Ожившие по ошибке

— Это ещё что такое, пап? — спросил он, указывая на стопку брошюр.

Иван Иванович вскочил с дивана с юношеской энергией, схватил одну из книг и торжествующе поднял её в воздух.

— Родноййй! — воскликнул он с энтузиазмом. — Это волшебная вещь! Это методика рыдающего дыхания! Её открыл этот вот потрясающий мужичок… э-э-э… Юрий Вилунас!

Кирилл нахмурил брови, его лицо стало серьёзным.

— Пап, ты в своём уме? — спросил он с ноткой отчаяния.

Иван Иванович, не замечая нарастающего напряжения, пустился в объяснения:

— Сынок, мы дышим неправильно! Выдох должен быть продолжительнее вдоха — только тогда образуется правильный газообмен в организме, и никаких болезней, сыночек! Во времена моего СССР был же профессор Бутейко — он говорил то же самое, и доказал, что правильный газообмен, это когда в организме в три раза больше углекислого газа, чем кислорода. Он же объяснял, - если газообмен нарушается из-за короткого носового выдоха, то молекулы кислорода, которые мы вдыхаем, слишком прочно соединяются с гемоглобином крови, который разносит кислород по всем органам и мышцам … Только вот не послушали наши врачи… Да-да, сын, тот кислород который ты вдохнул час-два назад, он в органы весь ни попал … часть кислорода прочно соединилась с гемоглобином, из-за неправильного короткого носового выдоха, и …

Кирилл повысил голос, его терпение достигло предела:

— Пап, хватит! Ты опять ищешь волшебные таблетки?

Иван Иванович широко улыбнулся, будто не слыша упрёка в голосе сына.

— Сыынннооочееек! Какие таблетки? Какие лекарства? — воскликнул он с воодушевлением. — Вот почитай! — он ткнул пальцем в книгу. — Природа, создавая нас, не рассчитывала на лекарства. Все механизмы внутри нас — мы просто неправильно дышим!

Кирилл тяжело вздохнул, его плечи поникли.

— Пап, дыши сколько угодно, как хочешь. Но я тебя снова предупреждаю: ещё раз узнаю, что тебе было плохо — и без спроса отвожу на дачу.

— Какая дача, Кирюша? — перебил его Иван Иванович с азартом. — Я сегодня разговаривал с Козловским. Ты не представляешь, как школа меняется! В мою Дружину каждый день ребята добавляются, уже субботники проводят!

Кирилл посмотрел на отца с нескрываемым беспокойством. Его голос стал жёстким, почти холодным:

— Пап, меня сейчас интересует только твоё здоровье. Пожалуйста, не навреди себе этими книжками. Если это поможет — я буду счастлив. Но если почувствуешь что-то не то, станет хуже — немедленно прекращай.

С этими словами Кирилл развернулся и вышел из лаборатории, оставив отца наедине с его увлечением. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, словно поставив точку в этом странном диалоге двух поколений. В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ивана Ивановича, который уже погружался в очередную дыхательную практику, совершенно не замечая ухода сына.

***

Алла всё же убедила Антона отправиться к Иванычу, и они подготовились: в руках Аллы уютно устроилась бонбоньерка, а Антон сжимал бутылку вина, словно это был щит в предстоящем сражении. Парочка замерла у двери лаборатории, откуда доносилась какофония звуков — очередная «симфония» Иваныча. Антон стукнул в дверь со всей силы. К их удивлению, учёный услышал стук. Музыка оборвалась резко. Потом дверь энергично распахнулась, и на пороге возник Иваныч, - весёлый, тощий, он буквально налетел на гостей, жадно изучая угощения острыми глазами. Алла и Антон невольно отпрянули от неожиданного буйства учёного. «Надо же, — пронеслось в их головах, — застали Иваныча в такой бодрости!»

— Милые-е-е мои-и, какой сюрприз! — пропел Иваныч писклявым голосом, будто заводная игрушка.

Алла и Антон обменялись красноречивыми взглядами, но их «радость» была столь же искренней, как улыбка статуи. Алла пустилась в искусственное ликование, её голос звенел, а Антон же ограничился натянутой улыбкой, больше напоминающей гримасу боли.

— Иван Иваныч, мы вас не побеспокоили? Мы только хотели вас поздравить… — пролепетала Алла.

— Проходите, мои хорошие, ну что вы! — махнул рукой учёный, уже предвкушая сладости.

В одно мгновение Иваныч втащил гостей в лабораторию и с такой ловкостью усадил их на диван, что те этого даже не заметили. Лаборатория для них представляла собой хаос гениальности: разбросанные книги, мерцающие приборы, обрывки формул на стенах. Алла, стараясь не выдать своего волнения, мысленно репетировала заготовленные фразы; её взгляд уже нервно скользил по комнате, пытаясь найти выход. Антон же выглядел так, будто его зажали с обеих сторон; его лицо уже кричало: «Надо бежать!»

— Иван Иванович, позвольте вас поздравить с успехами в школе имени Пушкина! Это невероятно, теперь это лучшая школа во всей стране! — выпалила Алла, словно сдавала экзамен.

Иваныч, поглощённый изучением конфет, лишь мельком взглянул на неё. Его хитрый прищур и полу-улыбка заставили Аллу недоумевать.

— Милая, это только начало, ну что ты, — произнёс он с философским спокойствием, будто речь шла о погоде.

Эта фраза повисла в воздухе, брови Антона искривились, но Алла, не теряя самообладания, продолжила:

— Мы с Антоном гордимся, что являемся частью этого института…

— Очень мило, — ухмыльнулся Иваныч, вновь погружаясь в конфеты, из которых никак ни мог выбрать одну, - он словно изучал их.

Антон одним глазом таращился на книги, разбросанные рядом с ним на диване, с названием «Рыдающее дыхание», и от этого странного названия он чувствовал, как по спине пробегает холодок. "Как интересно, - думал он, озираясь то вверх, то вниз, - вроде бы мы в одном институте с Иванычем, а ощущение, что попали в другой мир".

Диалог продолжался в том же ключе: Алла тараторила, словно заведённая, а Иваныч реагировал короткими фразами, больше похожими на загадки.

Наконец, Алла, собрав всю свою смелость, перешла к главному:

— Дорогой Иван Иванович, у нас к вам одна маленькая-маленькая просьба…

— Я весь во внимании, дорогая, — учёный уставился на неё с преувеличенным интересом, будто она собиралась раскрыть тайну мироздания.

— Вы не могли бы делать музыку чуть тише? Она слишком громко гремит, и нам иногда трудно сосредоточиться…

— Милая, музыка должна вдохновлять, а не мешать, — назидательно произнёс Иваныч, и договорил после недолгой паузы. — Но… я подумаю. Ну хорошо, мои сладкие, мне пора немного отдохнуть, у меня сегодня ещё так много работы…

Миссия провалилась, и Алла и Антон поднялись с дивана с видом побеждённых рыцарей. По пути к двери Алла, уставшая от своей болтовни, почувствовала лёгкое головокружение и слегка покачнулась.

— О, Аллочка, ну что, голова закружилась? Мы же даже вина не попробовали, что такое? — всполошился Иваныч.

— Всё хорошо, Иваныч, не обращайте внимания, это бывает…

— Как это не обратить? — воскликнул учёный, хватая её за руку.

Затем, с ловкостью фокусника он метнулся к дивану, и вернулся с книгой «Рыдающее дыхание».

— Вот, милая, почитай. Голова кружится от нехватки кислорода. Пару упражнений — и никаких покачиваний и головокружений!

Алла и Антон натянуто улыбнулись, изображая искреннюю благодарность. Когда Иваныч энергично вытолкнул их из лаборатории и прихлопнул дверь, оба выдохнули с облегчением.

— Ну что я говорил? — раздражённо буркнул Антон, как только они оказались в коридоре.

Алла молча кивнула. Похоже, музыка продолжит греметь, а их единственная надежда, — освоить «Рыдающее дыхание».

16. Таркан и Черепаха-Скелет

Учебный день угасал; день насыщенный и ровный, как свеча, догоравшая уже в сумраке кабинета директора. Здесь, в этом оплоте школьных порядков, разгорался негромкий, но напряжённый спор. Семён Козловский, словно загнанный в угол зверь, пытался отстоять привычные устои; он отчаянно пытался переубедить Скелетов, явившихся к нему с дерзким, почти революционным предложением.

Четверо Скелетов, будто стальные часовые, выстроились перед директором. Их позы были безупречны, а взгляды — холодны и непреклонны. Они принесли с собой не просто идею, а целый план переустройства школы им. Пушкина: изменение школьной программы, увеличение количества уроков и… собственноручно составленное расписание.

Козловский нервно крутил в пальцах сигарету, пуская клубы дыма прямо на лист бумаги с расписанием, - дым застилал глаза, строчки расплывались, превращаясь в хаотичный узор. «Вот бы этот дым поглотил всё разом, — мелькала у него мысль, — и избавил от необходимости принимать решение». Но Скелеты не давали ему ни секунды передышки.

— Директор, нужно срочно улучшить расписание, слишком мало часов, — чеканили они в унисон.

Козловский вжался в кресло, будто оно могло стать его последним оплотом. Он сидел неподвижно, словно парализованный, не в силах больше сопротивляться лавине аргументов. Скелеты же, видя его слабость, только усиливали натиск. Их голоса звучали всё более повелительно, фразы повторялись.

— Может… может сначала всё-таки посоветоваться с министерством? — с надеждой в голосе спросил Козловский, цепляясь за последнюю соломинку.

— Директор, оставьте эту заботу нам, —произнесла Скелет-Татьяна. — Наша «Дружина Иваныча» подготовила идеальное расписание.

— А нагрузки не многовато? — с сомнением выдохнул Семён.

— Напротив — материал будет усваиваться лучше! — прозвучал уверенный ответ.

— А если сложно будет запоминать? Всё-таки больше информации за день…

— Мы не запоминаем информацию, директор, — терпеливо объяснила Скелет-Татьяна, — мы учимся думать. Каждый ученик должен сам переваривать тему, развивая свою точку зрения.

На Козловского словно обрушилась невидимая тяжесть — будто сама атмосфера кабинета сгустилась, давя на плечи. Он чувствовал, как сопротивление покидает его, как воля уступает место неизбежности. После нескольких секунд он поднял руку в жесте капитуляции:

— Хорошо, со следующей недели, будет по вашему расписанию!

Скелеты, будто получив команду «вольно», развернулись и покинули кабинет, оставив директора наедине с дымящейся сигаретой.

Тем временем в пустующем классе развернулась другая сцена. Пожилой усатый учитель истории, которому было уже за шестьдесят, терпеливо ждал, пока Скелеты завершат свои дела. Именно здесь они провели несколько часов, скрупулёзно обсуждая и составляя новое расписание. Члены «Дружины Иваныча» оказались лишёнными права голоса — им предстояло узнать обо всём лишь завтра. Теперь Скелеты возвращались в класс, чтобы забрать свои школьные принадлежности. Учитель, устав от ожидания, позволил себе небольшую слабость — прикрыл глаза, погружаясь в дремоту. На парте, неподалёку от него, неподвижно стояла Скелет-Черепаха. Её оставила здесь Скелет-Юлия, попросив учителя присмотреть за ней.

Но когда Скелеты вошли в класс, тишину разорвал возглас изумления:

— Товарищ, где моя Черепаха?! — громко воскликнула Скелет-Юлия, обращаясь к учителю.

Тот резко вздрогнул, будто его ударило током, и мгновенно вскочил на ноги.

— Вы что себе позволяете?! — возмутился Скелет-Георгий. — Мы доверили вам заботу о Черепахе!

— Да… господи-боже, куда она улетела… — пробормотал учитель. Растерянно озираясь, он начал лихорадочно искать пропажу, заглядывая под парты и в углы класса.

— Немедленно отыщите мою Черепаху! — прогремела Скелет-Юлия.

Но Черепахи нигде не было.

***

Похитителем Черепахи-Скелета оказался тот самый турецкий мальчик — младшеклассник с прозвищем «Таркан», - настоящее имя мальчика было сложным для произношения. Вечный неудачник в игре в сотки, он давно затаил обиду на судьбу и сверстников. Его семья когда-то покинула Стамбул, проследовала через Петербург и наконец осела в Москве. Родители Таркана влюбились в Россию с первого взгляда — ещё во время туристического визита. Эта любовь стала толчком к непростому, но решительному переезду. Но сейчас не об этом…

Таркан мчался к дому, крепко прижимая к груди Черепаху-Скелета. Его взгляд метался по улице — острые, взволнованные глаза выискивали любого прохожего. «Они уже ищут меня?» — пульсировала мысль в голове. Страх сжимал сердечко ледяными пальцами: он только что совершил кражу — похитил Черепаху-Скелета Юлии. Эта шалость могла обернуться настоящей катастрофой.

Желание завладеть Черепахой терзало Таркана с самого первого дня, как он увидел её в руках Скелета-Юлии. Ни одна игрушка в мире не вызывала у него такого безумного влечения. Эта одержимость долго тлела внутри, словно уголёк, пока не превратилась в чёткий, выверенный план. И вот — звёздный час настал!

Всё сложилось идеально: после уроков Скелеты ушли из кабинета, оставив Черепаху на парте. Учитель, погружённый в дремоту, не заметил ничего. Таркан действовал как настоящий разведчик: бесшумно проскользнул внутрь, схватил драгоценный трофей и исчез так же незаметно, как появился.

Теперь главная задача, спрятать улику так, чтобы даже родители ничего не заподозрили. Мальчик спрятал Черепаху-Скелета под рубашку, потом демонстративно схватился за живот, изображая приступ боли, и прошмыгнул в квартиру.

— Что с тобой, Тарканчик? — встревожилась мать, открывая дверь и видя сгорбленную фигуру сына.

— Это… живот болит чуть-чуть… — пробормотал Таркан, спеша скрыться в своей комнате.

— Ты что там съел опять? — недовольно буркнула мать.

— Всё хорошо, ВАЙ, пройдё-ё-ёт, — отрезал он, поспешно закрывая дверь.

Мать, выдохнув с облегчением, отправилась доделывать борщ. А Таркан, не теряя ни секунды, спрятал Черепаху под кровать. Затем нарочито бодро вышел к родителям, и настолько радостный, что у матери промелькнули первые подозрения, - но она быстро отмахнулась от них, списав всё на детскую шалость.

Несколько часов спустя родители Таркана отдыхали в гостиной, погружённые в неспешную беседу. А в это время их сын, позабыв обо всём на свете, самозабвенно любовался своей добычей. Черепаха-Скелет лежала на деревянном столе, и Таркан не мог оторвать от неё взгляд. «Она моя! Моя!» — пульсировала мысль, наполняя сердце мальчишку ликованием. Он осторожно трогал искусственные кости, изучал сложный панцирь, переворачивал игрушку, пытаясь разгадать её секрет.

И вдруг… пронзительный писк разорвал тишину комнаты! Таркан замер, словно поражённый молнией. «Что я сделал?!» — пронеслось в голове. Но прежде чем он успел осознать происходящее, случилось нечто совершенно невероятное.

Черепаха-Скелет сорвалась с места с молниеносной скоростью, словно оживший механизм. В одно мгновение она преодолела расстояние до окна и вылетела наружу! Ударившись о ветки ближайшего дерева, игрушка повисла, будто застыв в нереальности.

Сердце Таркана колотилось как сумасшедшее. Он не мог поверить своим глазам. «Почему она летает?!» — крик разносился в голове мальчика. – «Пооччеемууу?» ……

Злость и изумление смешались, лицо мальчика исказилось, глаза горели огнём — и гораздо более ярким, чем когда он проигрывал в сотки.

Таркан метался у окна, пытаясь достать игрушку. Он взобрался на подоконник, но расстояние оказалось слишком большим. Паника нарастала. Решение пришло внезапно: швабра на кухне! Нужно добраться до неё, не привлекая внимания родителей.

Удача была на его стороне: родители увлечённо беседовали в гостиной. Таркан бесшумно проскользнул на кухню, схватил швабру и вернулся к окну. Лопатка почти доставала до Черепахи… ещё немного… ещё чуть-чуть! Но каждый раз расстояние казалось непреодолимым.

Послышались шаги родителей за дверью! Их смех, доносившийся из гостиной, становился всё ближе. Напряжение достигло предела. Мать уже звала сына, собираясь войти в комнату. Время будто остановилось.

«Всего лишь достать Черепаху лопаткой, аккуратно перенести в комнату и спрятать под кровать…» —успокаивал себя мальчик. Но проклятая лопатка никак не могла зацепить игрушку! Секунда… другая… третья… И вдруг — успех! Лопатка коснулась Черепахи, и Таркан, не сдержавшись, издал победный возглас. Облегчение обрушилось на него мощной волной. Он осторожно перенёс игрушку в комнату, слез с подоконника… и в этот момент - дверь распахнулась! Мать вошла в комнату. Таркан застыл со шваброй в одной руке и Черепахой-Скелетом в другой.

Теперь ему предстояло объясняться с матерью. А хуже всего, существовала реальная угроза, что вся школа узнает о его проделке. Какой позор тогда ждёт его!

***

Таркан промолчал о том странном мгновении, когда Черепаха-Скелет, будто одушевлённая, сорвалась с места и с неуловимой скоростью вылетела в окно. Мальчику казалось, что эта аномалия — личный кошмар, в который никто не поверит; лучше оставить тайну себе. Наказание обрушилось на мальчика с холодной методичностью, - Скелет-Юлия взяла дело в свои руки. По её распоряжению Ксения Петрова создала настоящий - «памятник позору». Это был огромный плакат; на нём Таркан был запечатлён в самый постыдный момент: с жадным взглядом, тянущимися к Черепахе руками. Огромные буквы кричали: «Позор Таркану!» А вокруг, как зловещие птицы, кружили слова - «Вор». Этот плакат стал центром школьной вселенной на несколько дней. Когда школьники проходили мимо, то не упускали случая отпустить едкую шутку; тут же начинались смех, шёпот, улюлюканье … Теперь его судьба была решена: «Дружина Иваныча» — место перевоспитания, куда его и отправили.

В тот день Таркан стоял во дворе школы, уже заранее опустив голову, хотя никого ещё рядом не было. Он стоял, словно провинившийся солдат на плацу. На нём уже красный галстук; и галстук, будто клеймо, обжигает шею, а значок с изображением «черепахи в очках» словно не перестаёт надсмехаться.

И мальчик стоял, ссутулившись, и пытался угадать, с какого краю послышатся эти металлические звуки, эти кости. И Таркан ждал.

Ой, кажется слева. Да, уже слышны шаги. Таркан вдохнул. И в поле зрения появилась Скелет-Татьяна. Её походка выглядела и впрямь пугающе: это были ровные, чёткие шаги, как у солдата на параде. Она остановилась перед ним, - такая прямая, холодная. Между ними повисла тяжёлая тишина.

— Ну что, товарищ, будет перевоспитываться? — голос Скелет-Татьяны прозвучал, как команда на построении. В нём не было ни капли сочувствия, только стальная решимость.

И кое как, с трудом, Таркан поднял глаза, полные вины. У! Вот он череп, повис над ним, закрыв собой всё небо. Мальчик молча кивнул, и быстренько опустил голову, только бы не видеть. Ни теряя ни секунды, Скелет-Татьяна вынесла первый приговор:

— Начнём с чтения обязательной литературы. Марш за мной в библиотеку.

17. Школа, где Пушкин улыбается?

Двор школы имени Пушкина окутан неестественной, звенящей тишиной. Словно сама жизнь отступила, оставив после себя лишь остывший контур былой суеты. Нет больше мусора на асфальте, - теперь это чистый двор. Нет ни визга тормозов у гаражей, ни весёлого хаоса игр, ни беготни по коридорам, — только безмолвие, тяжёлое, как свинцовые тучи перед грозой.

В кабинете директора, довольным видом выпрямившись у окна, стоит Семён Козловский. Его взгляд прикован к портрету Пушкина — тому самому, который долгое время молчаливо наблюдал за хаосом. Вдруг директору кажется, будто портрет ожил: губы Пушкина чуть изогнуты в едва заметной улыбке, а глаза будто следят за ним с лёгким прищуром.

Козловский невольно улыбается в ответ, качает головой и шепчет, обращаясь к великому поэту: — «У лукоморья дуб зелёный…»

Он делает глубокую затяжку сигаретой, и дым, завиваясь кольцами, кажется ему похожим на причудливые узоры пушкинского стиха. Директор переводит взгляд в окно — и вдруг понимает: Пушкин будто описал именно эту картину. Не идеальную чистоту, не наведённый порядок, а нечто большее — стихийную гармонию, которая всегда жила в этой школе, прячась за беспорядком.

Что такое порядок? — задумывается Козловский. Просто ли это ровные ряды парт, чёткое расписание уроков, отчёты, подписанные в срок? Или невидимая ткань, скрепляющая школу в единое целое?

«У лукоморья дуб зелёный…» — эти слова вдруг приобретают для него новый смысл. Дуб — символ порядка, устойчивости, корней. Но вокруг него — целое царство стихий: русалки, леший, кот учёный… Хаос и порядок сосуществуют, дополняя друг друга. Так и в школе: жёсткая структура нужна, но она не должна вытеснять живую энергию детства.

Директор интенсивно чешет свою лысину, и всё больше начинает понимать: его задача — не уничтожить «стихийную гармонию», а вписать её в рамки порядка. Найти баланс между рутиной и вдохновением, между правилами и свободой. Сделать так, чтобы школа оставалась «дубом у лукоморья» — крепким, надёжным, но окружённым волшебным миром детских открытий.

Эта мысль приносит ему странное облегчение. Порядок — не враг, а инструмент. Главное — не дать ему стать самоцелью, не превратить школу в механизм, где всё работает, но ничто не живёт.

…А тем временем, у школьных ворот, словно две тени, стоят Вова и Пельмень. Они только что освободились из «Дружины Иваныча» — их признали перевоспитанными. Но в их позах нет ни радости, ни облегчения. Они стоят, ссутулившись, будто вся энергия покинула их тела, оставив лишь оболочку. Их глаза потухли, движения стали механическими, а лица выражают лишь одно — усталость. Усталость от борьбы, от попыток противостоять неизбежному.

— Чё-то Юра сразу домой ушёл, — шепчет Пельмень, будто боясь нарушить хрупкую тишину.

Вова лишь мельком вздрагивает, но не отвечает. Он словно отгородился от мира невидимой стеной, не желая даже думать о происходящем.

— Ничё, — выдавливает он наконец, и в этом коротком слове — вся тяжесть их поражения.

Перед глазами обоих проносятся кадры, словно фрагменты кошмарного фильма: парк, Скелет-Татьяна - холодная и непреклонная; их собственные руки, приковывающие скворечник к дереву… И эти проклятые красные галстуки, будто ярлыки на изгоях. Унижение, стыд, бессилие — всё это отпечаталось в их памяти, как шрамы на коже.

Пельмень бросает короткий взгляд на Вову. Он ищет в его лице хоть искру надежды, хоть намёк на прежний боевой настрой, на идеи о «партизанском отряде» против Скелетов. Но видит лишь пустоту — глубокую, бездонную.

— Ну ладно, я пошёл… домой… — произносит Пельмень, и в его голосе слышится окончательное смирение.

Вова провожает его взглядом, в котором плещется отчаяние. Он стоит, словно статуя, пока фигура Пельменя не растворяется в закатной дымке.

18. Эхо гадкого утёнка

Четверо Скелетов выстроились посреди школьного двора — со стороны это выглядело так, будто они на парадном построении, - их металлические тела держали гордую, безупречную осанку: как и прежде, они прямые и изящные; и они снова, неотрывно, изучали окружающий мир. Но сегодня их костяные лица устремились куда-то вдаль, за пределы двора, будто они пытались объять своими взглядами всю Москву, впитать её дух, и уловить невидимые ритмы огромного города.

— Прав был Арно Арутюнович — это лучший город Земли! — торжественно произнесла Скелет-Татьяны; её голос прозвучал будто глас древнего оратора.

В её электронных глубинах мгновенно ожила целая эпоха: не только мелодия легендарной песни, но и вся палитра историй, связанных с ней; и волна воспоминаний прокатилась по её базе данных.

- Москва майская. - произнёс Скелет-Георгий, словно катаясь в огромной истории. - цветущая, молодая, радостная ...

И в этот миг, когда Скелет-Георгий заканчивал фразу, случилась неожиданность. Скелет-Юлия, нарушив безупречный порядок, уронила Черепаху-Скелета. Звук удара — холодный, металлический — разорвал тишину.Удар прозвучал как раскат далёкой молнии. Трое товарищей молниеносно обернулись; их пустые глазницы словно застыли в немом вопросе.

Черепаха-Скелет чудом уцелела, но вибрация от падения эхом пробежала по корпусу Юлии. Её металлическое тело содрогнулось несколько раз, прежде чем она наклонилась, чтобы поднять маленькую спутницу. Движения Юлии потеряли привычную плавность; она принялась внимательно осматривать Черепаху, стала методично проверять каждый сегмент, выискивая даже малюсенькую трещину.

Скелеты — Татьяна, Георгий и Дмитрий — продолжали хранить молчание, и застыли в ожидании; три вопросительных черепа беззвучно требовали объяснений. Что случилось с рукой Юлии?

— Никаких трещин, — наконец произнесла Юлия.

Но молчание не рассеивалось; трое товарищей продолжали смотреть на неё. И Юлия, не в силах выдержать этот немой допрос, уткнулась взглядом в Черепаху. Затем, словно ища спасения в разговоре, она тихо произнесла, почти шёпотом:

— Ганс Андерсен… Как же его обожали в СССР…

Трое Скелетов мгновенно прошлись по сказке в своих базах. Потом, первым отозвался Скелет-Георгий, и его слова повисли в воздухе, будто не заданный вопрос, - будто вызов:

— Его сказки весь мир обожает!

После паузы, Скелет-Юлия выдавила слова так, словно они причиняют ей боль:

— «Гадкий утёнок»… Это невероятная вещь…

Она продолжала вертеть Черепаху в руках, крутила её, изучала, избегая встречи взглядом с товарищами.