Грань. Книга 1

— Еда, — спокойно поправил человек. — Для нас — еда. Ты и сам скоро станешь едой, если не одумаешься. Во мне течёт та же тьма, что и в тебе. Я просто принял её. А ты борешься. Зачем? Посмотри на себя — ты умираешь. Каждая твоя вспышка приближает конец. А я буду жить вечно.

— Вечно гнить в своей тьме, — Макс сплюнул кровь, чёрную, густую. — Не завидую.

— Зря. — Человек шагнул к нему. — Я даю тебе последний шанс. Убей девчонок — и я приму тебя обратно. Остановишь превращение, получишь силу, будешь жить. Будешь охотиться, а не дохнуть в лесу, спасая никчёмных людишек.

— А если откажусь?

— Тогда я заберу их сам, а тебя оставлю умирать медленно. И каждую секунду твоей смерти ты будешь знать, что это ты виноват. Что мог спастись, но выбрал гордость. Или глупость. — Он усмехнулся. — Выбирай.

Макс молчал. Кейт смотрела на его спину — прямую, напряжённую, как натянутая струна, — и понимала, что он думает. Что он взвешивает. И внутри у неё всё холодело от мысли, что он может согласиться. Метка на запястье пульсировала, отсчитывая секунды.

— Макс, — позвала она тихо.

Он обернулся. В его глазах металась тьма, и Кейт увидела, что чёрные прожилки снова поползли по лицу — быстрее, чем раньше, захватывая щёки, лоб, подбородок. Они шевелились под кожей, как черви, прокладывая путь к глазам.

— Беги, — сказал он. Голос сел, стал чужим, низким, с вибрацией, от которой закладывало уши. — Бери Лизу и бегите. Я задержу.

— Ты не задержишь, ты сдохнешь!

— Я знаю.

— Макс!

— Беги, Катерина! — заорал он, и в этом крике уже не было человеческого — только звериный рык, полный боли и ярости. Его глаза вспыхнули белым, и от него пошла волна света, ударившая Старшего, отбросившая его на несколько метров. — Я сказал — беги!

Кейт рванула Лизу за руку и потащила в лес. Сзади слышался рёв, хруст ломаемых деревьев, шипение и вой — будто два чудовища дрались насмерть.

Она бежала, спотыкаясь, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы. Лиза кричала, но Кейт зажимала ей рот рукой и тащила дальше, не давая остановиться, не давая упасть.

Метка на руке горела огнём, и сквозь пульс Кейт чувствовала его — Макса, его боль, его отчаяние, его свет, который угасал. А потом свет вспыхнул в последний раз — так ярко, что даже сквозь деревья Кейт увидела белую вспышку, — и погас. В тот же миг связь дёрнулась, натянулась до предела и… не оборвалась. Ослабла, но не оборвалась.

Кейт споткнулась, упала, поднялась и побежала дальше. В ушах гудело, в глазах темнело, но она бежала. Потому что он велел. Потому что если она остановится — всё зря.

Они бежали, пока не кончились силы. Потом шли, пока не кончился лес. А когда лес кончился, они вышли к посёлку — маленькому, спрятанному в горах, с деревянными домами и тёплым, живым светом в окнах. В воздухе пахло дымом и скошенной травой, где-то лаяли собаки. Обычный, мирный мир, в который они ворвались из самого пекла.

Кейт втащила Лизу в первый попавшийся двор, рухнула на колени прямо в мокрую от росы траву, и её вырвало желчью. Лиза сидела рядом, тряслась и смотрела на неё огромными, безумными глазами.

— Он… он…

— Заткнись, — прохрипела Кейт, вытирая рот рукой. — Просто заткнись.

Она сидела на земле и смотрела на свои руки. На них была кровь — его кровь, Макса, чёрная и липкая, въевшаяся в поры, забившаяся под ногти. Она вспомнила: перед тем как рвануть в лес, когда Макс упал на колено после последней вспышки, она на секунду замерла, и он, обессиленный, опёрся на её плечо. Всего миг — но этого хватило, чтобы его кровь осталась на ней. Чёрные капли смешались с её потом, с грязью, с потом. И теперь, глядя на них, Кейт поняла: он жив. Если бы он погиб, метка бы… она не знала, что бы сделала метка, но точно не пульсировала бы ровно, как сейчас.

Метка на запястье пульсировала в такт сердцебиению, поднимаясь всё выше, к локтю, но ритм был живым.

Дверь дома открылась без скрипа. На пороге стояла пожилая женщина в длинной юбке и пуховом платке, с живыми, цепкими глазами на морщинистом, но спокойном лице. Она посмотрела на них без удивления, будто каждый день видела на своём крыльце перепачканных кровью девчонок.

— Заходите, — сказала она просто, поправляя платок. — Я ждала вас. Чай, не близкий свет шли.

Кейт подняла голову. В глазах защипало от слёз, но она сдержалась.

— Откуда вы знаете?

— Макс передал весточку через сороку, — баба Нюра кивнула на окно, где на ветке сидела нахохлившаяся птица. — У нас, Видящих, свои способы. Птицы, звери — они тоже видят. Им только скажи. Он сказал, что приведёт девочек. И что сам, может, не дойдёт.

Кейт встала, помогла подняться Лизе, и они зашли в дом.

Внутри было тепло, пахло травами — полынью, зверобоем, чабрецом, — сушёными грибами, печёным хлебом и ещё чем-то пряным, горьковатым, от чего немного кружилась голова. На стенах, поверх половиков, висели пучки сушёных трав, в углах — амулеты из серебра и звериных клыков. Большая русская печь с лежанкой дышала жаром, на ней, на войлочном половичке, дремал рыжий кот. Всё по-простому, по-деревенски, но чувствовалась крепкая, хозяйская рука.

Женщина усадила их у печи, налила горячего чая из пузатого закопчённого чайника — чай был тёмный, пах мятой и чем-то ещё, успокаивающим. Лиза взяла кружку трясущимися руками, обожглась, но пила жадно, обхватив её ладонями.

Баба Нюра села напротив на табурет, сложила руки на коленях и посмотрела на Кейт долгим, изучающим взглядом.

— Меня бабой Нюрой кличут, — сказала она. — Помогаю таким, как вы. И таким, как Макс. Я — Видящая.

— Видящая? — переспросила Кейт, чувствуя, как тепло чая растекается по телу.

— Мы, Видящие, рождаемся с особенностью: можем видеть ловцов и чуять их, чуять Тьму. Сил бороться у нас нет, но мы можем предупредить, укрыть, передать весточку, вылечить травами. По всему миру есть такие, как я. Один из немногих способов выжить в этом аду. — Она говорила спокойно, будто рассказывала о погоде. — А ты, я вижу, уже меченая. И метка растёт быстро. Сильная у тебя связь с ним.

— Вы знаете, кто он?

— Знаю. — Баба Нюра вздохнула. — Я его и выходила десять лет назад, когда он еле дополз после встречи с тем, в пальто. Думала, выживет, будет жить долго. А он всё туда же, в самое пекло лезет. Думать, что ты один можешь всех спасти — это гордыня. Великий грех.

— Он не один, — тихо сказала Кейт, чувствуя, как метка пульсирует в такт её словам. — Я с ним.

Баба Нюра посмотрела на неё внимательно, потом перевела взгляд на запястье, где чернела нить.

— Вижу. И чем дальше, тем больше будешь привязана к нему. Не только меткой — душой. Готова к этому?

— Не знаю.

— Честно. Это хорошо. — Женщина встала, подошла к печи, помешала что-то в чугунке. — Лизу я пристрою, не боись. Стены у меня крепкие, с серебряной ниткой по углам, травы развешаны — ни одна нечисть не сунется. Тут, в горах, своя сила есть, древняя. Потом придут люди, которые помогут ей вернуться домой — спасатели. Спасатели — они умеют такое, чего мы не умеем. Говорят, у них есть старые знания, ещё от Городища. Могут память переписать, как черновик. Как они это делают — не спрашивай. Главное, что работает. Подчистят память, если она захочет, или подменят воспоминания. Она забудет вас, забудет охотников, забудет ловцов. Будет думать, что заблудилась в лесу и неделю блуждала, пока не нашли. Многие так живут.

— А если не захочет забывать?

— Бывает и такое. Таких отправляем в убежища, учим выживать. Но это редко. Слишком тяжело жить с этим знанием. — Баба Нюра вернулась, села. — А ты, Кейт, пей чай и отдыхай. Умойся, переоденься. Вон в том сундуке одежда есть — не новая, но чистая. Штаны тебе надо сменить, вон какие рваные. А толстовку… — она кивнула на мешковатую, чёрную, явно мужскую толстовку, в которой Кейт была с самой первой ночи, — можешь оставить. Вижу, она тебе дорога.

Кейт машинально коснулась рукава толстовки. Она пахла Максом — дымом, лесом и чем-то ещё, горьковато-сладким. Сменить её на другую было всё равно что предать что-то важное.

— Я оставлю, — сказала она тихо.

— Ну и ладно. — Баба Нюра кивнула. — А штаны возьми в сундуке. Там и рубаха найдётся.

Кейт переоделась, умылась ледяной водой из рукомойника. Чужая одежда — простые джинсы, чуть широкие в поясе, и широкая футболка — была грубой, но чистой и пахла травами. Толстовку Макса она натянула поверх, закатав рукава.

Она лежала на тёплой печи, слушая, как потрескивают дрова, как сопит во сне Лиза на лавке, как где-то за стеной скребётся мышь. Метка пульсировала, и сквозь её пульс Кейт чувствовала лес — далёкий, тёмный, живой. И в этом лесу она чувствовала его. Слабый, едва теплящийся огонёк. Жив.

Сон не шёл. Ворочаясь с боку на бок, Кейт прислушивалась к ночи. Часа в три, когда луна заглянула в окно, она услышала лёгкий шорох со стороны крыльца. Шаги. Тяжёлые, хромающие, но знакомые до боли.

Кейт бесшумно соскользнула с печи, накинула толстовку и вышла на крыльцо.

Макс сидел на нижней ступеньке, прислонившись спиной к перилам. Джинсовка его была изодрана в клочья, на плече чернела рваная рана, но он был жив. В руке тлела сигарета, освещая его бледное лицо с провалившимися щеками.

Он не обернулся. Только выдохнул:

— Жива.

— Жива. — Кейт села рядом, чувствуя, как от него веет холодом и гарью. — Ты чего в дом не заходишь?

— Не люблю. — Он пожал плечами, поморщился от боли. — И грязный сильно. Баба Нюра потом три дня скоблить будет.

— Глупости.

— Привычка. — Он затянулся, выпустил дым в темноту. — Десять лет одиночества. В дом я заходил только когда совсем хреново было. А сейчас… — Он посмотрел на неё, и в его глазах, красноватых в темноте, мелькнуло что-то тёплое. — Сейчас я просто хотел убедиться, что ты в порядке. И покурить.

Кейт молчала, глядя на звёзды. Метка на запястье пульсировала ровно, в такт его сердцу.

— Ты как? — спросила она.

— Хреново, — честно ответил он. — Тот мудак меня чуть не дожал. Пришлось жечь себя по-полной. Думал, всё, кирдык.

— Сколько осталось?

— Месяц. Может, два. — Он затянулся, выпустил дым в розовеющее небо. — Если повезёт.

Кейт молчала, глядя на горы. Солнце ещё не встало, но небо на востоке уже светлело.

— Я думала, ты не выберешься.

— Я тоже думал. — Он повернулся к ней, и в его глазах — уже человеческих, без красного свечения — мелькнула знакомая усмешка. — Но тут вспомнил, что обещал тебя всему научить. Нельзя умирать, не выполнив обещание. Это неприлично.

— Ты идиот.

— Сам знаю. — Он докурил, отбросил окурок в траву. — Но живучий.

Они сидели молча, глядя, как просыпается посёлок. Где-то залаяла собака, замычала корова, запахло свежим хлебом.

— Ладно, — сказал Макс. — Иди спи. Завтра тяжёлый день. Надо Лизу отправлять и дальше идти.

Кейт молчала долго, глядя на горы. Потом повернулась к нему, и Макс увидел в её серых глазах не злость, не страх, а усталую, тяжёлую тоску.

— Макс, — сказала она тихо. — А можно сделать что-то с моими родителями?

Он замер.

— В каком смысле?

— Ну… — Кейт отвела взгляд, снова уставилась на горы. — Они же ищут меня. Мать, наверное, с ума сходит. Олег этот… Он нормальный мужик, он её успокоит, но мать… Она же не отстанет. Будет искать годами. В новостях показывать, волонтёров собирать, по лесам бродить. — Голос дрогнул, но она справилась, сжала кулаки. — Я не хочу, чтобы она так жила. Не хочу, чтобы она мучилась.

Макс молчал, глядя на неё.

— Ты хочешь, чтобы ей стёрли память? — спросил он наконец.

— Не знаю. — Кейт обхватила голову ладонями, локти упёрла в колени. — Я не хочу, чтобы она забыла меня совсем. Но и не хочу, чтобы она искала до конца жизни. Чтобы каждый день ждала у окна, думала, жива я или нет. Чтобы… — Она сглотнула. — Чтобы голос матери, который я слышала в лесу от ловцов, не был правдой.

Макс долго смотрел на неё. Потом вздохнул.

— Есть вариант, — сказал он. — Не стирание, а… подмена. Спасатели умеют не только убирать память, но и подсовывать другую. Если ты согласна, они могут сделать так, что твоя мать будет думать, будто ты уехала учиться в другой город. Или к отцу. Или что вы поссорились, ты обиделась и живёшь у подруги. Что-то обычное, бытовое. Боль от ссоры — она пройдёт. А боль от потери — нет.

— Они смогут? — Кейт подняла голову.

— Смогут. Это их работа. Они не просто память стирают, они умеют создавать убедительные картинки. Иногда даже сны подкидывают. Человек просыпается и уже знает, что всё в порядке. — Макс помолчал. — Твоя мать получит письмо, а через пару дней увидит сон, где ты жива и идёшь своей дорогой. И она поверит. Захочет поверить.

— А письмо? — Кейт сжала кулаки. — Что написать?

— То, что чувствуешь. Только честно. Она мать, она почувствует фальшь.

Кейт обхватила себя руками. Утро было тёплым, но ей вдруг стало холодно.

— «Мама, я охочусь на тварей вместе с парнем с кошачьими глазами» — она бы в психушку легла.

Макс фыркнул.

— Напиши что-нибудь простое. «Прости, я должна была уйти. Не ищи меня. Я жива и со мной всё хорошо». Этого достаточно.

— А про Олега?

— Про Олега можешь написать, чтобы он о ней позаботился. Это её успокоит — знать, что она не одна.

Кейт кивнула. Макс выудил из кармана потрёпанный блокнот и огрызок карандаша. Кейт долго смотрела на чистый лист, потом начала писать. Рука дрожала, буквы прыгали.

«Мама, я жива. Прости, что не сказала раньше. Я не могу вернуться, но я в порядке. Пожалуйста, не ищи меня. Пусть Олег о тебе заботится. Я тебя люблю. Твоя Катя».

Она перечитала, скомкала, начала заново. Писала ещё три раза, пока не получилось то, что хоть немного походило на правду.

Последний вариант был коротким, но тёплым:

«Мама, я жива. Прости, что так вышло. Я не могу вернуться, но у меня всё хорошо. Не ищи меня. Пожалуйста, живи дальше. Я тебя люблю. Твоя Катя».

Она протянула листок Максу.

— Сойдёт?

Он прочитал, хмыкнул.

— Лаконично, но честно. — Он сложил листок и спрятал в карман. — Скоро приедут спасатели за Лизой. Я передам им письмо и объясню ситуацию. Они знают, что делать.

Кейт кивнула. Смотрела, как Макс складывает листок и прячет во внутренний карман куртки, рядом с сердцем.

— Макс, — сказала она тихо. — А если она не поверит?

— Поверит. — Он посмотрел на неё. — Люди верят в то, что хотят видеть. Она захочет верить, что ты жива. И будет верить.

— А ты? Ты веришь, что я жива? Что я не призрак той, кого ты не спас, и я в отместку теперь преследую тебя?

Макс усмехнулся, но усмешка вышла мягкой.

— Странный вопрос. Ты сидишь передо мной, в моей же толстовке, дышишь, материшься, наверное, на меня, и при этом умудряешься выглядеть как ангел. Какая тут вера — я вижу.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Дурак.

— Сама дура.

- Макс, а у тебя кто-нибудь остался? Ну, из людей?

Он помолчал, глядя вдаль.

— Тётка. Я для неё умер десять лет назад. Официально — был в розыске, потом в пропавших без вести. Думает, наверное, что я мёртв. Так легче.

— Ты не хочешь ничего передать?

— Ничего. — Он пожал плечами. — Я для того мира давно мёртв, Кейт. И чем быстрее ты это поймёшь, тем легче тебе будет. Твоя мать будет жить с мыслью, что ты просто ушла. Для вас это лучший вариант.

Кейт кивнула.

— Я знаю. Просто… тяжело.

— Знаю. — Он взял её за руку, сжал пальцы. — Но мы справимся. Мы теперь связаны, забыла? Метка не даст соврать. Иди в дом. Я потом приду.

Кейт кивнула, и тихо скользнула в дом.

Стоило ей устроится на печи, как она услышала, как скрипнули половицы крыльца. Кейт замерла, прислушиваясь. Голоса — тихие, чтобы не разбудить. Она невольно начала прислушиваться к разговору.

Баба Нюра, закутанная в платок, села рядом с Максом, протянула ему кружку.

— На, — сказала она. — Пей. А то замёрзнешь тут, герой.

Макс взял кружку, кивнул.

Старуха помолчала, потом спросила:

— Долго ты протянешь?

— Месяц. Может, два.

— А она знает?

— Знает.

Баба Нюра вздохнула, поправила платок.

— Слушай, Максим. Ты ведь помнишь старика в горах? Деда? — Она повернулась и посмотрела на него в упор. — Тот, у которого ты десять лет назад валялся, когда еле ноги тащил после Городища.

Макс кивнул, не оборачиваясь.

— Помню. Он меня подлатал и выгнал в лес.

— Вот. — Баба Нюра понизила голос. — Я с ним знакома больше полувека. Он меня, девчонку, от верной смерти спас, когда я в тайге заплутала и на ловцов наткнулась. С тех пор весточки друг другу передаём. Он старше меня, старше всех. Если кто и знает, как остановить превращение, то только он. Я тогда думала — помер уже, старый. Но сороки говорят — жив. Дорогу к нему ты знаешь. Сходи, сынок, пока не поздно.

Макс долго молчал, глядя в темноту.

— Спасибо, — сказал наконец.

— Не за что. — Баба Нюра поднялась, запахнула платок. — И девочку береги. Она за тебя горой, это видно.

— Я знаю.

Старуха ушла в дом, а Макс ещё долго сидел на крыльце, глядя на звёзды и сжимая в руках остывшую кружку.

Он вошел в дом, когда Лиза уже собиралась уезжать. Девчонка плакала, но уже тише, обречённо. Баба Нюра поила её чаем с успокоительным, гладила по голове.

— Увезут скоро, — сказала старуха, кивнув на окно. — Там уже машина подъезжает. Спасатели, местные. Хорошие люди.

Кейт подошла к Лизе, присела рядом на корточки.

— Ты как?

— Страшно, — честно ответила та, вытирая слёзы. — Забыть всё это… Я не знаю, хочу ли. Вы… вы такие… Вы спасли меня.

— Хочешь, — мягко сказала Кейт. — Поверь. Жить с этими воспоминаниями будет тяжелее. Ты будешь просыпаться по ночам, видеть их лица, слышать их голоса. Это не пройдет. Забудь. Начни заново.

— А ты? Ты же не хочешь забывать.

— Я другая. — Кейт улыбнулась, чувствуя, как щиплет в носу. — Я уже не смогу вернуться. А ты можешь. Иди, живи. Забудь про нас, про охотников, про всё. Просто живи.

Лиза всхлипнула, кивнула.

— А если я потом вспомню?

— Не вспомнишь. Будешь думать, что заблудилась в лесу, неделю бродила, еле выжила. Мать будет рыдать от счастья, что ты нашлась. И всё будет хорошо.

— Правда?

— Правда.

Кейт обняла её на прощание. Чужая, почти незнакомая девчонка, которую она спасла ценой крови и света. Которая через пару часов не будет помнить ни её, ни Макса, ни ловцов, ни этот ужас.

Так было правильно.

К дому подъехала серая неприметная машина. Из неё вышли двое — мужчина и женщина, обычные, невыразительные, такие, что в толпе не заметишь. Женщина — лет сорока, с добрым лицом и спокойными руками. Мужчина — молчаливый, крепкий, с рюкзаком.

Макс, стоявший у калитки, переговорил с ними. Кейт видела, как он протянул письмо, как женщина кивнула и убрала его в сумку. Потом спасатели зашли в дом за Лизой.

Через полчаса Лиза, уже успокоенная, сидела в машине. Женщина-спасатель подошла к Кейт.

— Твоё письмо передадим, — сказала она тихо. — И проследим, чтобы мама не искала. Сделаем всё аккуратно. Не волнуйся.

Кейт кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Спасибо.

— Это наша работа. — Женщина улыбнулась и добавила почти шёпотом: — Таких писем у нас много. Каждое — чья-то жизнь. Ты держись.

Машина уехала. Лиза уехала, увозя в голове новую память. А Кейт стояла на крыльце и смотрела вслед, думая о матери. Которая скоро получит письмо и, может быть, перестанет искать.

— Дальше что? — спросила Кейт, не оборачиваясь.

— Снова в путь. — Макс стоял рядом, опираясь плечом на косяк. — Есть ещё одна девчонка, километрах в двадцати отсюда, в старом карьере.

— Ты в таком состоянии, справишься?

— А у меня другого уже и нет. — Он повернулся к ней, и Кейт увидела в его глазах ту же тьму, что и вчера, но теперь в ней горел живой, упрямый огонь. — Ты со мной?

— Да.

— Тогда пошли.

Он протянул ей руку. Кейт взяла её — холодную, сильную, живую. Метки на их запястьях пульсировали в унисон.

И они пошли.

Вдвоём в лес, в утро, в новый день, который мог стать последним.

Где-то далеко, в городе, женщина по имени Александра через несколько дней получит странное письмо без обратного адреса. Прочитает, разрыдается, покажет мужу. Олег обнимет её, скажет: «Жива — и ладно. Главное, что жива». Она будет плакать, но в этих слезах уже не будет той чёрной безысходности, что была раньше. Будет обида, будет боль, будет принятие.

Она будет жить дальше.

Как и хотела её дочь.

Глава 6. Точка невозврата

Они шли вторые сутки.

Лес сменился предгорьем, предгорье — скалами, скалы — очередным лесом, густым и тёмным, куда не проникал солнечный свет. Кейт перестала считать километры, перестала чувствовать ноги. Она просто шла за Максом, ставила ноги туда, куда он ставил свои, и молчала.

Лес здесь был старым, замшелым, с деревьями-великанами, чьи стволы не обхватить и вдвоём. Между ними стоял полумрак, даже в полдень здесь царили сумерки. Пахло прелью, грибами и чем-то ещё — древним, терпким, от чего метка начинала зудеть. Кейт ловила себя на мысли, что этот лес кажется ей живым — он дышит, следит, оценивает.

Есть почти не хотелось. За это время она съела только горсть ягод, которые нашла на поляне, и кусок сухаря, который Макс молча сунул ей в руку, даже не глядя. Спала урывками, по часу, и просыпалась бодрой, будто и не спала вовсе. Организм перестроился, экономил ресурсы, как и говорил Макс. Только боль оставалась — ноющая, глухая, где-то в груди, там, где метка ползла к сердцу.

На вторую ночь они остановились у старой охотничьей избушки. Стены покосились, крыша провалилась, замшелые брёвна поросли лишайником, но внутри было сухо и даже сохранилась печка — ржавая, прогоревшая в одном месте, но целая. Макс толкнул дверь, та жалобно скрипнула, и они вошли.

— Здесь заночуем, — сказал он и рухнул на пол, не в силах больше стоять.

Кейт подхватила его под руки, помогла лечь ровнее. Он был тяжёлым, но она справилась — метка давала силу. Потом разожгла костёр в печке — научилась за эти дни, присматриваясь к нему. Сухие ветки вспыхнули быстро, и вскоре по избушке разлилось тепло. Кейт натаскала лапника, сделала подстилку рядом с ним.

Макс лежал с закрытыми глазами, тяжело дышал. Чёрные прожилки на его лице пульсировали в такт дыханию, шевелились под кожей, как живые. Даже в тусклом свете костра было видно, как их стало больше — они оплели шею, подбирались к подбородку, ветвились, как корни.

— Ты как? — спросила Кейт, садясь рядом.

— Жить буду, — привычно огрызнулся он, но голос звучал слабо, еле слышно, с хрипотцой.

— Врёшь.

— Вру. — Он открыл глаза. В темноте они светились красным — не ярко, как раньше, а тускло, угасающе, как угли в прогоревшем костре. — Тот урод забрал больше, чем я думал. Я почти пустой, Кейт. Ещё одна серьёзная стычка — и всё.

— Тогда не лезь в стычки.

— Смешная. — Он попытался усмехнуться, но вышло жалко, губы дрогнули. — Мы идём спасать девчонку из лап охотников. Какой тут, нахрен, не лезь?

— Я сама.

Макс приподнялся на локтях, уставился на неё. В его взгляде мелькнуло что-то — не то злость, не то гордость.

— Ты охренела?

— Я серьёзно. — Кейт смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. — Ты сказал, что я теперь чувствую их. Я действительно чувствую. Метка растёт. Я уже не просто человек. Может, хватит меня прятать за своей спиной?

— Я не прячу. Я защищаю.

— Разница?

Он молчал долго. Потом откинулся обратно на лапник и уставился в потолок, где плясали тени от костра.

— Ты даже нож нормально держать не умеешь.

— Научишь.

— За пару часов?

— За ночь.

Он засмеялся — хрипло, надрывно, и тут же закашлялся. Изо рта брызнула чёрная слюна. Кейт протянула руку, чтобы помочь, но он отстранился.

— Не трогай, — прохрипел он, вытирая губы. — Ты самоубийца, Кейт.

— Я твоя напарница. По твоим же словам.

Макс вытер рот, посмотрел на неё. В его взгляде боролись злость, усталость и что-то ещё — то, чему Кейт боялась дать название.

— Ладно, — сказал он наконец.

Он протянул ей серебряный нож Ворона. Тяжёлый, с вытертой рукоятью, хранящей тепло многих рук. Макс покрутил в пальцах, потом сел, превозмогая боль. Каждое движение давалось ему с трудом, но он не жаловался.

— Смотри. — Он поднёс нож к свету. — Это не игрушка. Это оружие против таких, как я, и против тех, кто страшнее. Серебро жжёт тварей, но людей — только режет. Запомни: если не уверена, кто перед тобой — бей в плечо или ногу. Лишишь мобильности или скорости. Если уверена, что перед тобой тварь — бей в глаз или сердце.

— Почему в глаз?

— Потому что иногда сердца у них нет. Или оно не там, где у людей. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — У меня, например, оно чуть правее, чем у людей. А глаз — всегда глаз. Лишишь зрения — лишишь ориентации. Твари без глаз слепнут, мечутся, их легче добить. Если так ударишь человека – скорее всего убьешь.