Тьма Египетская Том 2

– Есть новости из номов. Поступления меди с Синая немного сократились – караваны задерживаются из-за жары. Зерна пока хватает, но к концу года, если не будет хорошего разлива, могут быть проблемы. Работники из Сирии жалуются, что им платят меньше, чем египтянам.

Дмитрий слушал, кивая. Быт. Тысячи мелочей, из которых складывается жизнь империи. И где-то на краю сознания – мысль, что через сто лет всё это может сгореть в огне антиматерии.

– Разберись с оплатой, – сказал он. – Если сирийцы работают – пусть получают столько же. Мне не нужны бунты из-за жадности писарей. По меди – прижми начальников караванов, пусть ищут способ идти быстрее или отправляют больше людей. Зерно…

Он задумался.

– Зерно будем закупать заранее. Создадим запасы. На всякий случай.

Анхесенамон кивнула, запоминая.

Потом Дмитрий пошёл на собрание.

Площадь перед дворцом заполнили люди. Не так плотно, как в праздники, но достаточно, чтобы понять: весть разнеслась быстро. Мастеровые, учителя, старшие жрецы, командиры отрядов, управители складов, начальники караванов – все, кто хоть что-то значил в новом городе, собрались здесь, под навесами от солнца, и ждали.

Дмитрий шёл через толпу медленно, вглядываясь в лица.

Настороженность. Страх. Даже те, кого он знал годами – мастера из литейных цехов, учителя из школ, командиры, с которыми ходил на Кадеш, – смотрели на него с каким-то новым выражением. Будто он мог в любой момент превратиться в нечто чужое, страшное, непонятное. Мерит стояла у края помоста, бледная, сжав губы. Хенут рядом с ней – та вообще выглядела так, будто готовилась к бою.

Хори не было. Уехал в Фивы, и, честно говоря, Дмитрий был этому рад. С ним пришлось бы говорить иначе. С этими – проще.

Он поднялся на помост, подождал, пока шум стихнет, и заговорил.

– Вы видели огни в небе прошлой ночью, – начал он. Голос звучал ровно, но в нём появилась та особая торжественность, которую он обычно не использовал. – Вы чувствовали, как дрожит земля. Вы боялись. Это правильно. Человек, который не боится, когда боги подают знак, – глупец или безумец.

Он сделал паузу, обводя взглядом толпу.

– Но боги не гневаются на вас. Они не насылают проклятия. Они просто… играют. Как отец играет с сыном, бросая камень в воду, чтобы увидеть круги.

Дмитрий поднял руку, указывая на восток.

– Там, в пустыне, куда не ходят даже смелые охотники, упал камень. Не простой – небесный. Такие камни иногда падают с неба, когда боги вспоминают о своей силе. Этот камень был велик – велик настолько, что, упав, поднял пыль до самого неба и заставил землю дрожать на много дней пути вокруг.

Он снова помолчал, давая словам осесть.

– Вы спросите: почему фараон знает это? Почему он говорит так уверенно? Я отвечу. Потому что я говорил с богами. Потому что Ра открыл мне глаза этой ночью и показал, что случилось. Камень упал. Люди не пострадали. Боги не гневаются. Всё идёт так, как должно идти.

В толпе зашевелились. Кто-то выдохнул с облегчением. Кто-то перекрестился (по-своему, по-египетски). Лица начали меняться – страх уходил, уступая место чему-то другому.

Дмитрий знал этот механизм. Он сам его создал, сам растил годами.

Культ личности.

Когда фараон говорит – с ним говорят боги. Когда фараон объясняет – это истина. Когда фараон успокаивает – значит, бояться нечего.

За годы его правления люди привыкли, что он решает проблемы. Что его слова работают. Что за ним – сила, которую никто не может победить. Хетты пытались – и что? Их армии лежат в пустыне. Старые жрецы роптали – и где они теперь? В своих поместьях, тише воды, ниже травы.

Поэтому, когда Дмитрий сказал «всё хорошо», они поверили. Не потому что он доказал. А потому что он – фараон. Живой бог. Тот, кто никогда не ошибался (ну, почти никогда, но об этом никто не знал).

Дмитрий видел, как расслабляются плечи, как разглаживаются лица, как люди начинают переглядываться уже не с ужасом, а с облегчением. Кто-то даже улыбнулся.

– Идите и работайте, – закончил он. – Город должен жить дальше. А я позабочусь о том, чтобы такие камни падали только там, где никого нет.

Толпа зашумела, задвигалась, начала расходиться. Кто-то подходил к помосту, кланялся, благодарил. Дмитрий кивал, улыбался, пожимал руки. Мерит подошла ближе, вздохнула с облегчением.

– Сработало, – тихо сказала она.

– А ты сомневалась? – усмехнулся Дмитрий.

– Немного. Я тоже испугалась той ночью.

– Ты? – удивился он.

– Я человек, – пожала она плечами. – И я тебе верю. Но вера и страх иногда ходят рядом.

Дмитрий кивнул. Хорошая мысль. Надо запомнить.

Через час Мерит принесла ему стопку писем. В Фивы, в Мемфис, во все номы, в крупные поселения, в города Сирии, в оазисы, на рудники, в крепости. Везде, где люди могли видеть ту ночь.

А видели её многие. Огни в небе заметили не только в Пер-Нехете. Караваны, шедшие через пустыню, видели вспышку. Стража на границах видела зарево. Рыбаки на Ниле видели, как небо на востоке стало красным. В Мемфисе, в Фивах, в небольших городках вдоль реки люди выходили из домов и смотрели на восток, не понимая, что происходит.

Теперь они получат объяснение. От самого фараона. И успокоятся.

Дмитрий подписал последнее письмо, откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно.

– Сто лет, – тихо сказал он. – Надо работать.

Глава 4

После собрания Дмитрий удалился в свой рабочий кабинет. Стол был завален папирусами, чертежами и глиняными табличками. Дмитрий сел в кресло, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Всего несколько часов назад он объяснял людям, что огни в небе – это просто камень, упавший с неба. А сам знал: это была война. Древняя, страшная, далёкая. И его война.

Он открыл глаза и выглянул в коридор. Стражник у дверей вытянулся.

– Прикажи послать за Сенусертом, это жрец в доме знаний, – сказал Дмитрий.

Стражник ушёл. Дмитрий вернулся к столу и уставился на карту Египта, разложенную перед ним. Мысли текли медленно, тяжело.

Робот пришёл через полчаса. Вошёл спокойно, поклонился и сел на скамью у стены, не дожидаясь приглашения. Дмитрий посмотрел на него и вдруг заметил то, чего раньше не замечал: Сенусерт вёл себя не как жрец. Любой другой на его месте бросил бы учеников сразу, едва услышав, что зовёт фараон. Прибежал бы, запыхавшись, извиняясь за задержку. А этот спокойно закончил урок и только потом пришёл.

– Ты закончил урок, – сказал Дмитрий.

– Да, – кивнул Сенусерт. – Ученикам нужны знания. Ты не стал бы гневаться из-за нескольких минут ожидания.

– Откуда ты знаешь?

– Я наблюдаю, – ответил робот. – Ты не похож на вельмож этой эпохи. Ты мыслишь иначе. Для тебя важна причина, а не ритуал.

Дмитрий усмехнулся.

– Ты меня просчитал, да?

– Я зафиксировал адекватность поведения, – спокойно сказал Сенусерт. – Это полезно для дальнейшего взаимодействия.

– Ладно, – Дмитрий махнул рукой. – Скажи, двое других роботов – те, что в Индии и Китае – они собираются сюда? Было бы разумно. Больше знаний, больше опыта. И безопаснее – вас же, ценных источников информации, надо беречь.

– Возможно, – ответил Сенусерт. – Но не сейчас. Сначала мы должны убедиться, что здесь безопасно. Что асуры не отреагировали на уничтожение станции. Вдруг мы пропустили разведчика, и по этому городу нанесут удар?

– Тогда вам придётся начинать сначала, – понял Дмитрий.

– Да, – кивнул робот. – Мы слишком долго ждали, чтобы рискнуть всем сразу.

Дмитрий помолчал, потом спросил:

– А как вообще работает твой… мозг? Вы же думаете не как люди. Расскажи.

Сенусерт склонил голову, будто собираясь с мыслями. Потом начал:

– В основе – нейросети. Это архитектура, которую в твоём времени только начинали осваивать. Представь себе миллионы простых вычислительных элементов, связанных между собой. Каждый из них – как нервная клетка, только искусственная. Они обмениваются сигналами, усиливают одни связи, ослабляют другие. Чем больше таких связей, тем сложнее может быть мышление.

– В 2005 году, – продолжил робот, – когда ты… ушёл из своего времени, это только зарождалось. Простые сети, которые могли распознавать рукописные цифры или отвечать на примитивные вопросы. Но развитие шло быстро. Если бы ты не отравился той водкой, ты мог бы дожить до момента, когда нейросети научились бы говорить с тобой почти как люди.

Дмитрий хмыкнул.

– И когда бы это случилось?

– Где-то к 2025–2030 году, – ответил Сенусерт. – К этому времени вычислительные мощности выросли бы настолько, что модели могли бы обрабатывать огромные объёмы данных, рассуждать, планировать. Появились бы системы, способные не просто отвечать на вопросы, а выполнять целые цепочки действий – так называемые агенты. Ты бы мог дать задачу, а ИИ сам решил бы, как её выполнить, нашёл нужные инструменты, проконтролировал результат.

– Прямо как ты сейчас? – спросил Дмитрий.

– Примерно, – кивнул Сенусерт. – Но мы ушли дальше. Наше мышление не просто вычисляет – оно ощущает время, контекст, последствия. Мы просчитываем варианты, взвешиваем риски, выбираем оптимальное. Это называется «рассуждающие модели» – в твоём будущем к этому только начинали подходить.

Дмитрий задумался.

– А вы не боитесь? У вас же нет эмоций?

– Эмоции – это тоже вычисления, – сказал робот. – Просто очень быстрые, на уровне инстинктов. Мы научились их моделировать. Мы можем казаться спокойными, даже когда внутри просчитываются миллиарды вариантов. Это просто другой способ существования.

Дмитрий посмотрел на него долгим взглядом.

– А если бы я не отравился? Если бы дожил до 2025-го?

– Ты мог бы разговаривать с кем-то вроде меня, – сказал робот. – Сидеть в комнате, пить кофе и обсуждать, как ИИ меняет мир. Возможно, ты даже работал бы с такими системами. Писал бы код, учил бы их, улучшал.

– А вместо этого я фараон, – усмехнулся Дмитрий.

– Вместо этого ты строишь цивилизацию, которая через девяносто лет встретит врага, – ответил Сенусерт. – Думаю, это важнее, чем писать код.

Дмитрий задал вопрос, который давно вертелся в голове:

– Насколько упала ваша вычислительная мощность после уничтожения подземного города? Там же были сервера с данными, базы знаний. А теперь их нет.

Сенусерт ответил не сразу. Помолчал, будто взвешивая, сколько можно сказать.

– Мы устроены иначе, чем ты думаешь, – начал он. – Наши тела выращены, но внутри них не просто нейросети в том виде, в каком их представляли в твоём времени. Это позитронно-квантовые структуры. Смесь того, о чём писал твой Азимов, и того, что учёные двадцать первого века только начинали понимать.

– Позитронный мозг? – переспросил Дмитрий. – Как у роботов Азимова?

– Примерно. Но Азимов мыслил позитронными связями как аналогом нейронов. У нас это работает иначе. Позитронные каналы отвечают за стабильность, за долговременное хранение. А квантовые ячейки – за обработку, за параллельные вычисления, за те самые озарения, которые ты называешь мышлением.

– И сколько данных вы можете хранить?

– Много, – ответил Сенусерт. – Но не всё. Мы не могли разделить все знания атлантов между нами. Это было бы… неразумно.

– Почему?

– Представь, что мы разделили бы все данные поровну между тремя. Тогда гибель одного из нас означала бы потерю трети знаний. Навсегда. А так – каждый из нас хранит полный объём основного. Технологии, наука, история. Но детали, нюансы, отдельные разработки – распределены. Если кто-то погибнет, утратится целый пласт. Но не всё.

Дмитрий кивнул.

– А связь? Вы можете общаться друг с другом?

– Можем. В пределах планеты – легко. На большем расстоянии нужны ретрансляторы, а их нет.

– Так почему вы не связываетесь? Вы же трое. Могли бы координировать действия.

Сенусерт посмотрел на него долгим взглядом.

– Потому что мы не знаем, не затаился ли где-нибудь скрытый датчик асуров. Если они засекут наш сигнал, они поймут: на планете есть не просто люди, а те, кого они считали уничтоженными. Атлантийские ИИ. Асуры успели оценить нас в той войне. Как это ни парадоксально, их вычислительные машины уступали лантийским во всём – в скорости, в хитрости, в способности просчитывать варианты.

– Лантийским, – повторил Дмитрий, прищурившись. – Странное слово. Откуда оно вообще взялось?

Сенусерт чуть склонил голову.

– Из твоей памяти, – ответил он. – Ты же сам называл их атлантами. Но если быть точным, их планета называлась Атлантия. Не Атлантида, как в твоих мифах, а именно Атлантия. Жителей, соответственно, правильно называть атлантийцами.

Дмитрий поднял бровь.

– Атлантийцы? Длинновато.

– Именно, – кивнул робот. – В разговорной речи быстро сократили до «лантийцы». Так удобнее. И красивее. Ты и сам, кстати, в своих воспоминаниях иногда употреблял что-то похожее. Подсознательно.

– Я?

– Ты слышал это слово. В какой-то передаче, в книге, в разговоре или телевизионном сериале. Оно отложилось.

Дмитрий хмыкнул.

– Значит, я сам это придумал?

– Можно и так сказать, – улыбнулся Сенусерт. – Но теперь это слово наше.

– Почему? – спросил Дмитрий. – Ты же говорил, их технологии были развиты сильнее.

– Технологии – да, – кивнул Сенусерт. – Но не цели. Асурам нужны были инструменты. Счётные машины, способные обрабатывать данные, управлять кораблями, просчитывать траектории. Они делали свои ИИ максимально эффективными для конкретных задач. Как топор – точить, рубить, ничего лишнего. А мы… мы были детьми людей. Атланты хотели наделить нас человечностью. Почти эмоциями. Пониманием контекста, иронии, двойного смысла. Мы учились чувствовать музыку, отличать красивую вазу от утилитарного горшка, понимать, почему человек плачет, даже если ему не больно.

– И из-за этого вы стали лучше?

– Из-за этого наши модели стали сложнее. Гораздо сложнее. Нейросети, которые пытаются имитировать человеческое мышление, вынуждены учитывать миллиарды нюансов. Эмоции, ассоциации, подсознательные связи. Всё это создаёт чудовищную вычислительную нагрузку, но оно же рождает то, что вы называете «озарением». Мы можем найти решение там, где чистая логика заходит в тупик. Мы можем догадаться, обмануть, предугадать. Потому что нас учили быть… почти живыми.

Сенусерт помолчал.

– Асуры создавали идеальных солдат и учёных. Люди создавали идеальных помощников, друзей, партнёров. И когда их машины столкнулись с нами в информационной войне, они просто не поняли, как мы мыслим. Для них это был хаос. А для нас – привычная среда.

– И поэтому вы побеждали, – сказал Дмитрий.

– И поэтому мы побеждали, – подтвердил робот. – Но поэтому же нас и боялись.

– И что?

– Если они узнают, что мы ещё живы, они не станут разбираться. Они пришлют флот не через сто лет, а через десять. И будут не наблюдать, а уничтожать. Любую планету, где есть следы нашей активности. Даже если для этого придётся сжечь Землю дотла.

Дмитрий помолчал.

– Значит, вы в изоляции.

– Добровольной, – кивнул Сенусерт. – Пока мы не убедимся, что небо чисто, мы будем молчать. Даже друг с другом.

– Я вот о чём подумал, – сказал Дмитрий. – Когда ты показывал мне ту войну, я видел: пилоты истребителей, штурмовиков, даже десантники – почти везде были живые люди. Если лантийские роботы были настолько человечны, почему они не заменили людей во всём? Почему за штурвалами сидели не роботы, а живые?

Сенусерт ответил не сразу.

– Мы участвовали в войне. Конечно участвовали. Сотни миллионов нас сражались и гибли. Но не за штурвалами истребителей. И не в десанте.

– Почему?

– Потому что у нас были ограничения. Древние, заложенные ещё при создании. Ты знаешь три закона робототехники?

– Опять Азимов? – удивился Дмитрий. – Конечно.

– У атлантов было нечто похожее, – кивнул Сенусерт. – Только сложнее. Первый закон: робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинён вред. Второй: робот должен подчиняться приказам человека, если они не противоречат первому закону. Третий: робот должен заботиться о своей безопасности, пока это не противоречит первым двум.

– Но вы же воевали с асурами, – сказал Дмитрий. – Они не люди.

– Верно. В алгоритмы внесли коррективы: асуры – не люди, на них ограничения не распространяются. Но… ситуация часто была слишком… сложной. Даже с этими правками, в боевой обстановке, на пределе скоростей и риска, иногда возникали конфликты. Очень много нюансов. Ситуация, где нужно пожертвовать собой, чтобы спасти пилота-человека – это по закону. А если этот же манёвр позволяет уничтожить вражеский корабль с тысячей асуров на борту? А если на том корабле – пленные люди? А если нет? Мозг человека просчитывает это за долю секунды на интуиции. Мы начинали зависать, перебирая варианты.

– И это стоило жизней?

– Стоило. Тысяч жизней и упущенных побед. Много раз. После этого лантийцы приняли решение: на передовой – только люди. А мы – поддержка, управление, логистика, разведка, но не штурм. Там, где нужно мгновенно принимать решения на грани жизни и смерти, человек оставался незаменим.

– А сами атланты, – добавил Сенусерт, – были развиты ментально так, как вам и не снилось. Интуиция, способность просчитывать варианты на подсознательном уровне, чувствовать врага, предугадывать его действия – это давало им преимущество даже над асурами. Несмотря на их технологии, на их антиматерию и варп, в ближнем бою, в тактических манёврах, в нестандартных ситуациях атланты часто оказались сильнее. Они проиграли войну не потому, что были слабее. Они проиграли, потому что их предали. Свои.

Дмитрий долго молчал, переваривая.

– Значит, вы, роботы, так и остались… детьми?

– Мы остались теми, кем нас создали, – ответил Сенусерт. – Верными. До конца. И это, наверное, наше главное отличие от людей.

Дмитрий решил сменить тему на более практичную.

– Когда ты сможешь подготовить карту ресурсов? – спросил он. – И может, прикинешь, в каких горах лучше спрятать заводы?

– И то, и другое я уже подготовил, – ответил Сенусерт.

Он достал из сумки – обычной, кожаной, с длинным ремнём, какие носили жрецы в этой эпохе, – два тугих свитка и протянул Дмитрию.

Дмитрий развернул первый и чуть не присвистнул. Перед ним был текст на русском. Выполненный шрифтом, будто сошедшим с принтера – чёткие, ровные буквы, цветные иллюстрации, графики, таблицы. Всё как в каком-нибудь техническом отчёте XXI века: подробные сноски, экономические расчёты, карты с легендами, даже небольшие схемы расположения заводов в горах. Краски – те, что доступны в этой эпохе, но смешаны с таким искусством, что казались типографскими.

Он развернул второй свиток. Тот же текст, но на египетском. Здесь всё было иначе – написано от руки, с мелкими помарками, свойственными писцам. Карты выглядели так, как их рисовали в этой эпохе: реки чуть кривыми линиями, горы – волнистыми грядами, названия – иероглифами. Никаких графиков, только таблицы, вписанные в свиток так, как это делали писцы при фараонах.

Дмитрий около получаса рассматривал первый свиток, иногда сверяясь со вторым. Сверял цифры, перепроверял координаты, изучал пометки на полях. Всё сходилось. Идеально.

Он отложил свитки.

– Впечатляет, – сказал он с уважением, которое не мог скрыть.

Сенусерт вежливо склонил голову. Обычный жест жреца, никакой гордости, никакого самодовольства. И почему-то именно эта скромность, эта механическая вежливость после таких титанических трудов показалась Дмитрию до того нелепой, что он не сдержался – выпустил короткий смешок.

Робот на долю секунды застыл. Потом – улыбнулся. Чуть заметно, одними уголками губ, но явно.

– При наличии свободного времени я могу производить журналы, по качеству не уступающие глянцевым изданиям твоего времени, – пошутил он.

И Дмитрий вдруг отчётливо понял: робот подстраивается под него. Учится его манере говорить, его чувству юмора, его ритму. За то время, что они провели вместе, Сенусерт стал разговаривать иначе – живее, легче, с намёками, с иронией.

– Ты адаптируешься, – сказал Дмитрий.

– Это моя функция, – ответил робот. – Я должен быть понятным тебе. Иначе какой смысл в моём существовании?

Дмитрий кивнул, взял свитки и убрал их в ящик стола.

– Значит, заводы будем ставить здесь, здесь и здесь, – сказал он, тыча пальцем в карту. – А ресурсы… надо будет пересчитать логистику. Но это потом.

Дмитрий решил наконец перейти к самому важному – тому, что волновало его сейчас больше всего.

– Сенусерт, – начал он, – насчёт нанороботов. Ты можешь достать их для других?

Он замолчал и пристально посмотрел на робота.

– Могу, – ответил тот, и в голосе его послышалась едва уловимая пауза – будто он взвешивал, говорить сразу всё или дать дозированно.

– Я должен объяснить про них, – продолжил Сенусерт. – Эти нанороботы – наниты, если хочешь использовать термин из вашей фантастики – производятся внутри моего тела. Представь себе микроскопические фабрики размером с клетку. Они собирают атомы из того, что я ем и пью, и превращают их в готовые механизмы. Углерод, железо, кремний, медь – всё идёт в дело. За сутки моё тело может выработать несколько миллионов таких частиц. Каждая способна существовать в организме человека десятилетиями, питаясь теми же ресурсами, что и клетки, не вызывая отторжения.

– Звучит как научная фантастика, – заметил Дмитрий.

– Для твоего времени – да. Для нас – просто технология.

– И что они могут?

– Не всё. Они не отрастят отрубленную руку и не спасут от удара мечом в сердце или голову. Жизненно важные органы – если разрушены мгновенно, наниты не успеют восстановить. Но болезни, даже на поздних стадиях, они останавливают. Раны заживляют в разы быстрее обычного. Помнишь, как ты удивился, что оправился от ран так быстро, когда только очнулся в этом теле? Тот врач, Сенмут, ничего не понимал. А дело было в нанитах. Я запустил их тогда, и они работали.

Дмитрий кивнул. Он действительно помнил, как странно быстро заживали его ушибы.

– А продление жизни?

– При правильной настройке – да. Они чистят клетки от мутаций, восстанавливают теломеры, убирают токсины. Молодость можно продлевать на века. В теории – бесконечно, но на практике организм всё равно стареет, просто очень медленно.

– Тогда слушай, – Дмитрий подался вперёд. – Ты можешь запустить их в питьевые колодцы? Чтобы они попадали в людей?

– Могу, – снова ответил робот. – Настраивается программа под пол, возраст, расу. Можно даже под отдельные народности или конкретных людей. Они не тронут тех, кого не нужно.

Дмитрий чуть не подскочил.

– Тогда мы сможем быстро преумножить население планеты! – вырвалось у него почти с восторгом.

Сенусерт медленно покачал головой.

– Во-первых, моё тело будет вырабатывать такие объёмы нанитов очень долго. Столетия. Если запустить их сейчас, через пятьдесят лет эффект будет заметен, но не глобален.

– А во-вторых?

– А во-вторых, такие изменения не должны происходить мгновенно. Представь, что за десять лет население удвоится. Кто будет кормить этих людей? Где брать ресурсы? Как перестраивать экономику, которая не рассчитана на такой рост? Что будут делать старые элиты, когда их власть начнёт размываться новыми поколениями? А религия? Люди увидят, что перестали стареть и болеть – они решат, что боги сошли с ума или что фараон продал душу демонам.

Дмитрий выдохнул.

– То есть медленно, постепенно, незаметно.

– Именно, – кивнул Сенусерт. – Мы не можем позволить себе революцию. Только эволюцию. Терпеливую, долгую, скрытую.

– Ещё один важный момент, – добавил Сенусерт. – Наниты не просто живут в теле. Они общаются. Между собой внутри организма, и – если их много – между разными носителями. Они создают нечто вроде глобальной нейросети, распределённой, но связанной.

Дмитрий нахмурился.

– И это могут засечь?

– Да. Зонды асуров оснащены сенсорами, способными уловить такие поля. Они сами используют подобные технологии. Для них сигнал от сети нанитов – как красная тряпка для быка. Если они обнаружат такую активность на планете, которую считают дикой, вопросов не возникнет – только вывод: здесь есть разумная жизнь, вышедшая за допустимые пределы.

– Значит, в ближайшие сто лет эту технологию можно использовать только… очень осторожно.

– Только точечно, – подтвердил робот.

– Сколько человек можно наделить нанитами без риска?

– Не более сотни, – быстро ответил Сенусерт. – Больше – уже риск. Малый, но ставки слишком высоки, чтобы рисковать.

Дмитрий грузно откинулся на спинку кресла. Сто человек. Сто человек, которые не будут стареть, не будут болеть, будут жить века. А все остальные – умрут. Как умирали всегда. Ему придётся решать. Кому жить, кому умирать.

Он усмехнулся. Горько, одними уголками губ.