последнего, пятого альбома «Идиот».

Глаза Милы выхватили название – «Артист». Она включила песню, и заиграл ровный ритм барабанов, пульсирующий, зацикленный звук гитар, и хриплый голос Виктора:

(сейчас играет: Взрыв тишины – Артист)

«Отдавал всего себя!И получал лишь скорбь.Моя судьба предрешена.Я ненастоящий…Я – артист.Я – статист.Я ненастоящий…Я погиб.Белый лист.»

Она выдохнула. Вот оно. Разгадка его «потухшего взгляда». Пустая оболочка. Продукт, доведённый системой до состояния выжженного поля. «Я погиб» – не о физической смерти. О смерти личности. Его «последнее интервью» – это финальный акт этого спектакля, после которого занавес для персонажа по имени «Виктор Лютый» закроется навсегда. Не будет нового контракта. Не будет новых песен. Он уже решил, что его время на сцене истекло.

Логично. Жестоко. Правдоподобно. И – профессионально интересно.

Мила записала в блокнот: «Кризис аутентичности. Конфликт личности и бренда. Нового контракта не будет».

Ручка скользнула по бумаге, оставляя чёткие буквы. А внутри – комок, который не имел названия. Только тяжесть. Тягучая усталость. Она закрыла ноутбук, осознав, что наконец-то нашла фокус для завтрашнего разговора.

Ложась спать, она повторила про себя, как мантру: «Он – объект исследования. Только объект. Повторяй это, пока не поверишь. Сложный, травмированный – как и многие».

И лишь где-то на самом дне, под этим слоем её анализа лирики Виктора, копошилось что-то неприятное и цепкое. Слово «погиб» не хотело укладываться в рамки метафоры. Оно било слишком прямо. Но Мила отогнала эту мысль. Усталость. Слишком много музыки за один раз. Нужно спать.

Глава 7

Утром Мила чувствовала себя разбитой. Кофе не бодрил, разговоры с «невидимками» не отвлекали. Она должна была быть энергичной, воодушевлённой предстоящим обедом с Виктором, но чувствовала лишь пустоту. Ей хотелось, хотя она боялась себе в этом признаться, побыть в номере, надеть наушники, выкрутить громкость на максимум и слушать третий альбом Виктора на повторе. Она не могла довольствоваться лишь музыкой, звучащей по памяти в её голове. Она хотела слышать её и ощущать физически, хотела утонуть в том звуке – и именно поэтому боялась этого желания. Потому что журналист не должен хотеть раствориться в своём герое. А она уже чувствовала, как граница стирается. Так и становятся преданными поклонниками артистов – чувствуют непреодолимое желание постоянно соприкасаться с их творчеством.

До обеда у неё было задание – короткая заметка о «невидимках», о тех, кто делает шоу. Она быстро поговорила с водителями, осветителями, сделала фотографию звукорежиссёра рядом с пультом, посмотрела в видоискатель огромной камеры на кране. Быстро написала короткий очерк и отправила его Жене.

Посмотрела на часы. Через час – личное, «последнее» интервью с Виктором. Самое время выстроить вопросы, чтобы не только раскрыть человека за «погибшим артистом», но и попытаться подобраться к истине о Нине чуть ближе, при этом не спугнуть своего главного подозреваемого.

Она сидела в лобби отеля в огромном кресле, полностью сосредоточившись на своих записях в блокноте.

– Мила, привет, – Алина встала над ней, закрыв собой серый осенний свет от окна.

– Привет, – ответила Мила, не подняв взгляда.

– Слышала, у тебя сегодня встреча с Виктором.

– Да, интервью.

Алина села в кресло напротив и упёрлась локтями в колени.

– Это он предложил или Костя?

Мила поняла, что поработать ей не удастся. Она захлопнула блокнот с одной мыслью: «Я тебе не нравлюсь, ты мне – тоже. Спрашивай и уходи.»

– Виктор.

Алина хмыкнула и потрепала свою короткую розовую чёлку.

– Слушай, скажу как есть. Ты в погоне за лучшим материалом не дави на него, а? Завтра концерт. И ему надо быть собранным. Полный солд-аут, тридцать тысяч человек. Понимаешь, о чём я?

– Не очень. Я делаю свою работу, ты свою. Какая тебе вообще разница?

– Вик мой друг. Понимает он это или нет. Я с ними с самого начала. Ещё с детдома, сечёшь?

В глазах Милы появился живой интерес.

– Ты тоже сирота?

Алина хмыкнула.

– Можно сказать и так. При живых родителях. Короче, не наседай на него. Он и так уже очень давно лишь тень самого себя. А тут ещё эти непонятки с лейблом. Не хочу, чтобы он был не в форме. Всем остальным плевать, но не мне. Будь с ним… не знаю… Помягче что ли. Я видела, как тебя заинтересовала тема Нины, вчера за обедом. Ты, наверняка, знаешь все эти слухи о… наклонностях их отношений. Если хочешь, я могу рассказать о ней, вечером. Но для Вика, Нина была не просто девушкой. Она была у него главной. Доминанткой. – она произнесла это слово так, будто сплюнула. – Любое нелепое, глупое замечание о ней может его разбить. Понимаешь?

Слово «доминантка» упало в сознание Милы и отозвалось гулким эхом, сталкиваясь с обрывками ночных догадок.

Голос Нины с демо: «Тайный ритуал… моих желаний». Виктор исполнял её волю. Даже в песне – она диктовала правила. Значит, их отношения были… структурированными. Иерархичными. Но в том шёпоте была и покорность. Где же тут правда? И как всё это связано с её смертью?

Мила попыталась скрыть вспыхнувший в глазах интерес, поджав губы.

– Я не буду задавать глупых вопросов. Я своё дело знаю.

– Ага. – протянула Алина. – Надеюсь, ты меня поняла.

Алина не дала Миле ответить, резко встала с кресла и поправила кожаные штаны на узких бедрах.

Мила еле слышно цокнула языком, прижала ворот блузки на шее, вернулась к списку вопросов и попыталась сформулировать ещё один – теперь уже напрямую о Нине и об их «игре».

В дверях ресторана под крышей отеля уже стоял Константин с Женей – страж перед входом в императорский дворец.

– Сумку, телефон, диктофон и что у тебя там есть – всё отдай Жене. Просто разговор без записи.

Мила сняла с плеча сумку, вынула телефон из кармана и прижала к груди блокнот.

– Писульки свои можешь оставить. Всё равно наброски утром будут у меня на столе. Вопросы о творчестве, развитии группы и заключительном концерте в центре сюжета.

Мила стиснула зубы, но сохранила маску спокойствия на лице.

– По таймингу: у вас будет два часа, потом мы едем на финальную репетицию на стадион. Всё, время пошло.

Константин пропустил Милу вперёд.

Осенний дождь заливал высокий стеклянный потолок ресторана. В зале – ни души, только официанты у стен и бармен за золотой барной стойкой. Виктор сидел в алькове из ткани и цветов на бордовом бархатном диване в форме буквы «С». Он помахал ей, подозвал к себе. Она сделала первый неуверенный шаг через порог, но тут же собралась с мыслями, подошла к Виктору и присела на край полукруглого дивана.

Вместо приветствия Мила выпалила:

– Константин сказал, у нас есть два часа.

Виктор откинулся на спинку бархатного дивана и посмотрел на часы.

– Думаешь, слишком много? – спросил он, не глядя на неё, разминая шею. В этом движении была грация усталого хищника в клетке.

– Мало, – тихо, но чётко произнесла Мила, открывая блокнот. Страница с её ночными «каракулями» мелькнула перед глазами. «НИНА», «ПРОКЛЯТИЕ». Она быстро перелистнула.

Виктор молча налил воды. Лёд зазвенел, нарушая тишину. Когда он протягивал ей бокал, его кадык дрогнул:

– Ты сегодня устало выглядишь.

– Плохо сплю, – Мила взяла бокал из его рук.

– Знакомо, – Виктор отвёл взгляд.

– Начнём? – Не дожидаясь ответа, она упёрлась взглядом в первую, «безопасную» строчку в блокноте. – Ваша музыка и есть ваша жизнь. Вы сами сочиняете слова и мелодии. Вы пропускаете через себя каждый момент создания произведений. Насколько вам, как артисту, – она нажала на это слово, – сложно делиться с публикой своими переживаниями?

Виктор медленно поднял на неё уставшие глаза.

– «Ваша музыка», – повторил он её интонацию, слегка передразнивая. – Константин велел тебе спрашивать о творчестве, о музыке? О планах и концерте? Но где твои вопросы? – он едва заметно кивнул на блокнот. – Давай условимся. Отбросим «вы», меня бесит официоз. Я обычный человек, и сейчас мы можем просто говорить. Если, конечно, ты готова слушать не про «творчество», а про то, что было до него.

Мила кивнула, поднесла бокал ко рту. Ледяная вода ударила по дёснам, заставила судорожно сглотнуть.

– Хорошо, – хрипло выдохнула она, отставляя бокал. – Поговорим про человека. О том, как из того, кто стоит на сцене, лепят идола, используя достаточно простые маркетинговые манипуляции.

– Улавливаешь суть, – удовлетворённо кивнул Виктор. В его глазах мелькнуло уважение. – Я – продукт. Отлично отлаженной, дорогой системы. И я это осознаю. Это первое, что убивает в тебе… человека.

Мила покрутила ножку бокала в пальцах.

– А второе? – спросила она, глядя не на него, а на игру света в хрустале. – Что убивает человека во вторую очередь?

Виктор помолчал, его взгляд упёрся в струящийся за стеклом дождь.

– Когда он кричит о своих проблемах, надрывая связки до крови на языке, а его не слышат…. Потому что крик уже часть шоу. А боль… боль остаётся за кулисами. Никому не интересная.

Мила почувствовала, как что-то ёкнуло внутри: «Боль за кулисами. Это же про него. Про его песни и его любовь к Нине.»

– Что же делать человеку, когда его не слышат? – Мила закрыла блокнот, разговор пошёл сам собой, она почувствовала, что ей не нужны подсказки.

– Есть много способов уйти от реальности. Не знаю, зависимости, алкоголь… религия?

– Или можно… – она запнулась, – Сделать боль частью себя, а крик оставить для шоу, но вложить в него смысл. Чтобы те, кто видят за «продуктом» человека, услышали бы сквозь этот крик и ту самую боль. И смысл.

Она не посмотрела на него, но почувствовала, как он замер на секунду.

– Смысл… – медленно повторил Виктор. – Вот что теряется…

– А изначально он был? Или просто сброс эмоций?

– Конечно был. – Виктор сухо посмеялся. – Он и сейчас есть. Если вслушаться.

– Я слушала…

– И?

– Честно?

– Без честности тяжело.

Она наконец подняла на него глаза. Он не сводил с неё взгляда, гипнотизируя.

– Я слушала очень внимательно. И мне кажется… ты не перестаёшь говорить о своей боли. Даже если для всех вокруг это всего лишь шоу. Но плата за это… – она сделала паузу, – …плата в том, что ты остаёшься с собой наедине. Словно в коконе. А система, контракт, расписание – они лишь удобный способ объяснить себе, почему у тебя во взгляде такая отрешённость. Простое объяснение – «я знаю, что я часть большого механизма». Ты прячешься за этим, за пустотой.

– Тишина в голове. Вот, что я прячу. Раньше там были образы, яркие. А сейчас, я словно под водой.

– И давно ты тонешь?

Виктор пожал плечами.

– Лет пять. А может дольше. – он сморгнул, глядя в свой бокал. – Отличный заголовок для статьи в «Конструктиве» – «Тонущая звезда», да?

– Если бы твои песни не были в лидерах по прослушиванию, то да. Но здесь подойдёт другой заголовок: «Что он прячет в тишине».

– Апатию. Безразличие. Ненависть. Это первое, что приходит на ум.

– Ненависть к себе или к тому, что вокруг?

Виктор закусил губу, и на его щеке снова появилась ямочка.

– К тому, кем я стал. Я хочу вернуть того парня, который был раньше, но не могу, сколько ни пытаюсь.

– Ненависть к тому, кем ты стал… Это звучит как наказание. За что?

– За то, что я был слишком наивен. Глуп.

– Наивность – это одна из сторон невинности. Она утеряна?

– Думаю, да.

– Когда это произошло?

– Когда я поставил подпись под контрактом.

– Твоя мечта разрушила тебя?

– Она привела меня к тому, что есть сейчас.

– К апатии и ненависти?

– Мне нравится, что ты меня слушаешь и слышишь.

– Это комплимент?

– Скорее, просто честность.

– Честность… – повторила Мила, смотря на него, пытаясь разглядеть что-то за завесой его слов. – Она ведь бывает разной. Можно быть честным про контракты и про сцену. А можно… про то, что происходит не в бизнесе, а в душе.

Она сделала паузу, дав ему возможность её перебить, отшутиться. Он молчал, и в его взгляде застыло напряжённое ожидание.

– Ты сказал «лет пять». Ты тонешь пять лет. Пять лет назад… вышел твой третий альбом. Тот, на котором ты впервые запел не о победе или открыл для всех свою трагичную историю, а о… растворении. Где появился её голос. И после этого альбома… твоя музыка изменилась навсегда.

Она не произнесла имя. Она говорила о музыке. О фактах из его карьеры, которые он не мог отрицать. Но каждое слово было заточенным кинжалом, направленным в сердце его тайны.

Он медленно кивнул, признавая силу удара. Она поняла, что последний барьер защиты снят. Дальше никаких тайн, никаких метафор и недосказанности. Она медленно выдохнула, боясь пошевелиться, спугнуть, разрушить момент.

– Третий альбом, – тихо сказал он, глядя куда-то в себя. – Да. После него… многое изменилось. Не только музыка.

Он замолчал. Его руки, до этого теребившие рукав пиджака, теперь лежали на столе, ладонями вниз.

– Ты права. Всё началось тогда. – Он поднял на неё взгляд, пугающе долгий, и ухмыльнулся, возникшим у него в голове образам. – Но если ты думаешь, что я сейчас начну рассказывать сказки о большой любви, то ты ошибаешься. Нина… Нина была не сказкой. Она была болезнью.

Мила дёрнулась.

– Болезнью… – повторила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Смертельной?

– Точно без шанса на ремиссию. С ней… со мной… было невыносимо хорошо и одновременно очень плохо. До тошноты. До такой степени, что хотелось, чтобы это прекратилось. Потому что так не бывает. Так не должно быть. И когда это… Когда её нашли… Я почувствовал, что меня лишили части себя. С тех пор я ищу, пытаюсь восстановиться в каждой песне, в каждом крике, в каждой бутылке. Но не выходит. И от этого тишина в голове становится только громче.

– Но не стал ли ты терять себя еще до её… исчезновения. Еще на третьем альбоме. Всё, что ты прятал внутри, стало товаром.

– Да, – его голос сорвался, стал грубым. – Я был готов тогда ко всему. К волне ненависти, осуждению, обвинениям в том, что мы скатились в «попсу»… Ведь это было что-то сокровенное, чем я делился с миром. Нина… она меня вдохновила на этот шаг. Но вместо ненависти, я стал получать по почте нижнее бельё новых фанаток. – Он горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько саморазрушения, что Милу передёрнуло. – Вот и весь итог – фетишизация, сводки о продажах. И тишина, которая наступила после.

Мила перехватила его взгляд, не давая ему спрятаться в этой горькой маске непонятого идола.

– Понимаю, – тихо сказала она. – Ты говоришь про бельё и продажи. А на той демо-записи с Ниной… Там была страсть. А в её… в её шёпоте была власть. Она владела тобой, твоими мыслями, ведь так? Иначе бы ты не почувствовал себя смертельно раненым после того, как её нашли.

– Она была той, кто открыл мне себя. Настоящего. Кто смог увидеть во мне не просто парня с успешным альбомом, а пересобрать меня заново. Ты понимаешь?

– Нет. Но очень хочу понять. Почему… Что она сделала, чтобы раскрыть тебя? Просто управляла? Или… Направляла?

– Она дала мне то, чего у меня никогда не было и больше не будет. И я сам в этом виноват.

– Почему ты чувствуешь вину? – её голос был тише шёпота.

Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя невидимую пелену.

– Я… – голос сломался. – Я всё разрушил. Всё, к чему она прикоснулась. В том числе… и её.

Пауза. Тяжелее свинца. Он сказал это. Не «отношения», не «мечту». «Её».

– Я не мог остановиться, – продолжил он, уже не глядя на неё. – Даже когда увидел, что это… что она… ломается. Я был слишком слаб, слишком эгоистичен.

Он поднял на неё глаза:

– Теперь мне остаётся только одно. Уйти на пике. Сделать этот последний рывок и превратить всю эту… эту боль в легенду. Чтобы хоть что-то имело смысл.

Милу охватил страх, обостривший слух до предела. Он только что дал ей не улику, а формулу преступления. «Я разрушил её. Видел, как она ломается. Не остановился.» Всё остальное – «болезнь», «тишина», «последний рывок» – было лишь симптомами этой формулы. Он выстроил для неё всю цепочку. Осталось только найти способ и причину. И он, кажется, был готов рассказать и об этом. Она сжала салфетку на столе холодными пальцами и попыталась сглотнуть сухим языком.

– Ты сказал «я был слаб». А сейчас? Готовясь к этому… последнему рывку… Ты чувствуешь себя сильным? Или просто уставшим от собственной слабости?

– Я чувствую, что единственное, что у меня осталось – это тишина. И она даёт мне силу для заключительного концерта. И я хочу, чтобы хоть кто-то смог запечатлеть меня таким, какой я есть. Ни живой, ни мёртвый. Просто сломленный человек, который устал быть таким.

Мила медленно взяла блокнот в руки и прижала его к своей груди.

– Тогда, Виктор, – её голос прозвучал с ледяной, беспощадной ясностью, – давай договоримся. Я не буду писать про «легенду». И не буду писать про «сломленного человека». Я напишу правду. Про болезнь, которая называется любовью. Про власть, которая ломает. И про тишину, которая становится единственным ответом. Но. Ты должен дать мне время её написать. Теперь ты для меня – живой источник. Это моё условие. Без намёков, образов. Чтобы я не докапывалась до каждого смысла. Просто поток твоих слов. И моё перо, мои заметки, которые никто не увидит до выхода статьи. Я хочу знать всё, что было. Только тогда я смогу написать о тебе настоящем. Мы будем говорить с тобой, будто знаем друг друга сто лет. Или будто мы – незнакомцы в поезде, которые открываются, зная, что потом не встретятся никогда.

– …Потом не встретятся никогда, – Виктор улыбнулся и впервые в его глазах появился интерес. – Меня устраивает быть таким источником.

Мила сделала вдох, чтобы ответить, но в дверях ресторана появился Константин.

– Виктор, стадион. В машину.

Виктор поправил лацканы пиджака, встал из-за стола и сделал шаг к выходу. Обернулся и спросил с невинным видом, вскинув брови:

– Ты идёшь?

В его глазах была простая констатация: они теперь заодно.

Мила медленно поднялась. Её колени дрожали, но она выпрямилась, быстро взяла свой блокнот и шагнула к нему.

Глава 8

Микроавтобус был роскошным – как с обложки глянца. Настоящий офис на колёсах, с креслами из кожи, подсветкой и небольшим столиком посередине. Мила расположилась в кресле, и её охватило чувство абсурда. После того напряжённого разговора – эта мягкая, тёплая роскошь казалась кощунственной. Она чувствовала себя шпионкой в тылу врага: враг был дружелюбным, но хаотичным до невозможности.

Виктор сел рядом, но через проход и быстро вставил наушники в уши, отсекая себя от мира. Он упёрся лбом в окно и не оборачивался. До ушей Милы доносилась музыка – ритмичные басы и визг гитар. Виктор погружал себя в хаос пониженного строя и полиритмичных сбивок.

– О, едем с компанией! – крикнул Марк, занося ногу на ступеньку автобуса. Он сел позади, и его пальцы выстукивали бешеный ритм по колену.

– Привет. – следом за барабанщиком вошёл Никита. – Ты теперь с нами?

Мила кивнула и улыбнулась. Никита сел напротив Милы и перекинул ремень безопасности через плечо. Она последовала его примеру.

Алексей, басист, разговаривал по телефону. Он не заметил Милу, не поздоровался, даже не кивнул ей – до Милы доносились обрывки его фраз:

«Я не могу сейчас приехать. Ночью буду. Уже договорился.»

Его голос, полный тревоги, перекрывал гул мотора. Мила почувствовала укол жалости к нему и его ребёнку, рождённому на два месяца раньше срока, но тут же напомнила себе, что она наблюдатель, а не участник этого спектакля.

Константин сел впереди, Женя запрыгнула последней. На её лице на секунду мелькнуло удивление, но она тут же собралась и протиснулась назад к Марку и Алексею.

Микроавтобус тронулся и утонул в голосах. Менеджер со своей ассистенткой постоянно отвечали на нескончаемые входящие звонки. Марк с Алексеем перекинулись парой фраз о состоянии младенца. Никита спокойно смотрел в окно, расслабленно сидя в кресле, закинув ногу на ногу. Он застыл в своих мыслях, медленно отстукивая пальцем по колену простой ритм – Раз. Два. Три. Раз. Два. Три.

Мила открыла блокнот и сделала заметки, описав поведение каждого участника группы по дороге на последнюю, главную репетицию. Короткие, отрывистые фразы, скорее для отчёта перед Константином, чем для статьи о Викторе.

Мила оторвалась от листа и встретилась взглядом с Никитой. Он смотрел на её руки, на блокнот. В его спокойных, почти бесцветных глазах читался не праздный интерес, а внимательная, профессиональная оценка.

– О чём будет статья? – спросил он, и в его мягком голосе не было вызова. Была прямота, как у человека, который тоже умеет задавать вопросы.

– О музыке. О группе. – Мила почувствовала, как её стандартная отговорка прозвучала фальшиво даже в её собственных ушах.

– У тебя будет интервью с каждым? Без камер… как с Витей? – Он сделал маленькую, едва заметную паузу.

Мила неуверенно кивнула, но Никита покачал головой, усмехнувшись.

– Нет, не будет, – сказал он тихо, но так, чтобы она расслышала сквозь гул автобуса. – С остальными будет или Женя с диктофоном, или Костя в комнате. Только с ним… – он едва заметно мотнул головой в сторону Виктора, всё ещё уткнувшегося лбом в стекло, – только с ним ты была одна. Он сам это выбил. И сейчас все гадают – зачем. Ты в курсе?

Мила выпрямилась под его взглядом.

– Я знаю только то, что интервью было инициативой Виктора. Константин подтвердил. А почему «все гадают»? Разве это не обычная практика – личная беседа с фронтменом перед большим материалом?

Никита повёл плечами, сбрасывая напряжение.

– Не совсем. Особенно за двадцать четыре часа до концерта. Но, как бы то ни было, ты здесь. Хоть какое-то разнообразие. – Никита широко улыбнулся и хлопнул ладонями по коленям.

Мила быстро написала в блокноте: «Контроль? Интерес?» Микроавтобус подпрыгнул на кочке и последняя «с» скользнула к краю листа.

Константин повернулся в салон, положив руку на изголовье кресла:

– Так, слушаем! – Он громко свистнул, призывая Виктора снять наушники. Виктор не услышал этого, всё так же смотрел в окно под тяжелые риффы гитар. Мила осторожно тронула его за колено. Он встрепенулся и вынул один наушник. Мила показала глазами на Константина и Виктор поспешил выключить музыку.

Константин, добившись внимания ото всех, продолжил:

– У нас изменение в расписании. Вечер свободный. За территорию отеля не выходим, ну кроме тебя, Лёша, – стушевался на секунду менеджер. – Марк, чтобы в номере никого постороннего в этот раз не было, понятно? Никаких девиц! После концерта – пожалуйста, но не сегодня. Виктор, Никита, спа-зона будет свободна к девяти. И, да, Виктор, твой фониатор переносится на завтрашнее утро.

Константин повернулся обратно. В салоне повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только гулом мотора. Виктор медленно, с усилием, вернул наушник в ухо. Но не включил музыку. Он просто сидел, глядя в окно на мелькающие огни, пальцы сжимали и разжимали телефон. Мила видела, как напряглась его челюсть. Он получил приказ, указания, как провести этот вечер. И ему это не понравилось. Или… он этого и ждал?

Автобус свернул с шоссе, и в окнах замелькали знакомые очертания стадиона, освещённого теперь жёсткими рабочими прожекторами. Тишина в салоне стала иного свойства – напряжённой, деловой. Пора было работать.

Мила почувствовала, как сжимается желудок от предвкушения. Концерт будет завтра. А сегодня вечером… сегодня вечером Виктор будет «свободен». И у неё с ним договорённость. Но сначала – последняя репетиция.

Она закрыла блокнот, застегнула куртку на молнию и, как только микроавтобус остановился, первой вышла из салона. Виктор за ней. Он огляделся по сторонам. За далёким ограждением парковки для персонала стояла группка девушек. Увидев Виктора, они завизжали так громко, что Мила втянула голову в плечи.