Последний лоскут тишины

– С чем справится? – заинтересовано спросила Мила.

– У него ребёнок родился на два месяца раньше срока. Ему бы с семьёй быть…

Мила поняла, что отстранённость и вялость басиста на интервью были не только от усталости, но ещё и от переживаний; что он был там, сидел и отвечал на глупые вопросы Милы, а сам хотел быть рядом со слабым дитя. Она вспомнила свою запись: «Алексей. Флегма. Труп». А он просто хотел быть в больнице рядом с малышом, который боролся за каждый вдох, держать в руках крошечную ладонь. Стыд обжёг горло сильнее кофе.

– Хорошо, что есть Никита. – добавил Даниил. – Если Алексей совсем расклеится, то Ник всегда знает, что делать.

Все за столом согласно закивали головой.

Леля развернулась к Миле, поясняя:

– Никита душка. Единственный адекватный, как по мне. Всех прикрывает, всем помогает. Вот в прошлый раз у меня игла в костюме сломалась, так он полчаса искал запасную в своих чемоданах, пока я новую не принесла. Мужик, что надо.

«Идеальный образ. Слишком идеальный.» У Милы зашевелился профессиональный нерв.

– Наверное, с ним все в ладах, – осторожно спросила она, наливая себе воду.

– Все кто хотят – в ладах. Он же «рабочая лошадка». Без него они бы развалились еще пять лет назад, после… – Алина внезапно замолчала, откусила кусок хлеба и сделала вид, что её интересует соус. Но пауза висела в воздухе – после чего?

Мила не стала давить, давая ребятам снова заговорить.

– Не то что Виктор. – Леля откинулась на спинку стула и ослабила ремень на джинсах. – Ни эмпатии, ни теплоты.

– А чего ты хотела? Он всегда такой. – Федя кивнул, вытирая руки о футболку с логотипом «Взрыв тишины». – Даже когда он в студии, там тишина гробовая, хоть молитву читай. Вик – он как будто сам по себе. Оторванный.

Мила сделала мысленную пометку: «Виктор. Закрытость. Оторванность от коллектива.»

– Вот именно! – подхватила Леля. – Мы же все вместе в тур ездим. Мы, блин, живые! А он… как будто из стекла сделан. Трогать страшно. А потом ещё и эти капризы! Ну, знаете, эти его… «особые требования». Однажды попросил, чтобы воздух в гримёрке был «мятным». Чтобы никакого постороннего запаха. Я, как дура, бегала по отелю, искала, где мятный воздух взять! Пришлось туалетный освежитель с туями распылять в коридоре!

За столом раздался смешок. Мила изогнула губы в подобии улыбки, но её мысли уже мчались дальше. «Особые требования» – это было прекрасно. «Мятный воздух» – это уже почти заголовок. Но главное, что эти сцены, эти нелепые прихоти, они иллюстрировали… что? Что он больной? Что он зазвездился?

– Нина обожала мяту. Пила только чай с мятой. Может, он… ностальгирует? – Федя покрутил в руках пустую кружку.

Мила напряглась всем телом. Вот оно! Слова Феди врезались в сознание Милы. Всё встало на свои места с пугающей, механической точностью. Это не каприз. Он требовал запаха Нины. Даже после её смерти. Это не горе, это что-то другое.

Она почувствовала приступ внезапной тошноты.

– Да ладно, не романтизируй! – ухмыльнулся Даниил, пытаясь стряхнуть повисшую тишину. – Просто у чувака крышу рвёт. Как и у всех. Когда Нина умерла? Пять лет назад? Хочешь сказать этот придурок до сих пор по ней скучает?

Федя пожал плечами и встал из-за стола.

– Автобус уже ждёт. Мила, ты с нами? Или у тебя отдельная тачка?

– Никакой тачки. Я часть вашей команды.

– Это мы еще посмотрим, – еле слышно отозвалась Алина, собирая салфетки со стола.

За разговорами с Лелей и шутками с Федей и Даниилом, дорога до стадиона показалась Миле слишком короткой. Никакой новой информации она не узнала – ни о Викторе, ни о Нине. Но ей удалось влиться в компанию «невидимок», стать своей буквально за десятки минут. Она не просто улыбалась и механически поддакивала, она раскрывалась, не таясь, рассказывала о работе – напряжённо, но с улыбкой.

На стадионе уже кипела жизнь. Ребята тут же влились в стройный рой, каждый знал, что он должен сейчас делать. Мила осталась одна посреди пустого стадионного поля, чувствуя себя микроскопической. Сквозняк из открытых ворот трепал её волосы, обхватывал шею. Она поёжилась и достала из сумки свой блокнот.

На сцене было полно народа. Не только члены группы, которые проигрывали разные отрывки песен без вокала Виктора. Музыка взрывалась и затухала, не имея разрешения. Тяжёлые риффы сменялись мелодичным соло, словно из разных композиций. Барабаны звучали вообще не впопад – Марк дал волю своей энергии и лупил по томам как ненормальный. Удары кардана, возможно того самого из «пердь», били прямо в грудь. Тяжёлый, будто злой бас Алексея упрямо полз своей дорогой, игнорируя сбивчивую скачку барабанов. Гитара Никиты пыталась навести мосты, её ритмичные аккорды звучали как одинокий, разумный голос посреди этого хаоса, но его тут же забивали и топтали. Техники, настройщики, осветители медленно прохаживались по сцене, о чём-то громко спорили, пытаясь перекричать музыку. До Милы доносились лишь обрывки фраз в коротких паузах между какофонией звуков.

«…не вытянем этот прожектор, я же говорил!..»

«…а где Вик? Ему надо пройтись по меткам!»

«…скажи Косте, что без подписи мы аппаратуру не ставим…»

Мила быстро записала в блокнот свои ощущения: «Живой, пульсирующий улей, где кажется, что все сходят с ума, но по своему, идя лишь к одной цели… заключительному концерту». Мила зажала зубами кончик ручки и еще раз перечитала заметку.

«Улей? Слишком поэтично, для “Конструктива”, Александр Петрович зарубит эти фразы…»

– Пишешь? – голос Константина из-за спины. – Вечером скинь Жене свои наработки.

Мила со злостью захлопнула блокнот и развернулась.

– Мы договаривались: вы согласовываете готовую статью.

Константин смерил её долгим взглядом и заорал куда-то в зал:

– Женя, тащи Виктора! Надо отстроить микрофон и пройтись по точкам. Камеры установлены. – потом он понизил голос, обращаясь снова к Миле. – Женя скинет тебе на телефон свою почту.

Не дав Миле ответить, Константин развернулся на каблуках и пошёл в сторону звукорежиссёра.

Мила раздражённо выдохнула. «Ничего не поделаешь, придётся давать Жене наработки, если она хочет остаться здесь. Улей как раз сойдёт.» Мила хмыкнула и направилась прямо к сцене. Фиксировать, запоминать – всё, что увидит.

Музыка снова оборвалась. Мила подняла голову от блокнота. На сцене уже стоял Виктор. Режиссёр шоу показывал ему жестами, где будут находиться камеры. Виктор смотрел в пол, лишь изредка поднимая взгляд. Он быстро кивнул, подошёл к микрофону и тихо произнёс:

– Раз. Два. Раз. Два.

Его уставший голос остановил пульсацию Марка. Никита подтягивал струны колками. Алексей проверял сообщения на телефоне.

Голос из динамиков – звукорежиссёр попросил Виктора пропеть строчку песни.

Виктор прижался всем телом к стойке микрофона, обхватив её пальцами, и а капелла пропел:

(сейчас играет: Взрыв тишины – Самый страшный аккорд)

«И я сжимаю холодные струны,Вместо твоей горячей кожи.Они впиваются в ладонь, даря холодные ноты,Острые нити нашей оборванной дрожи.Ты просто испарилась. Просто – нет.И в этой тишине – мой пустой ответ.»

Его голос эхом заполнил стадион и стих. В наступившей тишине Мила аккуратно вывела слова в блокноте: «Холодные струны, твоей кожи».

– Хорошо, – опять заговорил звукорежиссёр в динамиках. – Тот же отрывок все вместе.

Виктор кивнул Никите, быстро взглянул на Алексея и оглянулся на Марка.

Четыре удара палочками. Музыка взорвала стадион. Несколько секунд пульсации по всему телу. И снова падение в тишину.

– Отлично. Теперь со второй гитарой, – скомандовал звукорежиссёр.

На сцену быстро вышел Федя и помог Виктору перекинуть ремень гитары через плечо.

Виктор кивком поблагодарил Федю и сыграл пару аккордов с Никитой.

Несколько секунд и Виктор снова был у микрофона. Отсчёт барабанщика. Виктор зажал аккорд и закрыл глаза.

(сейчас играет: Взрыв тишины – В ту ночь)

«Я снова и сноваПытаюсь понятьЗачем я так делалТебя ранил опятьВспышка, срыв —Не холодный расчётПрогнал тебя зная,Ты – проклятье моё…»

На этот раз Виктор пел с надрывом, его чистый голос сменился криком, а звук гитар стал плотнее.

Мила тут же записала: «Вспышка, срыв». Вместе с наступившей тишиной, в её голове раздался писк. Снова тот самый писк осознания – вся лирика Виктора была пропитана болью и переживаниями. Слово «проклятье» ударило в грудь, как удар баса. Она сжала ручку так, что пластик хрустнул. Он не называл Нину святой. Он называл её проклятием. Это было настолько личное, потаённое, что даже после песен о любви к Нине, это звучало как откровение. В плейлисте от Димы не было этих треков. Нужно было узнать сет-лист, чтобы уже в отеле, в тишине, снова разобрать лирику на молекулы.

Участие Виктора на этой репетиции было окончено. Нестройные ноты снова полились из колонок. Он вместе с режиссёром прошёлся по меткам на сцене, останавливался и находил взглядом объективы камер. Его глаза не горели, как тогда, на личном интервью – сейчас он был словно выключен, в режиме ожидания. Мила подметила, что когда вокруг только рабочая команда, в Викторе не было и тени идола. Несколько раз пройдя по сцене он сошёл с неё, сделал пару шагов в сторону Милы. Сквозняк принёс запах его духов – терпкий и сладкий. Мила позволила себе украдкой насладиться этим ароматом. Он остановился, развернулся, заложил руки за голову и посмотрел на сцену глазами зрителя.

Вот он какой, без прикрас. Уставший мужчина в чёрном свитере на голое тело, оценивающий свою клетку. Кричавший о проклятиях и горячей коже, сейчас просто стоял, заложив руки за голову. «Где грань? Кто из них настоящий? Или оба – части одной страшной мозаики.» – записала Мила в блокноте.

– Никит, выходи чуть вперёд! – крикнул Виктор гитаристу. – Да, еще шаг ближе. Сделайте метку, – приказал он кому-то из персонала.

Виктор обернулся на режиссёрскую и крикнул через весь стадион:

– Марку в глаза не светите!

Осветитель тут же перенаправил яркий пучок света в сторону.

Виктор кивнул и встретился взглядом с Милой:

– Ну как тебе?

Простые слова от которых у Милы перехватило дыхание в груди. Она не ожидала, что Виктор, увлечённый работой, обратит на неё внимание.

– Пока сложно судить, – ответила она на его вопрос.

– Да… верно. – Виктор снова развернулся к сцене и наблюдал за тем, как Никита о чём-то спорит с Марком, показывая тому на рабочий барабан.

– Марк никак не может запомнить последовательность квадратов, – куда-то в сторону сказал Виктор.

– Квадратов? – Мила сделала шаг ближе к нему.

– Да, песня делится на квадраты. Ты же не из музыкального издания?

– «Конструктив». Пишем в основном о политике и экономике.

– Вот оно что… – ответил Виктор. – Бизнес?

– Да. – Мила сделала еще один шаг.

– В принципе, мы ничем не отличаемся от какой-нибудь компании, которая продаёт станки.

– Это я уже поняла, подписывая ворох бумаг, – Мила ухмыльнулась.

Виктор тихо засмеялся.

– Константин взял тебя в оборот, да? Это он лихо делает. Не переживай, если хочешь, я поговорю с ним, чтобы ослабил хватку.

В голове снова мелькнуло: «я – часть торга».

– Не надо, это нормально. – Мила постучала по листу блокнота. – Могу я спросить?

– Только не о моём любимом цвете, пожалуйста. – Виктор снова улыбнулся.

– Нет. Почему я здесь? Женя сказала…

– Да, это я тебя позвал. Твой вопрос… был очень классным, правда. Свежим глотком воздуха… – Он сделал паузу и снова посмотрел на сцену. – И в голове тут же щёлкнуло…

Она не услышала окончания фразы. Музыка снова взорвала стадион.

Она сделала еще один шаг, привстала на носочки. Её губы почти коснулись его уха. Она почувствовала, как его кожа дрогнула под её дыханием – будто он не привык, чтобы кто-то подходил так близко. Она крикнула, не слыша собственных слов:

– Я не расслышала!

Виктор склонился над ней и ответил:

– Я хотел, чтобы именно ты сделала последнее интервью со мной.

Мила сжалась вместе с последним аккордом. Снова наступила тишина. Виктор отстранился, забрав с собой тепло своего тела.

– Последнее? – переспросила Мила.

Виктор пожал плечами:

– Да, перед перерывом, перед записью нового альбома… – Виктор нахмурился.

– Но у меня нет списка вопросов…

Он устало вздохнул и отвёл взгляд.

– Думаю есть. Увидимся завтра за обедом. Ресторан под крышей отеля. Обед, в то же время, что и по твоему расписанию.

Женя подбежала к Виктору и протянула ему бутылку с водой, будто знала, что ему надо попить. Затем что-то сказала на ухо, он ответил кивком и последовал за сцену, мимолётно обернувшись.

Мила снова осталась одна посреди огромной, звонкой пустоты. Гул в ушах от недавней музыки сменился давящей тишиной, в которой эхом отдавались его слова. Через 36 часов здесь будет реветь толпа, но сейчас пространство давило на виски, как вакуум.

Она быстро черканула на листе: «Он. Завтра. Крыша. Обед. Последнее. (подчёркнуто трижды)»

Мила подняла взгляд на сцену. Никита снял ремень гитары с плеч и мельком посмотрел на Милу. Улыбнулся и помахал. Она ответила тем же и снова вернулась к записям и своим мыслям:

«Последнее интервью. Не «эксклюзивное», не «большое» – последнее. Значит, после него – тишина. Уход? Исповедь? Или что-то более окончательное? Он ищет не журналиста. Он ищет свидетеля. Обед под крышей. Возможно он готов сказать то, чего не должен слышать никто, кроме меня.»

Мила посмотрела на часы. Внутренний секундомер, сорвавшись, заплясал. Такое упускать нельзя. Возможно удастся узнать, что случилось пять лет назад. «Он сам лезет в петлю. Моя задача – не спугнуть. Мне нужно только слушать и записывать. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый взгляд.»

Глава 6

Мила не снимала наушники уже несколько часов. Она подряд слушала дискографию группы «Взрыв тишины» и песни Виктора. Были и сольные – она не знала. Их звучание отличалось мелодичностью, чувственностью в голосе и аранжировках. Виктор шептал, протяжно пел и использовал такие вокализы, за которыми, если убрать музыку, оставался только звук – не то стон, не то вой. Но главным была лирика. Она словно нить связывала его музыку – и в группе, и в сольных песнях – с его собственной жизнью. Он не таился, не прятался за фасадом пафосных четверостиший без смысла.

Мила вырвала лист из блокнота и расчертила его на 5 колонок. Первый альбом «Встаю на крыло», тот самый, что по мнению Димы, коллеги Милы, всё изменил в нашей рок-музыке. Бодрящие, энергичные песни с задорным, ещё юношеским вокалом. Сколько было Виктору, когда вышел этот альбом? Мила сверилась с информацией в интернете. Девятнадцать лет. Вся лирика была о том, что он наконец-то победил, исполнил свою мечту. «Оптимизм.» – Мила вывела это слово в столбце первого альбома.

Она включила заглавный трек:

(сейчас играет: Взрыв тишины – Встаю на крыло)

«Я взял пропуск в мир иных огней!Мы больше не никто, мы – по ту сторону дверей!Пусть говорят: “Везёт!”, пусть шепчут: “Не твоё!”Я взял своё шальной, голодной рукой!»

Вот она – чистая радость. Самовосхваление без стыда. В столь юном возрасте стать частью огромного лейбла.

Второй альбом назывался «Шрамы», который открывала одноименная песня.

(сейчас играет: Взрыв тишины – Шрамы)

«Мои шрамы – это ноты!Я играю по рубцам!Каждый удар по струнам – это имя моёБоль!Музыка – не спасение!Это – мой клинок!Я выжил, чтобы выплеснуть этот ужас в рок! »

Она переслушала песню ещё раз и поняла, почему лейбл поставил «Туман» в радиоэфиры, а не эту. «Шрамы» были слишком честными. Слишком неудобными.

Мила выключила запись и несколько секунд сидела молча.

Она думала, что ищет улики. А находила – человека. Который в восемь лет потерял всё и вместо того, чтобы сломаться, научился превращать боль в звук.

В середине альбома стояла песня «Туман» – та самая, которая взрывала чарты семь лет назад. Грустная, меланхоличная, очень личная. Мила откинулась на спинку кровати и закрыла глаза. Сиплый, тёплый голос вкрадчиво пел:

(сейчас играет: Взрыв тишины – Туман)

«Открыл глаза и никого.Латекс рук, писк проводов.Горячо… слишком холодно…Вокруг туман, разлучивший их со мной»

А следом короткий разбег и музыкальный взрыв:

«Я ОРУ: МАМА, ПАПА, БРАТ!Утираю кровь с лица.Я ХОЧУ, ЧТОБ ОНИ ВНОВЬ ОТКРЫЛИГЛАЗА!Но вижу лишь… туман…»

Пальцы похолодели. Виктор пел о том, как потерял семью. Автокатастрофа. Детский дом. Ком подступил к горлу. Совсем ещё ребёнок, он потерял всё, но уже через одиннадцать лет стал звездой. Теперь самовосхваление на первом альбоме не казалось ей просто юношеской бравадой. Это был его личный прорыв!

Мила потёрла глаза и смахнула с щеки одну единственную слезу. Она включила третий альбом – «Контроль». Знакомые гитарные переливы, давящий саунд. Музыка, от которой в прошлый раз её кожа покрылась мурашками. Она прибавила громкость. Звук обволок её, втянул в себя, как вязкая, тёплая смола. Вокал Виктора приобрёл те самые интимные, хриплые нотки, от которых слова о натянутых нервах, о том, что можно всё и всё нельзя, становились сладкой пыткой.

Мила сделала музыку ещё громче, мелодия увлекала – простотой, грязным звуком, от которого мокла спина, а щеки разгорались огнём.

Она пыталась что-то записать в третью колонку, но кончик ручки выскальзывал из мокрых пальцев, оставляя на бумаге не слова, а нервные зигзаги – в такт сердцу, музыке, его голосу:

(сейчас играет: Взрыв тишины – Тайное послание)

«Твой сладкий стон – обжигающая боль.Мягкая ладонь на шее… Я прошу…Молю: Еще… Чтобы мы с тобой улетели.Тонкая грань… Между “нет” и “да”Я прошу… Молю: Еще…Чтобы раствориться навсегда.»

Во рту пересохло. Током по всему телу воспоминание: как дрогнула его кожа, когда её губы были рядом с его шеей, как она кричала, не слыша своих слов, утопая в музыке стадиона. Она почти коснулась его.

Почти. Это «почти» сейчас жгло её сильнее любого поцелуя. Она провела языком по губам – сухо, шершаво.

Мила закрыла глаза. Остался лишь голос Виктора. Он пел только для неё. В её голове возник его образ в тени коридора, после пресс-кола. Лица не было видно, но силуэт – она помнила каждую линию. Плечи, изгиб спины, то, как он стоял, прислонившись к стене – ждал её.

Она сжала бёдра – плед смялся под ней, ткань натянулась между ног, создавая давление, которого было мало и слишком много одновременно. Провела рукой по груди. Быстро скользнула дрожащими пальцами под футболку, обвела подушечкой вокруг соска, который тут же отозвался – твёрдый, набухший, требующий.

«Тишина обрывается…Скрипом пружин…»

Она представила, как скрипит кровать под ним.

Под ними.

Пальцы сами нырнули к внутренней стороне бедра. Утонув в себе, Мила провела по складке – не прикасаясь, только дразня. Медленно, по контуру. Кожа там была горячей, влажной, живой. Она почувствовала его дыхание где-то рядом. Или это был воздух из кондиционера? Нет. Это он. Его вздох.

В наушниках зазвучало замедленное вступление. И вновь его голос:

«Нежная кожаГорячие губы…»

Она уже не лежала на кровати.

Она растворялась в темноте коридора. Музыка в наушниках стала глухой, далёкой.

Тень отделилась от стены, перестала быть просто силуэтом. Мила вдохнула – и тень соприкоснулась с ней. Сначала под кожу: мурашками от шеи вниз, горячей волной по позвонкам. Потом – тяжестью на груди, будто невидимая ладонь накрыла её, сжала – и отпустила. Мила выгнулась навстречу пустоте, но пустота оказалась плотной, тёплой, живой. Она чувствовала вес – там, где тело сжимается в ожидании, где низ живота тяжелеет, когда рядом тот, кого хочешь.

Мила ускорилась.

И тут же остановилась.

Тень нависла над ней.

– Ты… – выдохнула она в потолок.

Тень не ответила. Но она знала: он слышит. Он здесь.

Мила сжала свою грудь – сильнее, почти до боли, представляя, что это его ладонь. Пальцы впились в кожу, оставляя следы.

– Пожалуйста, – шепнула она.

Тень наклонилась ниже.

– Ещё… – снова, голосом хриплым от желания.

И тогда тень коснулась её.

Мила нашла ритм. Пальцы кружили – быстрее, теснее, на грани. Она слышала в паузах влажный звук, и он казался чужим, неприличным, но она не могла остановиться. А тень стягивала невидимыми верёвками её колени, вжимала бёдра в матрас, не давая вырваться из этого круга. Она дёрнулась – тень надавила сильнее. Она замерла – тень ослабила хватку, погладила, разрешая.

В наушниках заиграло соло. Она слышала его сквозь шум крови в висках – каждый длинный, тягучий звук гитары совпадал с движениями пальцев. Когда гитара затихала – она замедлялась. Когда звук нарастал – пальцы пульсировали быстрее, настойчивее. Музыка вошла в неё. Без спроса. Тень вошла в неё. Без остатка.

– Виктор… – выдохнула она, впервые называя его по имени.

И тогда она представила – его лицо над собой, лёгкую улыбку на губах, ясный взгляд серых глаз. Он смотрел на неё сверху вниз – не как кумир на фанатку, а как мужчина на женщину, которую берёт.

Голос из наушников:

«Молчи…Не надо слов…»

И одновременно – шёпотом, у самого виска, горячим дыханием:

– Ты часть торга.

С последними ударами барабанов и гулом баса Мила запрокинула голову, застонала. Звук вырвался сам – не сдержать, не спрятать, не сделать тише. Бёдра качнулись навстречу пустоте, навстречу ему – всему, что не случилось днём. Внутри накатывали волны, которые никак не хотели заканчиваться. Ритм разогнанного сердца заглушил последний аккорд гитары. Тело сгорало от пульсирующего жара.

Она лежала, раскинув руки на смятом покрывале. Не открывала глаз – боялась: если откроет, он исчезнет. Влажность белья была единственным доказательством того, что фантазия была реальнее, чем этот безликий номер.

Она улыбнулась в темноту.

Следующая песня включилась сама. Она отличалась по аранжировке, но слова были теми же. И вдруг – в паузу между его строчками вплёлся другой голос. Женский. Тихий, почти невесомый. Нина.

Мила резко поднялась на локтях, кровь отхлынула от головы – в ушах зазвенела пустота. Она сорвала наушники, но голос продолжал звучать из их маленьких динамиков.

Виктор кричал от боли. Нина шептала – и в этом шёпоте была такая уверенность, будто она держит верёвку. Интимно, губы почти касались микрофона, даря ему каждое придыхание:

(сейчас играет: Виктор ft. Нина – Тайное послание )

«Тайный ритуал……моих желаний.Я растворяюсь…»

Её голос был молодой, чистый, но в этом шёпоте была не эротика, а что-то другое. Полное подчинение? Или наоборот – абсолютная власть? Мила впилась взглядом в экран: «Тайное послание (демо-версия, студийная запись)». Не альбомный трек. Черновик. Значит, они были в студии вдвоём. Ночь, красная лампочка «ИДЁТ ЗАПИСЬ», и он заставляет её шептать эти строки. Или она сама… Нет. Шёпот был слишком ровным, слишком… управляемым.

Мила схватила мышку дрожащей рукой, чтобы остановить запись, но палец замер над кнопкой. Она слушала голос той, кого больше нет. И этот голос звал её ближе, завлекал, сводя с ума.

К концу песни голос Нины стал сиплым. Они по очереди с Виктором зачитывали строчки:

«Шёлковый шнурРазвязан.Твоя кожа солёнаяОт слёз или от меня.Молчи…Не надо слов…Просто дыши…На… мне…»

Мила вскочила с кровати и включила свет в ванной. Открыла кран над раковиной. Звук воды заглушил мелодию песни. Горячие ладони под ледяной струёй. Быстро растёрла лицо и посмотрела на своё отражение в зеркале – покрасневшие глаза, горящие щеки.

«Что со мной происходит? Это работа. Только работа. Он – объект. Я – журналист.»

На ватных ногах она вернулась в комнату и отрывистым движением нажала пробел на клавиатуре. Гитарные риффы умолкли. Мила сделала глоток воды. Села на кровать и поставила ноутбук на колени. Прокрутила список песен. Ни до, ни после дуэта с Ниной не было – одна единственная песня – откровенная, эротичная, личная. Приоткрывающая дверь в спальню двух людей с их же согласия.

Мила посмотрела на свои записи в блокноте. Взгляд выхватил слова, записанные на саунд-чеке: «Вспышка. Срыв». И тут же в голове зазвучало окончание фразы «Ты – проклятье моё».

Эта песня была на четвертом альбоме – «Фантомная боль». Вышедшем через полгода после того, как нашли изуродованное, обгоревшее тело его музы.

Мила стянула с волос резинку, почесала кожу головы и снова надела наушники. Мелодии предпоследнего альбома вновь зазвучали ритмично, стройно. Никакого грязного звучания, как на третьем альбоме.

Композиция, которую Виктор пропел а капелла на репетиции – про холодные струны и жар кожи. Мила вслушивалась в слова – это была песня человека, тоскующего по пропавшей.

Она выписала на листок окончание припева:

«Ты просто испарилась… тебя уже нет.И в этой тишине – мой пустой ответ.»

Эти слова раздваивались. «Испарилась» – сама, ушла, исчезла. «Тебя уже нет» – кто-то убрал, сделал так, что её не стало. В этих строчках было и недоумение, и знание.