Последний лоскут тишины

— Мила, рад, что вы смогли присоединиться, — произнёс он, жестом приглашая её присесть. Его голос был деловитым, лишённым всякого намёка на неловкость или, наоборот, на чрезмерное радушие.

Мила села напротив него, рядом уже лежали три папки. Документы, которые, как она быстро поняла, были ключом к её временному присутствию в этом странном мире.

— Для начала, — продолжил Константин, приглашая Милу открыть первую папку, — нам необходимо оформить ваше соглашение о неразглашении. Стандартная процедура, само собой. Учитывая специфику нашей деятельности и, скажем так, чувствительность информации, которую вы будете иметь возможность получить, это — непременное условие.

Ну разумеется! Мила машинально взяла первый лист. Типографский шрифт, сухие юридические формулировки, растягивающиеся на три страницы. Фразы «специфика деятельности» и «чувствительная информация» повторялись так часто, что теряли смысл. Всё это было так расплывчато, что могло означать что угодно — от государственной тайны до планов по завоеванию мира.

— Это очень важный документ, — тихо добавил Константин. — И нарушение его условий… последствия могут быть весьма неприятными. Для «Конструктива» и лично для вас, Мила. Мы очень щепетильно относимся к репутации. Всё понятно?

Мила почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но вместе со страхом внутри вспыхнуло и другое, знакомое чувство — охотничье возбуждение. Они так старательно выстраивали эти юридические стены. Значит, за ними действительно было что-то стоящее. Она взяла протянутую Константином ручку. Кончик стержня дрогнул всего на секунду.

— Всё понятно, — сказала она, её голос прозвучал удивительно спокойно. Она поставила подпись.

— Отлично. — Константин забрал документ, даже не взглянув на подпись. — Следующий документ — дополнительное соглашение о порядке проведения интервью и съёмок.

— Съёмок? — Мила подалась вперед, едва не опрокинув стул.

— Да, — устало протянул Константин. — Александр Петрович согласовал ваше участие в съёмках интервью с участниками группы.

Мила провела рукой по волосам — вчерашним, сбившимся в дороге.

— Не переживайте, мы не выпустим вас в кадр без мейк-апа. Ох уж эти женщины… — процедил Константин себе под нос. — Вернёмся к порядку вашей работы для «Конструктива».

Мила пробежалась глазами по самому, что ни на есть техническому заданию. Всё было расписано по минутам и строго регламентировано. Президентов меньше оберегают, чем рокеров — чёткий список помещений, куда доступ Миле был открыт. Она стиснула челюсть: гримёрка — только в присутствии менеджера и только по расписанию. Далее следовал уже знакомый список разрешённых и запрещённых тем. И конечно же… право финального утверждения статьи. Константин мог отредактировать материал до публикации.

Мила откинулась на спинку стула. Бумага в её руках казалась не документом, а повязкой на глазах и кляпом во рту, упакованными в юридическую форму. Они купили не её время. Они купили её молчание и её перо. И самое отвратительное — они купили это с её собственного согласия. С её подписи.

«А как ты, дура, думала? — язвительно прошипел внутренний голос. — Что они впустят тебя в своё логово и позволят рыться там, где хочется? Ты теперь не охотник. Ты придворный летописец. И тебе покажут только то, что сочтёт нужным король.»

Константин, наблюдавший за ней, снова заговорил:

— Это всего лишь формальности. Каждый журналист, которого мы допускали, подписывал такие документы.

Мила ещё раз прошлась глазами по тексту, ища брешь в стройной логике машины шоу-бизнеса. Да, разговаривать с группой ей можно было только с согласия Константина, обсуждать только темы из списка, но…

Мысль возникла словно молния, освещая тёмный коридор её отчаяния яркой, опасной полосой. Группа не заканчивалась на четырёх музыкантах. Были ещё помощники, осветители, звукорежиссёры, водители, технари... Армия «невидимок», которые годами наблюдали за всем со стороны. Они видели то, чего не видят камеры. Были свидетелями той истории с Ниной. Не подписывали с Милой соглашений. Не охранялись менеджерами. Слабое звено.

На лице Милы появилась тень улыбки. Ей бросили вызов, заперли в клетку правил. Отлично. Значит, она будет играть по этим правилам. Снаружи. А внутри — начнёт рыть подкоп. Она поставила ещё две подписи.

— Вот и славно. — Константин уже перебирал следующий документ. — Это ваш график на эти дни.

Всё завертелось с такой бешеной скоростью, что Мила едва успела поставить подпись под очередной стопкой бумаг, как её тут же унесло в водоворот подготовки к концерту. Мир вокруг превратился в калейдоскоп из спешащих людей, гудящего оборудования и бесконечных списков задач. Её расписание, выданное менеджером, гласило, что через час начнётся серия личных интервью с каждым участником группы. Под камерами. Каждый — по отдельности.

У Милы внутри всё сжалось. Свет. Микрофоны, направленные не на кого-то другого, а на неё. Она существовала в тишине между строк. Оказаться самой в центре внимания, на виду у всех казалось ей пыткой.

Уже через полчаса после встречи в переговорной Мила сидела в кресле стилиста. Вокруг неё сновали люди, превращая её из обычной журналистки с немытой головой в глянцевый продукт. Подкрутить ресницы, чуть блеска на губы. Волосы? Выпрямить и придать объём. Одежда — реквизит. Бирки не снимать.

Номер, отведённый под интервью, пытался выглядеть уютным арт-пространством: мягкие кресла, приглушённый свет, пара модных картин на стенах. Мила заняла своё место на дизайнерском стуле, позади неё — оператор и звукорежиссёр, о существовании которых она старалась забыть. На её коленях лежал список с вопросами, составленными менеджером, и пустой блокнот для её собственных, более личных заметок.

Первым был Никита. Ритм-гитарист, основной аранжировщик, тот самый, кто, по словам Димы, «всё исправил» после Нины. Белые волосы, четкая линия челюсти, идеальная кожа — и глаза, которые смотрели на Милу так, будто уже знали о ней всё. Он говорил гладкими, отполированными фразами о «поиске идеального звука», манерно поправляя пряди у лица, но взгляд оставался холодным, оценивающим.

Мила кивала, задавая дурацкие вопросы, но её мозг работал на другом уровне. Она смотрела не в глаза, а на его руки. На длинные пальцы, которые, по легенде, «плели кружева из дисторшна». На них не было колец. На внутренней стороне правого запястья, под браслетом из кожи, она разглядела следы старой татуировки. Сведённой лазером. Что там было? Имя? Инициалы?

Пометка в блокноте: «Никита. Гладкий как стекло. Свёл тату. На запястье. Не смотрит в глаза, когда говорит о новом звуке четвёртого альбома»

Затем — Марк, барабанщик. Взрывной, как ураган — пальцы всё время что-то выстукивали: по колену, по столу, по подлокотнику. Он сыпал шутками, но когда Мила, играя в благодарную слушательницу, спросила: «Должно быть, безумная энергия была на тех концертах… с Ниной в качестве вдохновительницы?» — он хохотнул и на секунду запнулся:

— Э-э-э, да, весело было, — отмахнулся он и тут же перевёл разговор на новые барабанные педали.

Пометка в блокноте: «Марк. Шумная машина. Замолчал при упоминании Нины.»

Алексей, басист, был молчаливой скалой. Из него слова надо было тянуть клещами. Когда оператор ушёл на перекур, Мила якобы нечаянно уронила ручку рядом с Алексеем. Он молча поднял её, и их пальцы соприкоснулись. Его рука была холодной и влажной от пота. Он быстро, исподлобья, посмотрел на неё — в глазах была та же пустота, что у Виктора на пресс-конференции.

Пометка в блокноте: «Алексей. Флегма. Труп.»

Мила чувствовала, как день высасывает из неё последние силы. Холодная струйка пота скользнула по позвоночнику под реквизитным шёлком, а улыбка, которую требовал режиссёр, сводила скулы. Часы шли, вопросы по листку сменяли друг друга, голоса сливались в один, но она упорно продолжала свою работу. Она не смотрела в камеру, сосредоточившись на своём блокноте, на мимолётных жестах, на интонациях, которые выдавали больше, чем слова. Она искала настоящих людей за глянцевыми обложками.

Оставался последний, самый главный рубеж — Виктор.

Он сел напротив. Спокойно ждал, пока техник поправит микрофон на лацкане его пиджака. Отпил воды. Его движения были вялыми, почти сонными. Взгляд — долгий, поверх камеры за плечами Милы. Ему, казалось, было некомфортно — лёгкая отрешённость, как будто он наблюдал за всем со стороны.

Громкая команда:

— Пишем.

Его лицо тут же преобразилось, как по щелчку кнута. Безразличие испарилось, словно его и не было. Взгляд, секунду назад пустой, сфокусировался на Миле с такой интенсивностью, как если бы она была единственным человеком во вселенной. На губах появилась улыбка — не широкая, но обезоруживающе искренняя. Он наклонился чуть вперёд, всем телом демонстрируя готовность слушать. Он стал «Виктором Лютым» — прямо у неё на глазах.

И он ждал. Ждал её первого вопроса — той самой реплики, которая запустит этот безопасный танец.

Мила почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Лист с «правильными» вопросами внезапно показался ей детским лепетом. Она не могла играть с этим... явлением. Она должна была либо полностью сдаться и стать частью этого спектакля, либо...

Она посмотрела ему прямо в глаза, в эти теперь живые, внимательные глаза, и задала свой первый, разрешённый вопрос. Но она задала его не тем тоном, каким должна была. Не восторженным, не подобострастным. А ровным, тихим, почти интимным.

— Виктор, здравствуйте, — начала Мила, заглядывая в листок. — Ваши аранжировки для альбома... они просто невероятны. Как вам удаётся сочетать такие казалось бы несочетаемые элементы?

Виктор улыбнулся, и это была тёплая, грустная улыбка.

— Спасибо. Я просто пытаюсь услышать музыку, которая звучит внутри. Она не всегда громкая, иногда это тихий шёпот…

Он ответил на вопросы о своих любимых композиторах, о влиянии классики на рок-музыку, но его слова были наполнены такой глубиной, что Мила, забыв про предостережение менеджера, чуть изменила следующий вопрос.

— Виктор, — начала она, и в наступившей тишине её голос прозвучал отчётливо. — В пресс-релизе сказано, что новый альбом — это «возвращение к истокам». Что именно вы подразумеваете под «истоками»? Тот самый сырой, неотполированный звук, который был до?.. Или нечто иное?

Она сделала микро-паузу, дав слову «до» повиснуть в воздухе. До чего? До славы? До Нины?

Виктор улыбнулся, театрально провёл пальцами по подбородку и заговорил:

— Группа — живой организм, проходила несколько этапов становления. От юношеского задора, поисков себя, до переосмысления. Можно сказать переизобретения. Конечно, я говорю сейчас не только и не столько о группе, сколько о нас, о нашей семье «Взрыв тишины»…

Мила быстро делала пометки: «Становление. Этапы». Он говорил не о группе и творчестве, он говорил о себе.

— Вы говорите об этапах… — Мила вернулась к его первым словам. — Какой альбом, или точнее этап, был самым тяжёлым для вас лично?

Виктор отпил воды, Мила заметила, что на секунду его рука дрогнула. Она задала верный вопрос.

— Наверное, четвертый альбом, лично для меня был самым… Самым трагичным. Я повзрослел, осознал, что не всё бывает так хорошо, как хочется или кажется.

— Стоп! — скомандовал режиссёр.

— Что такое? — Мила резко обернулась к нему, её захлестнула ярость. Они подошли к самому краю, к живому нерву, и этот идиот в наушниках всё испортил.

Режиссёр даже не взглянул на Милу и обратился к Виктору.

— Тон интервью — дружеский. Лёгкий, — режиссёр говорил только с Виктором, Мила была невидимой. — Это не исповедь у психоаналитика.

— Да, конечно, — тут же, безропотно согласился Виктор. Улыбка вернулась на его лицо, и на левой щеке проступила ямочка, которую Мила раньше не замечала. Идеальная, отрепетированная нежность. Он был фарфоровой куклой. Но в его глазах, когда он встретился с её взглядом, она прочитала усталую насмешку.

— Хорошо, — сказала она, возвращая своему лицу нейтральное выражение. — Продолжим в... дружеском тоне.

Она вернулась к списку и задала следующий вопрос — самый дурацкий. Кажется, о любимом цвете.

Она проговаривала слова, но её мозг лихорадочно работал. Он дрогнул. Он сказал «трагичный». Это было искренне. Значит, под маской звезды сохранился человек, которого заставляют улыбаться и говорить о цветах.

И тогда она поняла свою новую задачу. Разбудить куклу. Заставить её вспомнить, что она человек. Хотя бы на минуту. И сделать это можно, только если она сама перестанет быть журналисткой и станет... кем?

Когда интервью, наконец, закончилось, и камеры выключились, Виктор мгновенно сник. Улыбка спала, ямочка исчезла. Он потянулся к стакану с водой, его рука снова едва заметно дрожала.

Мила не стала сразу уходить. Она знала: Константин может войти в любую секунду, но осталась.

Она медленно собирала вещи, давая техникам уйти первыми. Потом подняла глаза и тихо, почти шёпотом — чтобы слышал только он, сказала:

— Я с вами согласна. Четвёртый альбом — трагичный. В нём слышно, как кто-то пытается кричать, но у него перерезаны голосовые связки. Спасибо за... искренность.

Мила развернулась и пошла к выходу. Она не обернулась, но чувствовала его взгляд между лопаток. Это был не взгляд куклы. Это был взгляд человека, которого только что узнали.

Она вышла, гордясь своей дерзостью, но у двери остановилась. А вдруг это был просто ещё один акт — и он дал ей ровно ту «искренность», которую разрешил Константин?

Глава 5

После изнуряющих сессий интервью Мила едва добралась до номера. Быстро ополоснулась и стянула мокрые волосы в тугой хвост. Сверилась с расписанием. Обед. Техническая репетиция. Отель. Мила послушно кивнула.

Она подумала о стадионе. Там контроль слабее. Там она сможет наблюдать за Виктором издалека. Мила быстро собрала рабочую сумку и спустилась в ресторан.

В ресторане пахло жареной рыбой, кофе и чем-то цитрусовым. Милу усадили за дальний столик, который был специально выделен для «невидимого фронта» — тех, кто всегда остаётся за кадром, но без кого ни одна звезда мира шоу-бизнеса не проложит себе и метра пути. Здесь были водители, техники, менеджеры по логистике, и одна девушка из команды стилистов, чьё имя Мила пока не запомнила.

Задача — слушать, запоминать, не вмешиваться. Это была внутренняя, журналистская разведка, что-то вроде сбора материала для личного дела, в котором каждое слово — золото, а каждая неловкая пауза — бриллиант.

Мила кинула сумку на свободный стул, села сама, но спиной не касалась спинки — будто ждала удара. Годы работы в политике научили: если ты не свой, тебя съедят за завтраком. Её соседка, стилистка с короткой розовой чёлкой и руками, покрытыми татуировками, оценивающе на неё посмотрела.

— Мы не успели познакомиться. Алина, — бросила она, не отрываясь от тарелки.

— Мила. Издание «Конструктив».

Алина отложила приборы в сторону и представила соседей по столику. Имена слились в один гул — Федя, Даниил, Леля. Кто они? Мила пыталась сопоставить, запомнить калейдоскоп профессий и лиц.

— Приятно познакомиться, — Мила выдавила из себя что-то вроде улыбки, ещё раз окинув взглядом свою разношёрстную компанию.

— Будешь по пятам ходить за ребятами? — с улыбкой спросил Федя.

— Наверное, — неуверенно ответила Мила.

— У тебя нет расписания? — Леля включилась в разговор.

— Есть, но оно достаточно размыто. Я до сих пор не поняла, как умудрилась сюда втереться, — сказала Мила, разглядывая меню без интереса.

Алина с Лелей переглянулись. В этом взгляде было что-то от секретного клуба, куда Миле билет не выдали.

— Втереться? — фыркнула Алина, отодвигая тарелку. — Да тебя сюда на руках внесли. Женя, ассистентка Константина, вчера до трёх ночи твоё досье в систему вбивала. Так что не скромничай. Кому-то ты очень приглянулась.

Мила стушевалась и пожала плечами.

— Да наверняка Никите, — тихо хмыкнул Даниил, разминая плечи. — У него типаж — голубоглазые брюнетки.

— Ага, точно. Мила же — «холодное лето»! — Леля кивнула.

— Или Марку, — ответил Федя, не отрываясь от котлеты.

Алина смотрела на Милу, не моргая. Выжидала.

Мила сделала глоток кофе, поставила стакан. Голос прозвучал ровно, почти невинно:

— А может, Виктору?

Повисла тишина. Смешки оборвались. Даниил замер с вилкой на полпути ко рту. Даже Федя поднял глаза.

Леля фыркнула, и напряжение лопнуло.

— Ага, конечно, — Алина почесала узоры на своей руке, но взгляд её стал ледяным. — Фанатка, что ли? Он тебе по фото в журнале приглянулся?

«Провал, — промелькнуло у Милы. — Слишком прямо». Но отступать было поздно.

— Я? — Мила сделала удивлённые глаза. — Нет… Просто когда Константин приглашал меня, Виктор стоял рядом. И был такой… внимательный. Подумала, может, это его идея.

К столу подбежала Женя, и все взгляды теперь были обращены к ней. На глазах Милы проявилась чёткая иерархия.

— Ребят, я на секунду: кофе попью и обратно за телефон. — Женя быстро подвинула сумку Милы и села на край стула. — Это полный… чёрт, дала же себе аскезу не материться. Короче, грузовик с аппаратурой попал в аварию. Сейчас надо подогнать второй.

Федя встрепенулся:

— Только не говори, что инструментам — кранты.

— Не... — мотнула головой Женя, — Слава Богу, с инструментами всё в порядке.

— Мы тут гадаем, как Мила к нам попала. — Алина хитро улыбнулась.

— А вы не знаете? Это была очередная «гениальная» идея Вика. — закатила глаза Женя. — Вчера срочно пришлось менять все планы. Подвинуть фониатора, чтобы сделать видео-интервью. Костя до сих пор вносит правки в расписание. — Женя устало взглянула на Милу — причину своего нервного истощения.

— И как Константин Дмитриевич мог согласиться? — задумчиво протянула Леля.

Женя тяжко вздохнула, её взгляд скользнул по Миле, затем по команде.

— Процесс пошёл. Торг. Виктор настаивал, Константин пошёл навстречу... как часть общего пакета. — Она говорила, подбирая слова, будто обходила минное поле.

Мила замерла, стараясь даже не дышать громко.

— Что уже решают? Ведь ещё один альбом… — Федя нахмурился.

— Простите, а что за торг? — Мила пыталась уловить суть.

Женя вытерла влажные губы салфеткой.

— Следующий альбом — последний по первому десятилетнему контракту. А дальше... — Она снова посмотрела на Милу, и в её взгляде читалась усталая жалость. — Дальше новый договор. Или... Ну, вы понимаете. Но обычно все подписывают. Условия-то хорошие.

Она не стала говорить про «права на мастер-записи» и «выплаты» при Миле. Это было бы уже слишком.

Женя встала из-за стола и поправила блузку.

— Не вижу причины не подписать. — Она посмотрела на телефон. — Чёрт, они уже поели. Всё, ребят, увидимся на площадке.

«Последний альбом… Торг… И я часть торга?» — пронеслось у Милы в голове. Она сжала край стола, чтобы пальцы не дрожали. Но промолчала. Вопросы задавать рано. Сначала — слушать.

Женя бегом вышла из ресторана, оставив после себя напряжение.

— Ну вот, — хмыкнула Алина, — теперь ты знаешь больше, чем половина команды. Только не вздумай цитировать нас.

— А если процитирую? — тихо спросила Мила.

— Тогда мы скажем, что ты сама всё выдумала, — засмеялась Леля.

— А что ты вообще делаешь? — Даниил смотрел на Милу прямо. Видимо, его тоже заинтересовало, почему журналистка с улицы стала «частью пакета».

— Моё задание — написать статью о группе и о закулисье. Как идёт подготовка к заключительному концерту. Провести интервью с каждым участником. — Мила не стала скрывать свои обязанности. — Честно, я обычно только пишу. А тут… меня в кадр поставили.

— Я тебя умоляю, — закатила глаза Алина. — Тебя вставят в самое начало и в конец видео. Улыбочка, блестящие глазки, и всё. Декорация.

— Я не о том… — Мила никак не могла растопить лёд между собой и Алиной, хотя заметила, что после слов Жени, остальные сменили своё отношение. Леля протянула Миле хлебную корзину — впервые за обед. Даниил кивнул, будто говоря: «Ладно, ты не сумасшедшая фанатка». Только Алина всё так же смотрела исподлобья, пальцами барабаня по запястью. — Я не о том, как я смотрелась в кадре. Меня интригует другое. Обычно для декорации берут модель, меня же позвали как журналиста. Вот и интересно — зачем?

— А есть разница? — пожала плечами Леля. — Мы не паримся, привыкли. После забега за гидрокостюмом и марципанами в три часа ночи по зимнему Архангельску, уже не задаём вопросов.

Мила поперхнулась кофе и рассмеялась.

— А ещё был случай. Мы были, как говорится, в полных пердях, — Даниил наклонился к Миле чуть ближе. — Марк попросил купить ему новый кардан. Нормально? Единственный кардан, какой был во всем городе — это тракторный. Ну, я ему из запасов принёс, сказал, что новый.

— А Алексей? И его — «я не в ресурсе» по любому поводу. — Подхватила Алина. — «Надень эту футболку» — «Я не в ресурсе». «Посмотри наверх, чтобы я могла накрасить нижнее веко» — «Я не в ресурсе».

— Надеюсь, он справится… А то у нас половина аранжировок на нём висит. — протянул Федя.

— С чем справится? — заинтересовано спросила Мила.

— У него ребёнок родился на два месяца раньше срока. Ему бы с семьёй быть…

Мила поняла, что отстранённость и вялость басиста на интервью были не только от усталости, но ещё и от переживаний; что он был там, сидел и отвечал на глупые вопросы Милы, а сам хотел быть рядом со слабым дитя. Она вспомнила свою запись: «Алексей. Флегма. Труп». А он просто хотел быть в больнице рядом с малышом, который боролся за каждый вдох, держать в руках крошечную ладонь. Стыд обжёг горло сильнее кофе.

— Хорошо, что есть Никита. — добавил Даниил. — Если Алексей совсем расклеится, то Ник всегда знает, что делать.

Все за столом согласно закивали головой.

Леля развернулась к Миле, поясняя:

— Никита душка. Единственный адекватный, как по мне. Всех прикрывает, всем помогает. Вот в прошлый раз у меня игла в костюме сломалась, так он полчаса искал запасную в своих чемоданах, пока я новую не принесла. Мужик, что надо.

«Идеальный образ. Слишком идеальный.» У Милы зашевелился профессиональный нерв.

— Наверное, с ним все в ладах, — осторожно спросила она, наливая себе воду.

— Все кто хотят — в ладах. Он же «рабочая лошадка». Без него они бы развалились еще пять лет назад, после… — Алина внезапно замолчала, откусила кусок хлеба и сделала вид, что её интересует соус. Но пауза висела в воздухе — после чего? После смерти Нины?

Мила не стала давить, давая ребятам снова заговорить.

— Не то что Виктор. — Леля откинулась на спинку стула и ослабила ремень на джинсах. — Ни эмпатии, ни теплоты.

— А чего ты хотела? Он всегда такой. — Федя кивнул, вытирая руки о футболку с логотипом «Взрыв тишины». — Даже когда он в студии, там тишина гробовая, хоть молитву читай. Вик — он как будто сам по себе. Оторванный.

Мила сделала мысленную пометку: «Виктор. Закрытость. Оторванность от коллектива.»

— Вот именно! — подхватила Леля. — Мы же все вместе в тур ездим. Мы, блин, живые! А он… как будто из стекла сделан. Трогать страшно. А потом ещё и эти капризы! Ну, знаете, эти его… «особые требования». Однажды попросил, чтобы воздух в гримёрке был «мятным». Чтобы никакого постороннего запаха. Я, как дура, бегала по отелю, искала, где мятный воздух взять! Пришлось туалетный освежитель с туями распылять в коридоре!

За столом раздался смешок. Мила изогнула губы в подобии улыбки, но её мысли уже мчались дальше. «Особые требования» — это было прекрасно. «Мятный воздух» — это уже почти заголовок. Но главное, что эти сцены, эти нелепые прихоти, они иллюстрировали… что? Что он больной? Что он зазвездился?

— Нина обожала мяту. Пила только чай с мятой. Может, он… ностальгирует? — Федя покрутил в руках пустую кружку.

Мила напряглась всем телом. Вот оно! Слова Феди врезались в сознание Милы. Всё встало на свои места с пугающей, механической точностью. Это не каприз. Он требовал запаха Нины. Даже после её смерти.

Она почувствовала приступ внезапной тошноты.

— Да ладно, не романтизируй! — ухмыльнулся Даниил, пытаясь стряхнуть повисшую тишину. — Просто у чувака крышу рвёт. Как и у всех. Когда Нина умерла? Пять лет назад? Хочешь сказать этот придурок до сих пор по ней скучает?

Федя пожал плечами и встал из-за стола:

— Автобус уже ждёт. Мила, ты с нами? Или у тебя отдельная тачка?

— Никакой тачки. Я часть вашей команды.

— Это мы еще посмотрим, — еле слышно отозвалась Алина, собирая салфетки со стола.

За разговорами с Лелей и шутками с Федей и Даниилом, дорога до стадиона показалась Миле слишком короткой. Никакой новой информации она не узнала — ни о Викторе, ни о Нине. Но ей удалось влиться в компанию «невидимок», стать своей буквально за десятки минут. Она не просто улыбалась и механически поддакивала, она раскрывалась, не таясь, рассказывала о работе — напряжённо, но с улыбкой.