Год и вся жизнь

– Заткнись, Сальваторе! Ты просто боишься, что твои доли выкупят! Тебе плевать на справедливость!

– Мне плевать на твои истерики, – Греко тоже встаёт. – Я тридцать лет с Энцо работал. Если он так решил – значит, так надо.

– Надо? Надо, чтобы его дочь, которая ни дня в бизнесе не провела, получила всё? А этот… этот выкормыш, – она тычет пальцем в меня, – получил её в придачу?

Я сжимаю кулаки.

– Осторожнее, Клаудия.

– Что? Убьёшь меня? Как вы всех убиваете? – она уже не контролирует себя. Слёзы текут по идеальному макияжу, размазывая тушь. – Вы думаете, я не знаю, чем вы занимались с Энцо? Думаете, я спала и не видела, откуда деньги?

– Клаудия! – рявкает Ринальди. – Замолчи сейчас же!

Она замолкает. Но смотрит на меня с такой ненавистью, что холодно становится даже мне.

Дарио трогает её за руку.

– Мама, пойдём. Здесь нечего делать.

– Как это нечего? Это наше! – она вырывается. – Мы имеем право…

– Мы имеем право сохранить достоинство, – перебивает он. Тихо, но твёрдо. – Пошли.

Он поднимает её стул, помогая матери встать. Она идёт к двери, шатаясь, как в тумане. У порога оборачивается:

– Вы пожалеете. Все пожалеете. Я этого так не оставлю.

Дверь за ними закрывается и наступает тишина.

Греко садится обратно.

– Баба есть баба, – философски замечает Ломбардо. Который из них – непонятно.

– Заткнись, – бросает Ринальди-младший. – Не время.

Я смотрю на Алессию.

Она не шелохнулась за всё это время. Даже когда Клаудия орала. Даже когда дверь хлопнула. Сидит, как будто происходящее её не касается.

Это пугает больше, чем истерика.

– Синьорина Моретти, – обращается к ней Риччи. – Вам нужно сказать что-то?

Она медленно переводит взгляд на него.

– Зачем?

– Затем, что это ваше наследство. Ваше будущее.

– Моё будущее, – повторяет она. Голос тихий, с лёгким английским акцентом. – Мой отец решил, каким будет моё будущее. Как всегда.

Она встаёт.

Все смотрят на неё. Маленькая, хрупкая, в простом чёрном платье. Но в том, как она держится, чувствуется порода. Энцо воспитал быка, даже если бык притворяется овечкой.

– Я не согласна, – говорит она просто.

Риччи открывает рот. Закрывает. Открывает снова.

– Синьорина… вы понимаете, что отказ означает потерю всего? Фонд получит активы, оцениваемые в…

– Мне плевать, во сколько они оцениваются, – перебивает Алессия. – Я не хочу этого. Ни его денег. Ни его игр. Ни… – она смотрит на меня, – ни мужа по завещанию.

Она говорит это так спокойно, что я чувствую укол. Сам не понимаю, чего: обиды? Облегчения? Злости?

– Вы не можете просто отказаться, – Риччи явно не ожидал такого поворота. – Там же процедура, формальности, нужно подписать отказную, заверить…

– Хорошо. Я подпишу. Где?

– Подождите, – вмешиваюсь я.

Все поворачиваются ко мне.

Алессия смотрит с вызовом. Впервые за сегодня в её глазах появляется эмоция. Враждебность.

– Чего ждать? – спрашивает она. – Вы тоже не хотите этого брака. Я избавляю вас от необходимости отказываться. Радуйтесь.

– Я не радуюсь.

– А чему тут радоваться? – она усмехается. Усмешка горькая. – Десять лет вы были верным псом моего отца. А теперь он хочет, чтобы вы стали моим мужем. Чтобы присматривали за мной. Контролировали. Докладывали… кому? Ему уже не надо.

– Ты не знаешь, о чём говоришь.

– Я знаю достаточно. Я знаю, кто вы такой, Витторио Манчини. Я знаю, чем вы занимались для моего отца. Я знаю, что у вас на руках кровь. Может, не своими руками, но кровь.

Повисает тишина.

Ринальди кашлянул. Маттео смотрит в стол. Греко делает вид, что изучает люстру.

– Это неправда, – говорю я.

– Правда. Я не дурочка, которую все рисовали. Я видела документы. Я знаю, как работает бизнес моего отца. И я не хочу иметь к этому никакого отношения. Ни к деньгам. Ни к вам.

Она говорит это мне в лицо. Спокойно. Чётко. Без страха.

Я смотрю на неё и вижу Энцо. Те же глаза, когда он принимал решение. Тот же холод. И те же ямочки на щеках.

– Вы погорячились, синьорина, – Ринальди-старший поднимается. Ему трудно, он опирается на трость, но встаёт. – Давайте не будем рубить с плеча. Это серьёзное решение. Подумайте хотя бы ночь.

– Я думала об этом всю жизнь, дон Ринальди. Я думала, как вырваться из тени отца. Думала, как забыть, что я – Моретти. И теперь, когда он умер, вы хотите, чтобы я вошла в это добровольно?

– Мы хотим, чтобы вы не совершали ошибку, – мягко говорит он. – Энцо любил вас. По-своему. Он хотел как лучше.

– Он хотел контролировать меня из могилы, – она поправляет сумку на плече. – Простите, мне нужно идти. Я остановилась в отеле. Если нужны подписи – я завтра утром улетаю в Лондон. Пришлите курьера.

Она идёт к двери.

– Алессия, – окликаю я.

Она останавливается. Не оборачивается.

– Что?

– Твой отец… он говорил о тебе. Часто. Он тебя очень любил.

Молчание.

Потом она поворачивает голову. Чуть-чуть. Я вижу профиль – тонкий, красивый, с горбинкой на носу, как у Энцо.

– Не надо, – говорит она тихо. – Не надо делать вид, что вы меня знаете. И что знали его.

Дверь закрывается.

В комнате повисает неловкость.

Греко откашливается:

– Ну и дела.

– Дела, – соглашается Ломбардо.

Ринальди-старший смотрит на меня. Взгляд тяжёлый, изучающий.

– Ты что думаешь, Витторио?

Я промолчал.

Что я думаю? Я думаю, что Энцо переиграл всех. Даже мёртвый. Я думаю, что эта девушка – не та, кем кажется. Я думаю, что если она улетит в Лондон и подпишет отказную, всё, что мы строили десять лет, рухнет. Фонд распродаст активы. Придут Ферраро. Придут другие. Начнётся война, в которой погибнут люди. Мои люди.

Я думаю, что Энцо знал это. Знал, что я не могу позволить ей уйти. Знал, что мне придётся её уговаривать. Убеждать. Умолять, если понадобится.

Потому что без неё – без этого дурацкого брака – я потеряю всё.

– Я догоню её, – говорю я.

– Витторио… – Маттео поднимается. – Может, не надо? Дай ей остыть.

– Нет времени. Завтра она улетит. И тогда – всё.

Ринальди-старший кивает:

– Иди. Но будь аккуратен. Она не Клаудия. Эту не запугаешь.

Пока он договаривал, я уже шел в холле. Но тут было пусто.

Только Лео стоял у входа, как статуя.

– Она вышла? – спрашиваю я.

– Минуту назад. Пешком пошла.

– Пешком? До города десять километров.

– Сказала, что хочет пройтись. Я предлагал подвезти – отказалась.

Чёрт.

Я выбежал на улицу.

Дождь усилился. Холодный, противный, ноябрьский. Ветер с моря гнёт кипарисы. Дорога уходит вниз, серой лентой вьётся по склону.

Она шла быстро. Чёрное пальто, которое я не заметил раньше, развевается на ветру. Волосы выбились из пучка, мокрые, прилипают к лицу. Она не обернулась ни разу.

– Алессия! – окликнул я.

Она снова не остановилась.

Тогда я перешел на бег. Подошвы скользят по мокрому асфальту. Я смог догнать её через полминуты.

– Алессия, подожди!

Наконец, она замерла, слегка повернув голову. Дождь мочил ее лицо, волосы, но, казалось, ей было всё равно.

– Чего вам?

– Вернись. Нам нужно поговорить.

– Мы уже поговорили. Я сказала всё, что хотела.

– Ты сказала на эмоциях. А нужно по делу. Твой отец…

– Мой отец мёртв. – перебивает она. – И я не хочу больше ничего о нём слышать. Особенно от вас.

– Хорошо, – я поднял руки в примирительном жесте. – Не об отце. О бизнесе. О людях, которые работают на этих терминалах. О семьях, которые зависят от этих денег. Если ты откажешься, всё рухнет. Начнётся война. Погибнут люди.

Она смотрела на меня долго. Очень долго.

Потом вдруг усмехнулась. Не пухлые губы растянулись в подобие улыбки.

– Вы думаете, мне есть до этого дело?

– Думаю, да.

– Ошибаетесь. Мне плевать. На ваши войны. На ваши деньги. На ваших людей. Я хочу одного – чтобы меня оставили в покое. Чтобы я могла жить своей жизнью и дальше. Рисовать. Дышать. Не оглядываться.

– Тогда почему ты приехала на похороны? – спросил я.

Она замерла.

– Что?

– Если тебе плевать, если ты ненавидишь отца и этот мир, почему ты здесь? Почему прилетела? Сидела на поминках? Слушала, как адвокат читает завещание?

Молчание.

Дождь хлещет по лицу. По её лицу. По моему.

– Потому что он был моим отцом, – говорит она тихо. – Потому что, как бы я ни хотела забыть, это невозможно.

– Тогда не забывай. Не убегай. Останься. Хотя бы на год.

– Чтобы вы получили деньги?

– Чтобы мы оба получили шанс, – я делаю шаг ближе. – Я не хочу этого брака. Ты не хочешь. Но это единственный способ сохранить порядок. А потом, через год, ты получишь всё. Абсолютно всё. И сможешь делать что хочешь. Продать. Отдать. Сжечь. Мне всё равно. Но дай мне год, чтобы я мог защитить то, что строил.

Она смотрит на меня. В её глазах – дождь и сомнение.

– А вы? Что получите вы?

– Я получу время. И возможность уйти достойно, а не под пулями Ферраро.

– Ферраро?

– Тот, кто ждал смерти твоего отца, чтобы начать войну. Если мы не заключим этот дурацкий брак, он нападёт. И тогда умрут люди. Много людей. Не бандиты – обычные рабочие, их жёны, дети. Потому что война всегда бьёт по слабым.

– Вы пытаетесь давить на жалость.

– Я пытаюсь говорить правду.

Она отвернулась и посмотрела в сторону моря, которого не видно за пеленой дождя.

– Я подумаю, – говорит она наконец.

– Когда?

– Завтра утром я позвоню Риччи.

– Можно твой телефон?

Она достаёт из кармана айфон. Мокрый, но работает. Я диктую номер, и она записывает. Без имени – просто цифры.

– До завтра, Витторио Манчини.

– До завтра, Алессия Моретти.

Я не понимал, поступаю ли правильно, но я отпустил ее одну в эту ужасную погоду идти почти десять километров пешком. Вероятно, после смерти отца, хочется побыть одному.

Когда я вернулся в особняк, все всё также сидели за столом.

– Ну? – Ринальди-старший.

– Сказала, подумает до завтра.

– Подумает, – Греко фыркает. – Девчонка, которая ничего не понимает. Энцо с ума сошёл на старости лет.

– Заткнись, Сальваторе, – Маттео был резок. – Дай человеку подумать.

– Я не понимаю одного, – подаёт голос Ломбардо. – Зачем Энцо это сделал? В чём смысл?

Все смотрят на Риччи.

Адвокат пожимает плечами:

– Я только исполняю. Но… Энцо говорил мне перед смертью. Сказал: "Леонардо, они подумают, что я сошёл с ума. Но я хочу, чтобы моя дочь была в безопасности. А кто защитит её лучше, чем Витторио?"

Тишина.

– Он хотел, чтобы я её охранял? – спрашиваю я.

– Не только. Он хотел, чтобы вы… как бы это сказать… узнали друг друга. Он говорил, что вы оба одиноки. Оба не умеете доверять. Оба заслуживаете шанса.

– Шанса на что?

– На жизнь, Витторио. На обычную человеческую жизнь.

Я посмотрел на портрет Энцо. Он улыбнулся своими темными глазами.

Старый манипулятор. Даже мёртвый – манипулятор.

– Ладно, – сказал я. – Завтра узнаем её решение.

Но ночью я так и не смог уснуть. Я думал о прошедшем дне и… Алессии. О её глазах. О её голосе. О том, как она стояла под дождём и говорила, что ей плевать. И о том, как дрогнула, когда я спросил, зачем она приехала.

Ей не плевать. Она просто боится. Боится снова стать частью этого мира. И я её понимаю. Я сам боюсь. Боюсь, что она откажется. Боюсь, что согласится. Боюсь, что этот год изменит всё. А ещё боюсь, что Энцо был прав. Что мы действительно одиноки. Что нам действительно нужен кто-то, кто поймёт.

Но это уже слишком глубоко для первой ночи после такого тяжелого дня.

Я закрыл глаза.

Завтра решится судьба. Моя. Её. Империи.

А пока – дождь. И тишина. И лицо девушки, которая ненавидит меня, даже не зная.

Глава 2. Условия завещания

– Когда я увидел тебя на похоронах в этом чёрном платье, я подумал: "Энцо, ты гений. Ты даже из могилы умудрился подсунуть мне самую красивую проблему в моей жизни".

. Витторио

Я не спал. Совсем.

Ворочался до трёх, потом встал, вышел на балкон. Дождь кончился ещё за полночь, ветер разогнал тучи, и теперь надо мной висело чистое, вымороженное звёздами небо. Сицилия ночью пахнет морем, лимонами и сырой землёй. Здесь пахло ещё и смертью – наверное, просто у меня в голове.

Я курил одну за другой, глядя на огни Палермо внизу. Где-то там, в отеле, спала Алессия. Или не спала. Думала. Решала.

Интересно, о чём она думает? Обо мне? Об отце? О том, какую цену готова заплатить за свободу?

В пять утра я сдался. Принял ледяной душ, побрился, надел свежую рубашку. Бессонница – моя давняя подруга. В нашем деле ночью либо работаешь, либо думаешь. Я предпочитал работать, но сегодня работа подождёт.

Лео уже ждал внизу с кофе. Мой водитель, телохранитель, а по совместительству – единственный человек, которому я доверяю безоговорочно. Он видел меня в дерьме, видел в крови, видел в истерике – и никогда не задавал лишних вопросов.

– Плохо спал, – констатировал он, протягивая чашку. Не вопрос – утверждение.

– Да.

– Девчонка?

– Она самая.

Лео хмыкнул. Для него все женщины были «девчонками», даже если им под пятьдесят. Алессии двадцать семь, но Лео она, видимо, тоже казалась ребёнком.

– Что думаешь? – спросил я, отхлёбывая кофе. Крепкий, горький, как моя жизнь.

– Думаю, Энцо знал, что делал. Она не дура. Присмотрись.

– Присмотрюсь.

Я допил кофе и сел в машину.

День начался с бесконечных звонков.

Первым позвонил Ринальди-старший. У него всегда был режим жаворонка – в шесть утра он уже на ногах.

– Витторио, – голос в трубке звучал глухо, но твёрдо. – Ты слышал что-нибудь от девчонки?

– Пока нет. Жду.

– Жди. Но имей в виду: если она откажется, совет соберётся экстренно. Надо будет решать, что делать с Ферраро. Он уже активизировался.

– Что значит «активизировался»?

– Люди видели его вчера вечером в порту. Он разговаривал с капитанами. Обещал им «новые порядки».

Я сжал трубку.

– Понял. Держу руку на пульсе.

– Держи. И ещё… Витторио?

– Да?

– Если она согласится… будь с ней аккуратен. Она не Клаудия. Эту не купишь деньгами и не напугаешь стволом. С ней надо по-другому.

– Как?

– Откуда я знаю? – Ринальди усмехнулся. – Я в браке сорок лет и до сих пор не понял, как с женщинами надо. Но ты парень умный, разберёшься.

Он отключился.

Следующим был Греко. Этот, как всегда, ныл.

– Витторио, дорогой, ты представляешь, что творится? Коваль… то есть Ферраро, тьфу, совсем уже страх потерял! Мне утром звонили из отеля – он там своих людей расставил, прям у ресепшн! Мои гости жалуются!

– Каких людей?

– Охрану свою, говорит. А сам знаешь, какая у него охрана – рожи битые, под пиджаками стволы. У меня семейный отель, Витторио! Там дети!

– Сальваторе, успокойся. Пока ничего не решено, он просто проверяет почву. Не реагируй.

– Легко тебе говорить! Ты не с клиентами разбираешься!

– Разберёшься. Если что – звони.

Я сбросил вызов. Греко всегда паникует. Но в этот раз он прав – Ферраро не теряет времени. Пока мы тут делим наследство, он уже входит в игру.

Потом Ломбардо. Оба сразу, по громкой связи. Их голоса звучали синхронно, как будто один человек говорил двумя ртами.

– Витторио, в порту непонятки. Люди Ферраро шастают, задают вопросы. Наши нервничают.

– Не поддавайтесь. Никаких стычек. Просто работайте.

– А если он попрёт?

– Тогда я приеду. Но пока – ждём.

– Ждём, – эхом отозвались они.

И так весь час. Звонки, звонки, звонки. Все хотели знать, что будет. Все боялись и ждали от меня решений. Но все мои решения зависели от одного – её решения.

В половине девятого позвонил Риччи.

Я ждал этого звонка, но всё равно вздрогнул.

– Витторио? – голос адвоката звучал странно. Возбуждённо, что ли. – Она согласна.

Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще.

– Алессия только что позвонила мне. Сказала, что подумала и готова на брак. Но с условиями.

Я выдохнул. Не понял, облегчение это или новый страх.

– С какими условиями?

– Она хочет встретиться сегодня. В час дня. В ресторане «Ла Фонтен» на Виа деи Либри. Сказала, чтобы вы были без охраны. И я тоже. Только мы трое.

– Это небезопасно.

– Я передал ей это. Она сказала: «Если Витторио придёт с охраной, я развернусь и улечу. Мне не нужен муж, который боится сесть со мной за стол без вооружённой поддержки».

Я усмехнулся. У неё есть характер. И это явно характер Энцо.

– Ладно. Буду. А ты?

– Я буду как посредник. И свидетель, если понадобится. Но, Витторио… она сказала ещё кое-что.

– Что?

– Она сказала: «Передайте Витторио, что я не собираюсь спать с ним. Это будет деловой контракт. И если он надеется на что-то большее, пусть даже не приходит».

Сначала я помолчал, но затем рассмеялся. Искренне и громко.

– Хорошо, – сказал я наконец. – Передай, что я не надеюсь ни на что. Мне нужен бизнес, а не постель.

– Я передам, – Риччи помялся. – Витторио… вы понимаете, что это всё равно брак? Что через год может всё измениться?

– Я понимаю, Леонардо. Но сейчас у нас нет выбора.

– Да. Нет выбора.

Мы попрощались.

Я посмотрел на часы. Половина девятого. До встречи четыре с половиной часа.

Что делать? Работать. Другого лекарства я не знал.

Следующие три часа прошли в каком-то тумане.

Я объехал три объекта. Сначала портовые терминалы – там действительно было неспокойно. Люди Ферраро маячили на горизонте, но в драку не лезли. Мои парни держались молодцом: работали, не обращая внимания. Я поговорил с бригадирами, пообещал, что всё будет по-старому. Они кивали, но в глазах читалось сомнение.

Потом строительная площадка в Монделло – новый жилой комплекс, который Энцо задумал как легальный проект. Там всё шло своим чередом. Бетон, арматура, рабочие в касках. Пахло цементом и потом. Нормальная жизнь.

Потом отель Греко. Заехал, просто чтобы показаться. Сальваторе встретил меня в холле, суетливый, как муравей.

– Витторио, слава богу! Ты видел? Вон они, у бара сидят!

Я посмотрел. У бара действительно сидели двое. Типичные «быки»: широкие плечи, короткие стрижки, наглые рожи. Пили сок и оглядывали зал.

– Это не Ферраро, – сказал я. – Это просто нанятые шестёрки. Он проверяет тебя, а ты попросту наводишь шумиху.

– И что мне делать?

– Ничего. Обслужи их как обычных гостей. Пусть пьют свой сок. Если начнут буянить – звони мне.

– А если не начнут?

– Тогда они просто потратят деньги Ферраро на твой сок. Хороший бизнес.

Греко нервно хихикнул.

Я похлопал его по плечу и уехал.

К двенадцати я вернулся на виллу.

Нужно было переодеться. Не в костюм для похорон, но и не в повседневное. Что-то среднее. Я выбрал тёмно-синий пиджак, светлую рубашку без галстука, чёрные брюки. Посмотрел на себя в зеркало.

Выглядел я… нормально. Усталость под глазами, но это не скроешь. Щетина – ровно столько, чтобы не казаться бритым под ноль, как на сходке. Волосы мокрые после душа, зачёсаны назад.

– Сойдёт, – сказал я своему отражению.

Лео ждал в машине.

– Подбросить до ресторана и оставить?

– Да. Будешь неподалёку. Но в зал не заходи, даже если услышишь стрельбу.

– Ты серьезно?

– Да, только после того, как она уйдёт.

Лео кивнул. Он понимал правила.

Ресторан «Ла Фонтен» находился в старом городе, на узкой улочке, где машины едва протискивались. Лео высадил меня за квартал, и я пошёл пешком.

Палермо днём – это адская смесь запахов: выхлопные газы, жареная рыба, свежий хлеб, кофе и пот. Люди спешат по своим делам, никто не обращает внимания на высокого мужчину в тёмном пиджаке. И хорошо.

Ресторан оказался маленьким, на шесть столиков. Белые скатерти, живые цветы, на стенах – старые фотографии Палермо. Хозяин, пожилой сицилиец с усами, встретил меня у двери.

– Синьор Манчини? Вас ждут.

– Спасибо.

Я вошёл.

Они уже были там.

Алессия сидела за столиком у окна. На ней было то же чёрное платье, что вчера, но теперь волосы распущены – тёмные, блестящие, падают на плечи. Лицо бледное, снова без косметики, только губы чуть тронуты блеском. Она пила воду и смотрела в окно. Увидев меня, она не улыбнулась, а лишь просто кивнула.

Риччи сидел напротив неё, нервно теребя салфетку. При моём появлении он облегчённо выдохнул.

– Витторио! Проходите, садитесь.

Я сел. Официант тут же появился.

– Кофе, – сказал я. – Эспрессо. Двойной.

– Мне ещё воды, – добавила Алессия. Голос спокойный, ровный.

Мы молчали, пока официант не отошёл. Потом я посмотрел на неё.

– Спасибо, что согласилась встретиться.

– У меня мало времени, – ответила она. – В семь самолёт. Давайте сразу к делу.

– Давай.

– Я согласна на этот брак. Но на моих условиях. Первое: никаких супружеских обязанностей. Мы не делим постель. Вообще.

– Я не собирался…

– Я знаю, что вы не собирались, – перебила она. – Но давайте сразу проясним, чтобы потом не было неловкости. Это деловой контракт. Вы получаете доступ к управлению активами, я получаю свободу через год. Всё.

– Принято.

– Второе: я остаюсь в Лондоне. Вы – здесь. Мы видимся только когда это необходимо. Раз в месяц, не чаще.

– Это невозможно.

Она подняла бровь.

– Почему?

– Потому что по условию завещания мы должны прожить вместе год. «Совместное проживание» – это не раз в месяц. Энцо был старой школы, для него совместное проживание означало под одной крышей.

– Мы можем жить в разных комнатах.

– Можем. Но ты должна быть здесь. В Палермо. На вилле. Под моей… под нашей крышей.

Она поморщилась.

– Я ненавижу этот город.

– Я знаю. Но это условие. Если ты улетишь в Лондон и будешь приезжать раз в месяц, любой адвокат оспорит завещание. Фонд получит всё. А мы с тобой – ничего.

Она замолчала. Смотрела в окно. Я видел, как подрагивают её пальцы на бокале.

– Сколько? – спросила она наконец.

– Что?

– Сколько времени я должна там прожить? Минимально?

– Год. Ровно год. Но мы можем договориться: ты живёшь на вилле, но я не буду тебя беспокоить. У тебя будет своё крыло, своя мастерская, своя жизнь. Мы будем встречаться только за ужином. Или не будем. Как захочешь.

Она повернулась ко мне.

– Вы серьёзно? Вы готовы терпеть чужого человека в своём доме год, просто чтобы сохранить бизнес?

– Да. Потому что этот бизнес – не просто деньги. Это люди, которые от меня зависят. Это дело, которому я отдал десять лет. Это защита от таких, как Ферраро. И да, я готов терпеть.

– А если я не захочу вас терпеть?

– Тогда мы будем избегать друг друга. Вилла большая.

Она усмехнулась. Впервые за всё время – усмешка, почти улыбка.

– Вы всё продумали.

– Я стараюсь.

Риччи кашлянул.

– Простите, что вмешиваюсь, но есть ещё юридические детали. Брачный контракт, раздел имущества в случае развода, наследование… Это всё нужно оформить.

– Оформим, – сказал я. – Сегодня?

– Сегодня не успеем. Но можно завтра утром. Если Алессия задержится…

– Я не могу задержаться, – перебила она. – У меня работа в Лондоне. Выставка через две недели, я должна быть там.