Грань. Книга 1

Он показывал хват, учил наносить удары — короткие, резкие, без замаха. Кейт повторяла, пока рука не онемела. Макс не щадил — бил по рукам, когда ошибалась с положением, заставлял делать снова и снова. Движения должны были стать рефлексом, не требующим раздумий.

— Если замешкалась — ты труп. Если дрогнула — труп. Если пожалела — труп. Там, куда мы идём, нет места жалости. Поняла?

— Поняла.

— Повтори.

— Нет места жалости.

— Хорошо. Ещё раз. Бей.

Она била снова и снова, пока в глазах не поплыло. Пот заливал лицо, но она не останавливалась. Макс сидел у стены, наблюдал, изредка поправлял. А когда она уже валилась с ног, он вдруг сказал:

— Хватит. Отдыхай.

Кейт опустилась на лапник рядом с ним, тяжело дыша. Руки дрожали от напряжения.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросила она, разглядывая нож. — Ну, все эти приёмы? Тебя кто-то учил?

Макс помолчал, глядя на огонь. В его глазах отражались языки пламени, но думал он о чём-то другом — далёком, тёмном.

— Ворон учил, — сказал он наконец. — Тот самый, что спас меня. Когда он вытащил меня из лап ловцов, сам еле живой был. У него оставалась примерно неделя. Сказал, что должен показать мне кое-что. Мы пошли в тайгу, глубоко, туда, куда даже охотники не суются. Там есть место — Городище. Древнее, появившееся ещё до Великого Разлома.

Кейт замерла, боясь спугнуть этот приступ откровенности.

— Он сам был из Городища, — продолжил Макс. — Один из последних полукровок, кто там родился и вырос. Представляешь? Он застал те времена, когда полукровки ещё не прятались, когда у них был свой дом, свои законы. Он говорил, что Городище стояло сотни лет, пока однажды не пало. Не знаю, что там случилось — он не рассказывал. Но знания свои сохранил и передал мне.

Макс на мгновение замолчал, словно собираясь с мыслями.

— Три дня мы были в Городище. Он показывал мне каждый уголок, каждый камень. Учил, как использовать обережные круги, как распознавать следы старших, как лечиться травами. И как ножом работать. — Макс усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Он меня так же гонял, как я тебя сейчас. Только жёстче. Без перерывов. Сказал: «У тебя нет времени на раскачку, парень. Ты или научишься, или сдохнешь. И других подставишь».

— А потом?

— А потом мы пошли обратно. На третий день он просто остановился и сказал: «Дальше сам. Я своё отходил». Я тогда не понимал, почему он не идёт дальше. Думал, отдохнёт и встанет. Я пытался тащить его, кричал, звал на помощь — бесполезно. Он сгорел дотла, спасая меня. Он научил главному: тьму можно победить. Не только вовне — внутри себя. Говорил: «Запомни, парень, ты всегда выбираешь. Если сдашься — станешь одним из них. Если будешь бороться до конца — сможешь уйти по-человечески». Я тогда не понимал, о чём он. А потом, когда он сам… я понял. Он выбрал. Он не дал тьме себя сожрать. Он сжег себя сам чтобы тьме ничего не досталось. Остался только нож и наказ: не дать тьме сожрать ни одного ребёнка.

— И ты один остался? — прошептала Кейт.

— Один. — Макс пожал плечами. — Раненый, обессиленный, в тайге, где даже охотники не ходят. Думал, всё, конец. Но я шёл. Сам не знаю как. Просто ставил одну ногу перед другой, потому что Ворон велел жить. И на третьи сутки вышел к пещере.

— К пещере?

— Там жил старик. Дед. — Макс помолчал, глядя на огонь. — Он потом сказал, что почуял меня за километр — полукровка, истекающий кровью, для ловцов как красная тряпка. Вытащил, отходил травами, научил первым вещам — как костры ставить чтобы не сдохнуть ночью. Он сказал: «Дальше сам, парень. Мне тебя не выходить, я еле ноги таскаю. Иди к бабе Нюре, она в предгорьях живёт. Она добрая, примет». И я пошёл. Опять один.

Кейт помолчала, переваривая услышанное. Потом спросила:

— А как ты вообще выжил после… ну, после всего? Тебе же было девять. Совсем ребёнок.

Макс хмыкнул, поправил джинсовку, которой был укрыт.

— А у меня выбора не было, понимаешь? — Он повернулся к ней, и в его глазах отражался огонь. — Либо выживать, либо сдохнуть. Третьего не дано. Баба Нюра меня выходила, это да. Но держать у себя надолго не могла — Полукровкам опасно сидеть на одном месте, твари их чуют. Месяца два я у неё прожил, оклемался, набрался сил. Она научила меня самому главному: как костёр разводить, чтоб не привлечь ловцов, какие травы жрать, чтоб не отравиться, где воду искать, как схроны находить.

— Схроны?

— Ага. У сталкеров и Видящих есть сеть тайников по всему лесу. Еда, одежда, оружие, лекарства. Баба Нюра дала мне карту, объяснила, где что лежит, к кому можно обратиться в крайнем случае. И я пошёл. — Он пожал плечами, будто речь шла о прогулке. — С девять до четырнадцати я просто шастал по лесу, жил в этих схронах, иногда наведывался к Видящим за помощью. Иногда натыкался на других сталкеров — те подкармливали, учили чему-то новому. Научился ставить силки, ловить рыбу, отличать съедобное от ядовитого. И всё время прятался от ловцов. Чутьё у полукровок острое, я их за версту чуял и обходил стороной.

— И ни разу не пользовался силой?

— Нет. — Макс покачал головой. — Боялся. Чувствовал, что это что-то изменит. Что обратного пути не будет. И потом, я не умел. Это не как велосипед — сел и поехал. Это… — Он замялся, подбирая слова. — Это как крик. Когда совсем припрёт, когда уже всё равно. В четырнадцать припёрло. А до этого, похоже, просто везло.

Кейт представила себе девятилетнего мальчишку, одного в огромном тёмном лесу, и у неё защемило сердце.

— Как ты не сошёл с ума? — прошептала она.

Макс усмехнулся.

— А кто сказал, что не сошёл? — Он помолчал. — Знаешь, в одиночестве быстро взрослеешь. Или ломаешься. Я, видишь, не сломался. Хотя пару раз был близко. Особенно в первую зиму. Думал, всё, конец. Сидел в каком-то схроне, заваленный снегом, жрал последние сухари и ждал, когда ловцы придут. А они не пришли. И я понял: если я хочу жить, надо самому о себе заботиться. Никто не придёт, не спасёт. Только я сам.

Он замолчал, глядя на огонь.

— Вот тогда и решил, что буду охотиться на охотников. Мстить. Ну и… понеслось. В десять лет начал по крупицам собирать знания. Выживал, ошибался, вставал и снова шёл.

Кейт сжала его руку.

— Ты сильный, — сказала она тихо.

— Нет, — покачал головой Макс. — Я просто упрямый. Как осёл. И живучий, как таракан.

Она фыркнула, и впервые за долгое время в пещере раздался смех — усталый, но настоящий.

— А теперь спи. Завтра тяжёлый день. В карьер идти.

Он лёг на лапник, натянул джинсовку на плечи и закрыл глаза. Кейт ещё долго смотрела на него, на его бледное лицо, на чёрные прожилки, пульсирующие в такт дыханию. Думала о том, что он пережил. О том, как он выжил. И о том, что теперь у него есть она.

Перед тем как провалиться в сон, Кейт вспомнила, что днём, когда разжигала печь, заметила под половицей небольшой тайник. Она наклонилась, отодвинула доску — в углублении лежали два автоматных рожка и старый, потрёпанный АКМ. Видимо, чей-то схрон. Она взяла автомат, проверила затвор, сунула рожки в карман. Пригодится.

— Умница, — одобрительно хмыкнул Макс, заметив её движение. — В схронах всегда есть что-то полезное. Люди здесь гибнут, а оружие остаётся.

Кейт только кивнула и, положив автомат рядом, закрыла глаза.

Утром, когда они собирались в путь, Кейт повесила автомат на плечо — тяжёлый, непривычный, но после слов Макса она понимала: в этом мире лишнего оружия не бывает. Макс взглянул на неё, одобрительно хмыкнул:

— Только предохранитель не забудь снять, когда стрелять придётся.

— Я помню, — буркнула Кейт, поправляя ремень.

Они вышли на рассвете. Небо было серым, тяжёлым, обещало дождь. Макс держался лучше, чем вчера — ночь отдыха дала ему сил, но Кейт видела, как осторожно он двигается, как бережёт каждое движение. Чёрные прожилки не ушли, только стали тоньше, спрятались под кожу, но она знала — они там, ждут своего часа.

Автомат на плече непривычно оттягивал руку, но Кейт быстро приноровилась к его весу. К полудню она уже почти не замечала его, хотя лямка больно врезалась в плечо.

К полудню они вышли к дороге. Не асфальтированной, грунтовой, с глубокими колеями от грузовиков. Макс остановился, принюхался — Кейт видела, как расширились его ноздри, как напряглось лицо.

— Свежий след. Проехали пару часов назад. Машина тяжёлая, не легковушка. Грузовик.

— Откуда знаешь?

— Колеи глубокие. Легковушка так не продавит. — Он присел, провёл пальцем по следу, понюхал землю. — И соляркой пахнет. Точно грузовик.

— Они везут её куда-то вглубь?

— Там, километров через пятнадцать-двадцать, старый карьер. — Макс выпрямился, посмотрел вдоль дороги. — Охотники любят такие места — глухо, далеко, никто не найдёт. Если успеем перехватить до того, как сдадут старшему или ловцам…

— Успеем? Мы уже почти сутки идём, а ты сказал — двадцать километров.

— По прямой — двадцать. А мы петляем, обходим ловцов и нейтральные территории. По факту отмахали уже километров тридцать, не меньше. Но карьер рядом. Если пойдём напрямик через лес — будем там через пару часов.

— А если там ловцы? — Кейт почувствовала, как метка на руке пульсирует сильнее. Там, впереди, было что-то опасное. Не ловцы, нет, что-то другое. Более старое. Более злое. Оно не двигалось, просто было — огромное, древнее, спящее. Она ощущала это как тяжесть в груди, как давящий на виски холод.

— Там нейтральный, — сказал Макс, глядя в сторону леса. — Чувствуешь? Это не ловцы. Это кто-то старый. Очень старый.

— Нейтральные? — переспросила Кейт. — Ты говорил, они не охотятся.

— Не охотятся, если их не трогать. Это древние твари, которые были здесь ещё до Великого Разлома. Они не охотятся. Но если им принести еду, они не откажутся. Это как подбросить мяса спящему волку — он съест, и в благодарность будет охранять территорию. Охотники этим и пользуются.

— Охотники прикармливают их?

— Ага. Чтобы те держали периметр. Никто не сунется в лес, где живёт нейтральный. А охотники знают тропы, знают, как задобрить. Иногда отдают им часть товара. — В голосе Макса звучала такая ненависть, что Кейт поёжилась. — Твари не люди, они не разбирают, кто прав. Для них мы все — мясо. Просто одних они едят сразу, а с другими пробуют договориться.

— А этот? — Кейт кивнула в сторону леса. — С ним можно договориться?

— Если успею объяснить, что мы не еда, — пропустит. Если нет — придётся драться. А драться с таким в моём состоянии… — Он не договорил, но Кейт и так поняла.

Она сжала в кармане рукоятку ножа. Сердце колотилось где-то в горле, но внутри было пусто и холодно. Страх ушёл — осталась только злость. Злость на охотников, на этих тварей, на весь этот мир.

— Что будем делать?

— Я отвлеку, ты пройдёшь. — Макс остановился, повернулся к ней. — Девчонка должна быть в карьере, в одной из землянок. Найди её, выведи и бегите обратно к дороге. Я догоню.

— А если не догонишь?

— Догоню.

— Макс.

Он обернулся. В его глазах плясали красные искры — не ярко, но заметно. Лицо было спокойным, только желваки ходили под кожей.

— Догоню, — повторил он жёстко. — А если нет, то ты меня вытащишь. Я в тебя верю.

Кейт смотрела на него и понимала, что это, возможно, в последний раз. Что за этим поворотом леса может быть всё, что угодно — и он знает это не хуже неё. Лес вокруг замер, даже птицы замолчали. Только метка пульсировала, отсчитывая секунды.

— Поцелуй меня, — сказала она вдруг.

Макс замер. В его глазах мелькнуло что-то — не удивление, а скорее боль.

— Кейт, не надо. — Он отвёл взгляд. — Я не хочу, чтобы ты потом жалела. Или чтобы я... Я могу не справиться с собой. Поцелуй — это не просто касание. Это может разбудить то, что я пытаюсь сдерживать. Ты уже меченая, и если тьма во мне откликнется... Она может перекинуться на тебя сильнее.

— Ты уже касался меня. И ничего не случилось. — Кейт шагнула к нему. — Ты держал меня за руку, обнимал. И тьма не тронула меня.

— Это другое. — Он покачал головой. — Рука — это одно. А поцелуй... Это ближе. Эмоции сильнее. Я могу потерять контроль.

— Ты не потеряешь. — Она взяла его холодные ладони в свои. — Я чувствую тебя. Меткой. И знаю, что ты не сделаешь мне больно. Ни сейчас, ни потом. Я не знаю, увидимся мы после этого или нет. И если нет, я не хочу жалеть, что не попросила.

Макс смотрел на неё долго. Очень долго. В его зрачках металась тьма, но сквозь неё пробивался тот самый живой огонь, который она научилась узнавать. Он боялся. Не смерти — боялся её сломать.

А потом, будто приняв решение, шагнул вперёд, взял её лицо в ладони (осторожно, как берут хрупкую вещь) и поцеловал.

Это не был нежный, трепетный поцелуй из книжек. Это было жёстко, почти грубо, с привкусом крови и дыма. Его губы обжигали холодом, но Кейт чувствовала, как внутри разгорается пламя — то самое, которое держало его на этом свете. Их метки пульсировали в унисон, сливаясь в один ритм. В этом поцелуе было всё — страх, надежда, прощание и обещание.

Он оторвался первым, упёрся лбом в её лоб. Дыхание сбилось, глаза горели красным.

— Живи, — прошептал он. — Что бы ни случилось — живи. И возвращайся за мной.

— Обещаю.

Она развернулась и пошла в лес, туда, где пульсировала тьма. Не оглядываясь. Зная, что он смотрит ей вслед.

Лес сомкнулся за ней, как живой организм. Кейт шла, сжимая в одной руке нож, в другой — автомат. Метка вела её — сквозь заросли, через овраги, мимо старых валунов, поросших мхом. Краем глаза она увидела, как Макс остановился на опушке, а навстречу ему из тьмы выступила огромная, бесформенная тень. Древний нейтральный. На миг они замерли друг напротив друга. Макс что-то сказал — слов Кейт не разобрала, — и тень вдруг качнулась, будто удивилась. Потом медленно, нехотя, отступила в чащу, открывая проход. Макс обернулся, махнул рукой: давай, мол, быстрее. Кейт рванула вперёд, чувствуя спиной, как древнее существо провожает её взглядом. Оно не хотело их убивать. Оно их пропустило.

— Держись, — прошептала Кейт, сжимая нож. — Я иду.

Глава 7. Карьер

Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы, ноги скользили по мху, но она не