Последний лоскут тишины

Она начала свой путь с фанатских рецензий на альбомы «Взрыв тишины», разборы интервью Виктора, где тот сдержанно говорил о «творческом тандеме» с Ниной. Но душа Милы рвалась глубже. Она нырнула в тематические форумы, в закрытые группы, в самые тёмные уголки интернета, где истина пряталась в шёпоте и смайликах.

Её пальцы порхали над клавиатурой, глаза жадно сканировали строки. И постепенно, медленно, но верно, перед ней начала вырисовываться картина, настолько дикая, настолько пульсирующая, что на мгновение ей показалось, будто она сама погружается в эту бездну.

Виктор и Нина. Не просто пара. Не просто творцы. Они были… иконами. Иконами в совершенно особом, закрытом мире. Мире, где границы дозволенного были размыты, где боль и удовольствие сливались в единый аккорд, где тело становилось холстом, а связь — ритуалом. Их творчество, музыка Виктора, оказались не просто набором звуков, а саундтреком к искусству подчинения и доминирования, к страсти, граничащей с жестокостью, к танцу власти и желания, где боль сливалась с наслаждением в единое, неразрывное целое.

Дотошные фанаты всё это время вели своё расследование тёмной связи Виктора и Нины. Мила щёлкала по фотографиям: на одной — Виктор в студии звукозаписи. Его запястье прикрыто кожаным браслетом, но под ним алел след от туго затянутого шнура. Тот же шнур, что на снимке Нины в её блоге неделей ранее.

Мила откинулась на спинку кресла.

На другой — Виктор прикрывал воротником объёмного свитера синяк на шее, а в блоге Нины — макроснимок мокрой кожи с красным следом пальца.

Чем глубже Мила погружалась, тем откровеннее становилось полотно тайн. Фотографии, форумы, зашифрованные сообщения — всё указывало на то, что их творческий союз был неразрывно связан с их личной жизнью, где границы между сценой и реальностью стирались безвозвратно. Их стиль, их подача, их тексты — всё было пропитано этой эстетикой. Мила растёрла шею и открыла плейлист от Димы, надела наушники — и провалилась в музыку.

В ушах зазвучала гитара, затем мелодичный стон Виктора, а следом слова:

(сейчас играет: Взрыв тишины - Твой контроль)

«Всё тело — один натянутый нерв.И в этой дрожи — весь я, мой весьсвет.Ты держишь осколки моего “нет”...И учишь складывать из них...ответ...»

Теперь каждый аккорд, каждая нота, каждое слово — всё обретало новый, зловещий и, одновременно, завораживающий смысл. Это не просто музыка, это саундтрек. Саундтрек к эстетике подчинения. Не просто связывание, а архитектурное обездвиживание. Превращение тела в объект, в ландшафт, в проблему, которую решили. Стиль, доведённый до философии. До опасности. Своеобразное искусство, которое стягивало, сковывало, обнажало, создавая из человеческого тела живую скульптуру, полную напряжения и подавленности, красоты и страданий. Искусство, которое они вдвоём превратили в музыку.

Мила поднялась над ноутбуком, опёрлась руками на стол, не в силах выдержать и секунды мыслей, что роились в её голове. Вокал, мелодичный и надрывный, продолжал литься через наушники:

«Молчание лопнуло Тишина умерла.Больно? Да!Правда?Да!Но я стал свободен от себя!»

Это было… завораживающе. И по-своему, жутко вдохновляюще. Мила, далёкая от подобного опыта, почувствовала, как в ней просыпается что-то новое. Любопытство, переходящее в страстное желание понять. Не только мотив, но и саму суть такого существования, такого искусства, такой связи. Она ощутила, как стираются границы между журналистским расследованием и личной, почти телесной реакцией.

Мила почувствовала, как внизу живота стало разгораться пламя. Она закрыла глаза, позволив музыке увлечь её, наклонилась над ярким экраном, и волосы соскользнули вперёд. Она тонула в риффах гитар и пульсирующем ритме барабанов, ловя каждое слово текста песни:

«Мой ответ был слишком тих... Ты ждала, чтобы я тебя остановил.Жар по коже. Закрыл глаза. Продолжай... Делай это, да!»

Образы, как тугие узлы, затягивались в сознании Милы, пережимая остатки спокойствия. Последний аккорд. Тишина. Мила простояла ещё несколько секунд с закрытыми глазами, не желая возвращаться. Всё её тело ещё горело от музыки, кожа помнила воображаемое прикосновение верёвок, низ живота тлел. И на этом фоне маленькой червоточинкой, раздражающим писком, поверх всех эмоций, которые она только что испытала, возник уже не вопрос, а осознание: если Нина и Виктор жили в мире, где грань между удовольствием и болью была условной, где подчинение и власть были формой близости, где опасные игры с телом были искусством… тогда смерть Нины могла быть не преднамеренным убийством, а несчастным случаем.

Эта мысль пронзила её, но вместо того, чтобы успокоить, Мила ещё сильнее распалила внутренний огонь. Случайность. Вот что делало её версию ещё более сумасшедшей. Такая случайность оставляла бы меньше следов, её было бы проще скрыть, представить как трагический, но обыденный исход. И в то же время, это делало Виктора ещё более непредсказуемым, ещё более опасным. Ведь человек, который так легко играет с огнём, может и сам сгореть, утащив за собой других.

Мила прошептала подзаголовок воображаемой статьи. Музыка заглушала её голос, но слова всё равно срывались с губ: «Нелепая, ужасающая ошибка в игре, которая зашла слишком далеко. Трагическая ошибка.»

Мила хмыкнула: «Такое можно написать и про политиков.»

Но её тело, всё ещё помнящее отзвук той музыки, той просьбы в тексте («Продолжай. Делай это, да!»), тут же отозвалось и отвергло эту простоту. Политики умирали от глупости, от жадности, от передозировки. Их игры были грязными и пошлыми.

Здесь же всё было иначе. Здесь была система. Ритуал.

Здесь «да» не могло значить «нет». А «нет» — могло быть самой сладкой частью игры. Смерть здесь не могла быть «несчастным случаем». Она могла быть только одним из двух: несанкционированным срывом… или кульминацией. Для следствия это был просто труп. Для них — точка в ритуале. Апофеоз. Завершённое произведение.

Мила резко сдёрнула наушники. В ушах зазвенела тишина комнаты, но внутри всё ещё гудело.

«Он не просто мог её убить», — прозвучал внутри холодный голос. — «Он, возможно, сделал это так, как и должно было быть сделано. По всем правилам их страшной, прекрасной игры. И теперь молчание вокруг этого дела — не просто сокрытие преступления. Это — соблюдение последнего ритуала. Замалчивание как форма посвящения.»

И самое ужасное было в том, что часть её, та самая, что только что с закрытыми глазами ловила каждую вибрацию, понимала эту логику.

Её голова была полна образов, которые возбуждали и пугали одновременно. Как она теперь пойдёт на интервью? Как будет смотреть этому человеку в глаза, зная, что, возможно, она докопалась до сути, которая скрывается за фасадом его музыки, за его харизмой? Как задавать вопросы, когда её собственные мысли бурлят от шокирующих открытий и пробуждающихся желаний, которые она не решалась ни признать, ни исследовать?

Интерес к Виктору вырос, перерождаясь в страх перед человеком, чья жизнь, чьё искусство, чья страсть были так тесно переплетены с тёмным, завораживающим миром, куда она только что заглянула. И этот страх перед неизвестным, смешанный с острой журналистской жаждой ответить на свои вопросы, с волнением от новой, запретной информации и тревожное, почти болезненное томление, которое не имело имени, но отзывалось в теле как прикосновение, — это была самая опасная смесь, которую она когда-либо испытывала.

Мила сорвалась с места. Яркий свет, блокнот, ручка — и снова тот же плейлист, та же музыка, но на этот раз Мила выхватывала из неё не образы, не поэтику слов, а то, что за ними стояло — правду, зашифрованную в рифмах. Предвкушение встречи с дьяволом, одетым в костюм звезды, чьи тайны были связаны с пульсирующим ритмом бандажа и шёпотом страсти, который она теперь слышала повсюду. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как её журналистская жажда — теперь уже совсем иная, почти неузнаваемая — вела её вперёд. И это было её личное, непередаваемое вдохновение. Её рука жадно записывала слова, вдавливая кончик ручки в бумагу. Мила больше не слушала песни, а подбирала шифр.

Глава 3

Голос Виктора, нежный, настойчивый, бархатный, просочился сквозь плотную завесу сна и коснулся Милы. Это был зов, пульсирующий ритмом, который пробуждал не только тело — каждый мускул, каждый нерв — но и то, что она привыкла держать под замком. Когда веки, неохотно подчиняясь неведомой силе, начали подниматься, последние отзвуки мелодии ещё звучали в её ушах, сплетаясь с теплом утреннего пробуждения.

Сознание медленно возвращалось в тело. На экране наручных часов — 8:45. Пресс-конференция в десять. В десять! Весь воздух из груди вышел одним резким, обжигающим выдохом. Сердце упало в живот холодным и тяжёлым комом. Не было времени на панику. Не было времени на страх. Был только этот узкий туннель из одного часа, в конце которого — он — Виктор. И её вопрос.

Она быстро натянула на себя одежду, не глядя, чувствуя лишь гладкость ткани и её прикосновение к разогретой коже. Не было времени на колебания, только на действие.

Прыжок в такси. Барабанная дробь пальцами по колену. Дорога — сплошное размытое пятно, каждая секунда на вес золота.

Прибыв на место, она едва успела заскочить в двери, как увидела суету, характерную для такого рода мероприятий. Впорхнула в зал. Внутри уже кипела жизнь: гул голосов, тестовые щелчки камер, напряжённая энергия. Она скользнула вдоль стены, стараясь не попадаться на глаза. Жёлтый бейдж на груди — единственное, что выдавало в ней журналистку.

Она заняла место во втором ряду, у края — отличная точка обзора на подиум и длинный стол, застеленный чёрной тканью.

И тут её сердце ёкнуло.

За столом сидел не он.

Там были менеджеры, пиарщики. Во главе — менеджер группы, на табличке имя «Константин Громов» — человек с лицом, высеченным из гранита, и взглядом, способным остановить вопрос на взлёте. Он говорил спокойно, но в каждом его слове чувствовалась власть. Он расставлял акценты, задавал тон, направлял бурлящую энергию журналистов в нужное русло. Мила слушала, впитывая не только суть сказанного, но и его подачу. В этом была своя красота — в том, как мастерски человек может управлять потоком информации, управлять людьми, их ожиданиями. Константин говорил о правилах, о временных рамках, о «творческом процессе».

Но Виктора не было.

Мысль пронеслась: «Он не придёт. Сбежит. Как сбежал тогда, после смерти Нины.» Вся её ночная лихорадка, вся эта адреналиновая гонка — могли оказаться пустышкой.

Она прислонилась к спинке кресла, стараясь слиться с ней, и слушала. Слова менеджера долетали приглушённо: «...уважайте личные границы... вопросы только о новом альбоме... Один вопрос от одного издания.» Она услышала это краем уха — и замерла.

Мила достала блокнот и ручку, быстро прошлась взглядом по вопросам, написанным ночью. Какой выбрать? Стерильный, как операционная. О творчестве, о вдохновении, о сложностях пути. Всё, что можно было прожевать и выплюнуть в любом глянце без последствий. Или… Тот, от которого её ладони покрылись холодной испариной, а сердце отбивало нервный, сбивающийся ритм. Вопрос о Нине, завёрнутый в медовую оболочку. Стоило ли играть с огнём? Внезапное упоминание Нины могло стать взрывной волной, которая либо поднимет её карьеру на невиданные высоты, либо погребёт под обломками — и на выход. На выход из редакции, из журнала, из мира, где она боролась за каждое слово, за право быть услышанной. Неизвестность пугала. Всё висело на волоске. Всё зависело от того, появится ли он — Виктор.

Пока она растворялась в лабиринте собственных сомнений, металлические двери зала для пресс-конференций распахнулись с глухим стуком справа. Шаги. Громкие, уверенные, наполняющие пространство предвкушением. Вышли участники группы «Взрыв тишины». А за ними — он. Виктор. Последним, прячась за спинами. Молчаливый герой девичьих грёз, причина бесчисленных вздохов и сердцебиений.

Не идол. Лишь тень.

В лучах софитов, среди благоговейно затихшей толпы, он казался… обычным. Не мифическим божеством, не воплощением рок-бунтарства, а просто мужчина в чёрном свитере с высоким горлом. Аккуратно причёсанные тёмные волосы, лицо правильное, слишком правильное. Скулы острые, взгляд светлый и холодный, губы сжаты в вежливую, нейтральную линию. Только руки — он не знал, куда их деть: то сжимал в кулаки, то прятал в карманы, то поправлял несуществующую складку на свитере.

Она ждала чего-то: давления, харизмы, тока, хоть слабого разряда. Вместо этого — хорошо оплаченная нейтральность. Человек, которого удобно любить издалека и совершенно не за что запоминать вблизи.

«Вот он, значит какой, — подумала Мила. — Икона и мечта. Удивительно, как много шума может производить такая аккуратно упакованная пустота.»

Она поймала себя на том, что ищет в нём хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Шрам, асимметрию, нервный тик, что угодно. Но не находила. Красивый? Наверное. Впечатляющий? Нет. Скорее… простой. Такой, на которого смотришь и не понимаешь, почему вокруг него столько шума. Настолько лишённый того образа, который она, как и миллионы других, рисовала в своём воображении, что это вызвало лёгкое разочарование. Неужто магия развеялась так быстро, не успев даже начаться? Или это только первое впечатление? Обманка? А под ней — то самое, что она искала?

Он не окинул зал взглядом хозяина, когда поднялся на подиум. Но когда он занял своё место и поднял голову, его взгляд на секунду нашёл её. Неброскую брюнетку с потрёпанным блокнотом в руках, сидящую в тени на втором ряду.

Длилось это доли секунды. Потом он откинулся на спинку стула, приняв позу скучающего бога — отрепетированную тысячу раз. Но для неё магия уже была разрушена. Она видела. Напряжение в его плечах. Усталый, обречённый взгляд.

Он не был легендой. Он был человеком, загнанным в угол собственной легендой.

«А что, если…», — промелькнула шальная мысль. — «Что, если сама обычность Виктора — это тоже искусно выстроенная маска, под которой бушует океан страстей, куда более бурный, чем любые рокерские концерты, которые она видела?»

Именно в этот момент он снова посмотрел на неё.

Не мимолётно, не случайно. Намеренно. Его взгляд на секунду сфокусировался на её лице, будто пытаясь прочитать то, что она только что подумала. Он просто смотрел. Как на единственную незнакомую деталь в хорошо отлаженном, но ненавистном механизме.

Потом его взгляд скользнул к её рукам, сжимающим блокнот. К кончику ручки, замершему над чистой страницей. И вернулся к её губам. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то живое. Вызов? Интерес? Мила почувствовала пульс в висках. В кончиках пальцев. В ручке, которую сжимала.

«Спокойно, Мила, — мысленно выдохнула она, чувствуя, как под этим взглядом учащается пульс. — Он просто проверяет толпу. Ищет слабое звено. Не дай ему понять, что это ты.»

Он медленно отвёл глаза, вернувшись к роли скучающего идола. Мила опустила взгляд на блокнот. На два столбца вопросов. Левый — безопасный, мёртвый. Правый — один-единственный вопрос, от которого вчера ночью горело пламя внизу живота, а сейчас покалывало пальцы рук.

Она провела ладонью по левому. Замерла. Перевела на правый.

Её собственный голос прозвучал внутри, чёткий и громкий: «Ты пришла не писать. Ты пришла спросить. Спрашивай.»

Она закрыла блокнот. Ей больше не нужны были записи. Слова были выжжены у неё в памяти, стали частью дыхания.

Пресс-конференция была в самом разгаре. Взгляд Милы скользил по лицам журналистов. Они были сосредоточены, внимательны, каждый искал возможность выхватить самую выгодную деталь, самый сочный факт. Зал гудел вопросами, банальными до зевоты.

«Что вас вдохновляет?»

«Как проходит тур?»

«Готовы к последнему концерту?»

«Когда выйдет новый альбом?»

«Виктор, а у вас есть девушка?»

Каждый звук, каждый полушёпот, каждая попытка быть замеченным — всё это казалось Миле фоновым шумом. Она записывала ответы, фиксируя на бумаге уже тысячу раз произнесённые фразы. Её рука лёгкими движениями выводила буквы, но сознание уже давно дрейфовало где-то в параллельной реальности, где слова имели другой вес, а взгляды — иную глубину.

Её рука потянулась вверх. Твёрдо, без колебаний. Она поднялась с кресла, ощущая, как тело, до этого тяготившее своей неповоротливостью, вдруг обрело неведомую лёгкость. Микрофон в её руке показался одновременно холодным и обжигающим. Все взгляды на неё. Голос, когда она заговорила, был тихим, но он перекрывал шум фотоаппаратов:

— Издание «Конструктив». Вопрос к Виктору.

Она видела, как уголок его губ приподнялся в лёгкой, многозначительной улыбке. Виктор подвинулся чуть ближе к краю стола. Мила смотрела ему прямо в глаза.

— Виктор. Ваше искусство... оно всегда было на грани. Между болью и экстазом, контролем и срывом. Между жизнью и... её полным отрицанием. Вы и Нина превратили эту грань в эстетику. В ритуал. — Она сделала паузу, наблюдая за его реакцией на упоминание запретной темы. — Скажите, а где та последняя черта, за которой ритуал перестаёт быть искусством и начинает уничтожать тех, кто его совершает?

Слова повисли в воздухе. Мила почувствовала, как к щекам приливает краска. Тишина давила на уши, заставляла сердце биться сильнее. Неловкость окутала её, заставив жалеть о собственной дерзости. Но Мила не сводила взгляд с Виктора. Он медленно приблизился к микрофону — но что-то в нём самом неуловимо изменилось.

Он оглядел её. Медленно, методично, как удивительный, никогда прежде не виданный артефакт. В его взгляде не было ни раздражения, ни удивления — только спокойное, глубокое внимание. Его глаза сейчас смотрели прямо на неё, словно проникая в самую глубину, куда она никого не пускала. Он прочистил горло — и этот простой звук стал сигналом.

— Хороший вопрос, — начал он, медленно растягивая слова. Его голос был спокойным, словно вся эта история с его музой никогда не была запретной темой. — Нина… — он запнулся. Сглотнул. — Она была…

— Следующий вопрос! — резко оборвал Виктора менеджер и щёлкнул пальцами, указывая на журналиста рядом.

Мила так и осталась стоять, прижимая к груди свой блокнот. А Виктор смотрел ей прямо в глаза, и этот взгляд был якорем, приковывающим её к реальности, которая вдруг стала невероятно личной. Сотни людей вокруг перестали существовать. Остались только они двое, связанные этой нелепой, но такой важной суетой, разорванной одним вопросом и одним невысказанным ответом.

Пресс-конференция закончилась. Группа удалилась, журналисты собирали аппаратуру. Мила всё так же сидела в кресле, не в силах подняться. Внутри неё всё протестовало — она совершила ошибку. Задала неудобный вопрос, о котором узнает Александр Петрович. Она могла написать статью прямо сейчас, здесь. О том, что группа «Взрыв тишины» потрясающая, о том, что Виктор — необыкновенен и о том, что концерт — это событие века, даже не побывав на нём.

Кто-то тронул её за плечо. Мила обернулась и увидела девушку из команды менеджера группы.

— С вами хотят поговорить. — вкрадчиво шепнула она на ухо Миле.

— З-зачем? — опешила Мила.

— Следуйте за мной, — девушка не просила, она уже указывала путь к дверям, где скрылись участники группы.

Мила собрала вещи, перекинула куртку через локоть и пошла за девушкой.

— Что это за цирк? — менеджер стоял в дверном проёме, заслоняя собой свет из коридора. Его тон был спокойным, почти вежливым. Сигарета в его руке не дрожала. Он изучал Милу, как бухгалтер изучает подозрительную статью расходов. — «Конструктив»? Не видел тебя раньше. Новенькая?

— Константин, меня прислали… — выдавила Мила, чувствуя, как под его взглядом её собственная уверенность тает.

— Знаю, зачем прислали, — перебил он, сделав лёгкую затяжку. Дым струйкой вырвался в пространство между ними. — Прислали писать о концерте. О музыке. О впечатлениях. А не пересказывать «желтуху». Поняла?

Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. От него пахло дорогим одеколоном и терпким табаком.

— Твоя статья будет о концерте. Яркая, восторженная. И в ней не будет ни одного намёка на прошлое Виктора. И тогда, возможно, мы забудем этот инцидент. В противном случае, — он пожал плечами, — твой редактор получит звонок. Поверь, после разговора со мной он предпочтёт проститься с одним неопытным журналистом, чем лишиться всех будущих пресс-пакетов от нашего лейбла. Ясно?

Мила кивнула, чувствуя, как этот кивок предаёт все её принципы, но другого выхода нет.

Константин сделал ещё одну затяжку и быстро сбросил очередной звонок, не глядя на экран телефона.

— Слушай сюда, — его голос стал тише, ядовитее. — Внимательно слушай. Мне, честно говоря, плевать, кто ты и что ты там нарыла. Но после твоего выступления в зале пошли... лишние разговоры. Нужно это заткнуть. Ты напишешь блестящий, восторженный репортаж из-за кулис, и все забудут про твой сегодняшний экспромт. Это не приглашение. Это — работа над ошибками. — Он произнёс это слово так, будто оно было ему противно. — Ты пробудешь с группой три дня. Будешь освещать «рабочие моменты» перед концертом. Получишь доступ за кулисы, на саунд-чек, в гримёрки. Всё, что нужно для твоей светской, восторженной статьи.

Он сделал паузу, дав ей понять, какие именно эпитеты он ждёт.

— Это не предложение. Решай сейчас. Ты будешь там, где посторонних не бывает. Но если ты хоть раз свернёшь не туда... — Он не договорил. Всё и так было ясно.

В голосе менеджера не было интереса. Был ультиматум. И где-то за его спиной, в полумраке коридора, Миле почудилось движение. Чёрный силуэт, прислонившийся к стене. Виктор наблюдал и слушал. Мила вытянула шею, пытаясь разглядеть его.

— Но почему? — выдохнула она, обращаясь больше к той тени, чем к человеку перед ней.

Константин хохотнул, коротко и сухо.

— Почему? Потому что так решили. — Он сделал шаг в сторону, окончательно открывая ей вид на коридор. Силуэт Виктора больше не прятался. Он стоял, скрестив руки, его лицо было скрыто в тени, но Мила чувствовала его взгляд на своей коже. — Три дня. Ты покажешь миру, как мы «творим». Как «готовимся». Всё честно, всё по-настоящему. Ну, почти всё. Главное — правильный фокус. Ты же понимаешь о чём я?

Мила кивнула. «Правильный фокус» — значит, писать только о том, что покажут, о чём разрешат — согласованная статья. А значит, самое главное останется за кадром.

Мила перевела взгляд с тени Виктора на ухмыляющееся лицо менеджера. Внутри всё сжалось.

— Мне надо… — начала Мила, и её голос предательски дрогнул. Мысль о звонке Александру Петровичу, о новом унижении, о том, как он раздражённо бросит: «Решай сама» — словно игла пронзила её. Она не могла вернуться к нему за разрешением. Не после того, как она уже зашла так далеко.

Мила чуть помедлила с ответом, переводя взгляд с Константина на тёмный силуэт в коридоре. Виктор ждал.

И в этой тишине, под взглядом Константина — циничным, оценивающим — и Виктора — тёмным, бездонным, её страх внезапно переплавился во что-то иное. Она уже сделала свой выбор, когда подняла руку в зале. Всё, что было после — лишь формальности.

— Ладно, — выдохнула она. — Три дня. Договорились.

Миле показалось, что Виктор едва заметно кивнул ей и снова скрылся в глубине коридора.

Глава 4

Утро следующего дня в холле отеля «Ля Гранд» было соткано из мягкого света, пробивающегося сквозь высокие окна, и лёгкого гула голосов. Этот утренний свет, однако, лишь подчёркивал некоторый сумбур в голове Милы. Ещё вчера она металась по квартире, собирая вещи, чтобы на три дня стать частью команды под названием «Взрыв тишины». Мила знала теоретически, что у группы есть целый штат сотрудников, но стоя здесь, среди этого слаженного, безликого муравейника, с маленькой дорожной сумкой в руках, она осознала: «Взрыв тишины» — это не группа. Это — корпорация. Со своим уставом, иерархией и бездушной эффективностью. Политические структуры, которые она изучала годами, рядом с этой машиной выглядели любительским театром.

Мила посмотрела на часы над ресепшеном, ощущая себя песчинкой, занесённой сюда случайным порывом ветра. Как она вообще здесь оказалась? Вместо редакции — закулисье, вместо утреннего кофе с Димой — она сама часть этого механизма. Желание докопаться до правды перевешивало даже страх — тот, что сидел в животе и не давал дышать.

Не успела она в очередной раз убедить себя, что делает самую большую глупость в жизни, как рядом с ней появилась уже знакомая девушка — помощница Константина.

— Мила! — прозвучал приятный, чуть мелодичный голос. — Константин уже ждёт вас в переговорной. Здесь, на первом этаже. Можете отдать мне свои вещи, я отнесу их в ваш номер.

Кивнув, Мила нехотя отдала дорожную сумку и прошла к непрозрачным стеклянным дверям, ощущая на себе взгляды нескольких человек.

Стеклянная дверь отозвалась звоном — тонким, почти музыкальным. Мила толкнула её и вошла в небольшую, но роскошную переговорную, где за круглым столом, заваленным бумагами, сидел Константин. Одной рукой он раскуривал сигарету, другой — листал документы. Его вид излучал спокойную уверенность, такую, которая приходит с годами практики управления хаосом.