Последний лоскут тишины

Посмотрела на часы. Через час — личное, «последнее» интервью с Виктором. Самое время выстроить вопросы, чтобы не только раскрыть человека за «погибшим артистом», но и попытаться подобраться к истине о Нине чуть ближе, при этом не спугнуть своего главного подозреваемого.

Она сидела в лобби отеля в огромном кресле, полностью сосредоточившись на своих записях в блокноте.

— Мила, привет, — Алина встала над ней, закрыв собой серый осенний свет от окна.

— Привет, — ответила Мила, не подняв взгляда.

— Слышала, у тебя сегодня встреча с Виктором.

— Да, интервью.

Алина села в кресло напротив и упёрлась локтями в колени.

— Это он предложил или Костя?

Мила поняла, что поработать ей не удастся. Она захлопнула блокнот с одной мыслью: «Я тебе не нравлюсь, ты мне — тоже. Спрашивай и уходи.»

— Виктор.

Алина хмыкнула и потрепала свою короткую розовую чёлку.

— Слушай, скажу как есть. Ты в погоне за лучшим материалом не дави на него, а? Завтра концерт. И ему надо быть собранным. Полный солд-аут, тридцать тысяч человек. Понимаешь, о чём я?

— Не очень. Я делаю свою работу, ты свою. Какая тебе вообще разница?

— Вик мой друг. Понимает он это или нет. Я с ними с самого начала. Ещё с детдома, сечёшь?

В глазах Милы появился живой интерес.

— Ты тоже сирота?

Алина хмыкнула.

— Можно сказать и так. При живых родителях. Короче, не наседай на него. Он и так уже очень давно лишь тень самого себя. А тут ещё эти непонятки с лейблом. Не хочу, чтобы он был не в форме. Всем остальным плевать, но не мне. Будь с ним… не знаю… Помягче что ли. Я видела, как тебя заинтересовала тема Нины, вчера за обедом. Ты, наверняка, знаешь все эти слухи о… наклонностях их отношений. Если хочешь, я могу рассказать о ней, вечером. Но для Вика, Нина была не просто девушкой. Она была у него главной. Доминанткой. — она произнесла это слово так, будто сплюнула. — Любое нелепое, глупое замечание о ней может его разбить. Понимаешь?

Слово «доминантка» упало в сознание Милы и отозвалось гулким эхом, сталкиваясь с обрывками ночных догадок.

Голос Нины с демо: «Тайный ритуал… моих желаний». Виктор исполнял её волю. Даже в песне — она диктовала правила. Значит, их отношения были... структурированными. Иерархичными. Но в том шёпоте была и покорность. Где же тут правда? И как всё это связано с её смертью?

Мила попыталась скрыть вспыхнувший в глазах интерес, поджав губы.

— Я не буду задавать глупых вопросов. Я своё дело знаю.

— Ага. — протянула Алина. — Надеюсь, ты меня поняла.

Алина не дала Миле ответить, резко встала с кресла и поправила кожаные штаны на узких бедрах.

Мила еле слышно цокнула языком, прижала ворот блузки на шее, вернулась к списку вопросов и попыталась сформулировать ещё один — теперь уже напрямую о Нине и об их «игре».

В дверях ресторана под крышей отеля уже стоял Константин с Женей — страж перед входом в императорский дворец.

— Сумку, телефон, диктофон и что у тебя там есть — всё отдай Жене. Просто разговор без записи.

Мила сняла с плеча сумку, вынула телефон из кармана и прижала к груди блокнот.

— Писульки свои можешь оставить. Всё равно наброски утром будут у меня на столе. Вопросы о творчестве, развитии группы и заключительном концерте в центре сюжета.

Мила стиснула зубы, но сохранила маску спокойствия на лице.

— По таймингу: у вас будет два часа, потом мы едем на финальную репетицию на стадион. Всё, время пошло.

Константин пропустил Милу вперёд.

Осенний дождь заливал высокий стеклянный потолок ресторана. В зале — ни души, только официанты у стен и бармен за золотой барной стойкой. Виктор сидел в алькове из ткани и цветов на бордовом бархатном диване в форме буквы «С». Он помахал ей, подозвал к себе. Она сделала первый неуверенный шаг через порог, но тут же собралась с мыслями, подошла к Виктору и присела на край полукруглого дивана.

Вместо приветствия Мила выпалила:

— Константин сказал, у нас есть два часа.

Виктор откинулся на спинку бархатного дивана и посмотрел на часы.

— Думаешь, слишком много? — спросил он, не глядя на неё, разминая шею. В этом движении была грация усталого хищника в клетке.

— Мало, — тихо, но чётко произнесла Мила, открывая блокнот. Страница с её ночными «каракулями» мелькнула перед глазами. «НИНА», «ПРОКЛЯТИЕ». Она быстро перелистнула.

Виктор молча налил воды. Лёд зазвенел, нарушая тишину. Когда он протягивал ей бокал, его кадык дрогнул:

— Ты сегодня устало выглядишь.

— Плохо сплю, — Мила взяла бокал из его рук.

— Знакомо, — Виктор отвёл взгляд.

— Начнём? — Не дожидаясь ответа, она упёрлась взглядом в первую, «безопасную» строчку в блокноте. — Ваша музыка и есть ваша жизнь. Вы сами сочиняете слова и мелодии. Вы пропускаете через себя каждый момент создания произведений. Насколько вам, как артисту, — она нажала на это слово, — сложно делиться с публикой своими переживаниями?

Виктор медленно поднял на неё уставшие глаза.

— «Ваша музыка», — повторил он её интонацию, слегка передразнивая. — Константин велел тебе спрашивать о творчестве, о музыке? О планах и концерте? Но где твои вопросы? — он едва заметно кивнул на блокнот. — Давай условимся. Отбросим «вы», меня бесит официоз. Я обычный человек, и сейчас мы можем просто говорить. Если, конечно, ты готова слушать не про «творчество», а про то, что было до него.

Мила кивнула, поднесла бокал ко рту. Ледяная вода ударила по дёснам, заставила судорожно сглотнуть.

— Хорошо, — хрипло выдохнула она, отставляя бокал. — Поговорим про человека. О том, как из того, кто стоит на сцене, лепят идола, используя достаточно простые маркетинговые манипуляции.

— Улавливаешь суть, — удовлетворённо кивнул Виктор. В его глазах мелькнуло уважение. — Я — продукт. Отлично отлаженной, дорогой системы. И я это осознаю. Это первое, что убивает в тебе... человека.

Мила покрутила ножку бокала в пальцах.

— А второе? — спросила она, глядя не на него, а на игру света в хрустале. — Что убивает человека во вторую очередь?

Виктор помолчал, его взгляд упёрся в струящийся за стеклом дождь.

— Когда он кричит о своих проблемах, надрывая связки до крови на языке, а его не слышат…. Потому что крик уже часть шоу. А боль... боль остаётся за кулисами. Никому не интересная.

Мила почувствовала, как что-то ёкнуло внутри: «Боль за кулисами. Это же про него. Про его песни и его любовь к Нине.»

— Что же делать человеку, когда его не слышат? — Мила закрыла блокнот, разговор пошёл сам собой, она почувствовала, что ей не нужны подсказки.

— Есть много способов уйти от реальности. Не знаю, зависимости, алкоголь… религия?

— Или можно… — она запнулась, — Сделать боль частью себя, а крик оставить для шоу, но вложить в него смысл. Чтобы те, кто видят за «продуктом» человека, услышали бы сквозь этот крик и ту самую боль. И смысл.

Она не посмотрела на него, но почувствовала, как он замер на секунду.

— Смысл… — медленно повторил Виктор. — Вот что теряется…

— А изначально он был? Или просто сброс эмоций?

— Конечно был. — Виктор сухо посмеялся. — Он и сейчас есть. Если вслушаться.

— Я слушала…

— И?

— Честно?

— Без честности тяжело.

Она наконец подняла на него глаза. Он не сводил с неё взгляда, гипнотизируя.

— Я слушала очень внимательно. И мне кажется... ты не перестаёшь говорить о своей боли. Даже если для всех вокруг это всего лишь шоу. Но плата за это... — она сделала паузу, — ...плата в том, что ты остаёшься с собой наедине. Словно в коконе. А система, контракт, расписание — они лишь удобный способ объяснить себе, почему у тебя во взгляде такая отрешённость. Простое объяснение — «я знаю, что я часть большого механизма». Ты прячешься за этим, за пустотой.

— Тишина в голове. Вот, что я прячу. Раньше там были образы, яркие. А сейчас, я словно под водой.

— И давно ты тонешь?

Виктор пожал плечами.

— Лет пять. А может дольше. — он сморгнул, глядя в свой бокал. — Отличный заголовок для статьи в «Конструктиве» — «Тонущая звезда», да?

— Если бы твои песни не были в лидерах по прослушиванию, то да. Но здесь подойдёт другой заголовок: «Что он прячет в тишине».

— Апатию. Безразличие. Ненависть. Это первое, что приходит на ум.

— Ненависть к себе или к тому, что вокруг?

Виктор закусил губу, и на его щеке снова появилась ямочка.

— К тому, кем я стал. Я хочу вернуть того парня, который был раньше, но не могу, сколько ни пытаюсь.

— Ненависть к тому, кем ты стал... Это звучит как наказание. За что?

— За то, что я был слишком наивен. Глуп.

— Наивность — это одна из сторон невинности. Она утеряна?

— Думаю, да.

— Когда это произошло?

— Когда я поставил подпись под контрактом.

— Твоя мечта разрушила тебя?

— Она привела меня к тому, что есть сейчас.

— К апатии и ненависти?

— Мне нравится, что ты меня слушаешь и слышишь.

— Это комплимент?

— Скорее, просто честность.

— Честность... — повторила Мила, смотря на него, пытаясь разглядеть что-то за завесой его слов. — Она ведь бывает разной. Можно быть честным про контракты и про сцену. А можно... про то, что происходит не в бизнесе, а в душе.

Она сделала паузу, дав ему возможность её перебить, отшутиться. Он молчал, и в его взгляде застыло напряжённое ожидание.

— Ты сказал «лет пять». Ты тонешь пять лет. Пять лет назад... вышел твой третий альбом. Тот, на котором ты впервые запел не о победе или открыл для всех свою трагичную историю, а о... растворении. Где появился её голос. И после этого альбома... твоя музыка изменилась навсегда.

Она не произнесла имя. Она говорила о музыке. О фактах из его карьеры, которые он не мог отрицать. Но каждое слово было заточенным кинжалом, направленным в сердце его тайны.

Он медленно кивнул, признавая силу удара. Она поняла, что последний барьер защиты снят. Дальше никаких тайн, никаких метафор и недосказанности. Она медленно выдохнула, боясь пошевелиться, спугнуть, разрушить момент.

— Третий альбом, — тихо сказал он, глядя куда-то в себя. — Да. После него... многое изменилось. Не только музыка.

Он замолчал. Его руки, до этого теребившие рукав пиджака, теперь лежали на столе, ладонями вниз.

— Ты права. Всё началось тогда. — Он поднял на неё взгляд, пугающе долгий, и ухмыльнулся, возникшим у него в голове образам. — Но если ты думаешь, что я сейчас начну рассказывать сказки о большой любви, то ты ошибаешься. Нина... Нина была не сказкой. Она была болезнью.

Мила дёрнулась.

— Болезнью... — повторила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Смертельной?

— Точно без шанса на ремиссию. С ней... со мной... было невыносимо хорошо и одновременно очень плохо. До тошноты. До такой степени, что хотелось, чтобы это прекратилось. Потому что так не бывает. Так не должно быть. И когда это... Когда её нашли… Я почувствовал, что меня лишили части себя. С тех пор я ищу, пытаюсь восстановиться в каждой песне, в каждом крике, в каждой бутылке. Но не выходит. И от этого тишина в голове становится только громче.

— Но не стал ли ты терять себя еще до её… исчезновения. Еще на третьем альбоме. Всё, что ты прятал внутри, стало товаром.

— Да, — его голос сорвался, стал грубым. — Я был готов тогда ко всему. К волне ненависти, осуждению, обвинениям в том, что мы скатились в «попсу»... Ведь это было что-то сокровенное, чем я делился с миром. Нина… она меня вдохновила на этот шаг. Но вместо ненависти, я стал получать по почте нижнее бельё новых фанаток. — Он горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько саморазрушения, что Милу передёрнуло. — Вот и весь итог — фетишизация, сводки о продажах. И тишина, которая наступила после.

Мила перехватила его взгляд, не давая ему спрятаться в этой горькой маске непонятого идола.

— Понимаю, — тихо сказала она. — Ты говоришь про бельё и продажи. А на той демо-записи с Ниной... Там была страсть. А в её... в её шёпоте была власть. Она владела тобой, твоими мыслями, ведь так? Иначе бы ты не почувствовал себя смертельно раненым после того, как её нашли.

— Она была той, кто открыл мне себя. Настоящего. Кто смог увидеть во мне не просто парня с успешным альбомом, а пересобрать меня заново. Ты понимаешь?

— Нет. Но очень хочу понять. Почему… Что она сделала, чтобы раскрыть тебя? Просто управляла? Или... Направляла?

— Она дала мне то, чего у меня никогда не было и больше не будет. И я сам в этом виноват.

— Почему ты чувствуешь вину? — её голос был тише шёпота.

Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя невидимую пелену.

— Я... — голос сломался. — Я всё разрушил. Всё, к чему она прикоснулась. В том числе... и её.

Пауза. Тяжелее свинца. Он сказал это. Не «отношения», не «мечту». «Её».

— Я не мог остановиться, — продолжил он, уже не глядя на неё. — Даже когда увидел, что это... что она... ломается. Я был слишком слаб, слишком эгоистичен.

Он поднял на неё глаза:

— Теперь мне остаётся только одно. Уйти на пике. Сделать этот последний рывок и превратить всю эту... эту боль в легенду. Чтобы хоть что-то имело смысл.

Милу охватил страх, обостривший слух до предела. Он только что дал ей не улику, а формулу преступления. «Я разрушил её. Видел, как она ломается. Не остановился.» Всё остальное — «болезнь», «тишина», «последний рывок» — было лишь симптомами этой формулы. Он выстроил для неё всю цепочку. Осталось только найти способ и причину. И он, кажется, был готов рассказать и об этом. Она сжала салфетку на столе холодными пальцами и попыталась сглотнуть сухим языком.

— Ты сказал «я был слаб». А сейчас? Готовясь к этому... последнему рывку… Ты чувствуешь себя сильным? Или просто уставшим от собственной слабости?

— Я чувствую, что единственное, что у меня осталось — это тишина. И она даёт мне силу для заключительного концерта. И я хочу, чтобы хоть кто-то смог запечатлеть меня таким, какой я есть. Ни живой, ни мёртвый. Просто сломленный человек, который устал быть таким.

Мила медленно взяла блокнот в руки и прижала его к своей груди.

— Тогда, Виктор, — её голос прозвучал с ледяной, беспощадной ясностью, — давай договоримся. Я не буду писать про «легенду». И не буду писать про «сломленного человека». Я напишу правду. Про болезнь, которая называется любовью. Про власть, которая ломает. И про тишину, которая становится единственным ответом. Но. Ты должен дать мне время её написать. Теперь ты для меня — живой источник. Это моё условие. Без намёков, образов. Чтобы я не докапывалась до каждого смысла. Просто поток твоих слов. И моё перо, мои заметки, которые никто не увидит до выхода статьи. Я хочу знать всё, что было. Только тогда я смогу написать о тебе настоящем. Мы будем говорить с тобой, будто знаем друг друга сто лет. Или будто мы — незнакомцы в поезде, которые открываются, зная, что потом не встретятся никогда.

— …Потом не встретятся никогда, — Виктор улыбнулся и впервые в его глазах появился интерес. — Меня устраивает быть таким источником.