Год и вся жизнь

– Витторио, – я пожал его руку.

– Очень приятно. Алессия много о вас рассказывала. Ну, не много, но достаточно, чтобы я понял – что вы не просто друг.

– А кто?

– Не знаю. – Маркус затянулся, выпустил дым в сторону. – Но она смотрит на вас иначе, чем на других. И вы на неё – тоже. Хотя сейчас вы смотрите на Оливера с желанием прожечь в нём дыру.

Я промолчал. Маркус хмыкнул.

– Не переживайте. Она его терпит, но не более. Он пытался за ней ухаживать прошлой весной, получил от ворот поворот и теперь делает вид, что они просто друзья. Алессия слишком вежлива, чтобы послать его окончательно.

– Спасибо за информацию, – сказал я.

– Не за что. Просто не хочу, чтобы вы испортили вечер. У неё сегодня большой день. – Маркус потушил сигарету о подошву и ушёл в толпу.

Я остался у стены. Смотрел, как Алессия наконец освобождается от Оливера и идёт к другой группе гостей. Смотрел, как она улыбается, объясняет, жестикулирует. Какая же она красивая. И какая далёкая сейчас.

Она почти не смотрела в мою сторону. За весь вечер – два или три коротких взгляда, быстрых, мимолётных. Как будто я был просто частью декорации.

Я понимал. Прекрасно понимал, что она здесь – в своей тарелке. Всё, что её окружает сейчас, скоро останется для неё только воспоминанием. Да, хоть и на год, но всё же.

Но понимать и принимать – разные вещи.

Галерея гудела как растревоженный улей. К девяти вечера народу набилось столько, что я с трудом находил взглядом Алессию в этой пёстрой толпе модно одетых людей, вооружённых бокалами и профессиональными улыбками. Воздух был тяжёлым от смеси духов, шампанского и возбуждения.

Я стоял у колонны, прислонившись плечом к прохладному бетону, и наблюдал. Это было моей привычкой – наблюдать, анализировать, ждать. Энцо научил меня терпению. «В нужный момент всё встанет на свои места, – говорил он. – Главное – не дёргаться раньше времени».

Я не дёргался. Я просто смотрел, как она движется в толпе, как улыбается, как касается руки какого-то пожилого коллекционера в дорогом костюме, как кивает женщине в ярко-зелёном платье, которая что-то горячо объясняет, указывая на центральную картину.

Она была в своей стихии. И одновременно – не здесь. Я видел это по глазам. Когда она думала, что никто не смотрит, взгляд её становился отрешённым, будто она находилась где-то далеко. А потом она снова надевала маску и продолжала играть роль.

Я пил шампанское – уже третий бокал, хотя обычно не позволял себе больше одного – и думал о том, сколько же в ней слоёв. Как в её картинах. Каждый раз, когда мне казалось, что я понял её, открывался новый.

Оливер появился снова.

Я уже сбился со счёта, в какой раз за вечер. Он материализовался из толпы, как призрак, и снова встал рядом с ней, касаясь локтя, наклоняясь к уху, сверкая своей блондинистой улыбкой.

Алессия слушала. Кивала. Улыбалась.

Но не смотрела на него.

Она смотрела поверх его плеча, в мою сторону. И в этом взгляде было что-то – может она хотела, чтобы я забрал её?

Я допил шампанское и поставил бокал на поднос проходящего официанта. Пора была вмешаться.

Я уже сделал шаг в их сторону, когда Сара – подруга с розовыми волосами – возникла передо мной, как чёртик из табакерки.

– Не спешите, – сказала она, прищурившись. – Дайте ей поиграть.

– Во что?

– В неприступность. Она обожает эту игру. Особенно когда знает, что за ней наблюдают.

– Я не наблюдаю.

– Ага. – Сара закатила глаза. – Вы наблюдаете так, что у меня спина затекла. Идите лучше выпейте ещё. Расслабьтесь.

– Я расслаблен.

– Вы напряжены, как струна. – Она хлопнула меня по плечу. – Всё будет хорошо. Оливер – мотылёк. Он сгорит, если подлетит слишком близко. А Алессия – не огонь. Она холодная.

– Она не холодная.

– Ну да, для вас – не холодная. – Сара усмехнулась. – Ладно, идите. Спасайте свою даму от блондинистого нашествия. Но имейте в виду – она будет делать вид, что вы ей мешаете.

– Почему?

– Потому что она так устроена. Чем сильнее чувства, тем больше она прячется. – Сара развернулась и исчезла в толпе, оставив меня с её словами.

Я пошёл к Алессии.

Она увидела меня за три метра. И в её глазах мелькнуло что-то – облегчение? Нет. Скорее, торжество. Как будто она ждала этого момента и знала, что я приду.

– Витторио! – сказала она с лёгким удивлением в голосе, будто не ожидала меня здесь увидеть. – Ты познакомишься с Оливером? Оливер – известный критик, он пишет для очень важного журнала.

Оливер повернулся ко мне. Вблизи он оказался именно таким, как я и думал – холёный, самодовольный, с глазами, которые мгновенно оценили мой костюм, мои часы, мою обувь и, видимо, нашли всё это достаточно дорогим, чтобы проявить вежливость.

– Очень приятно, – протянул он руку. – Вы друг Алессии?

– Муж, – сказал я, пожимая его руку чуть дольше, чем требовалось этикета. – Витторио Манчини.

Оливер замер. Его бровь поползла вверх.

– Муж? – переспросил он, переводя взгляд с меня на Алессию. – Ты замужем?

Алессия улыбнулась – той самой сладкой улыбкой, за которой, я уже знал, может скрываться что угодно.

– Сюрприз, – сказала она. – Мы недавно поженились. В Сицилии.

– О… – Оливер явно пытался переварить информацию. – Поздравляю. Не знал… то есть ты не говорила…

– Столько всего было, – Алессия махнула рукой. – Выставка, подготовка, ты же знаешь. А Витторио прилетел поддержать меня. Правда, дорогой?

Она посмотрела на меня с таким выражением, что я чуть не рассмеялся. В её глазах плясали чёртики.

– Правда, – подтвердил я, кладя руку ей на талию. – Я не мог пропустить такой день.

Оливер смотрел на мою руку, на её талию, на наши лица. Его профессиональная улыбка дала трещину.

– Что ж, – сказал он, отступая на шаг. – Тогда не буду мешать. Алессия, мы ещё поговорим о статье. Я позвоню.

– Конечно, Оливер. Было приятно.

Он исчез в толпе, как будто его и не было.

Алессия повернулась ко мне. Глаза её сияли.

– Ты видел его лицо? – прошептала она. – Это было бесценно.

– Ты этим наслаждаешься?

– О да. – Она прижалась ко мне на секунду, и я почувствовал тепло её тела сквозь платье. – Спасибо, что пришёл.

– Я всегда приду, если ты позовёшь.

– А если не позову?

– Тогда приду без приглашения.

Она рассмеялась и чмокнула меня в щёку. Быстро, легко, но это было больше, чем все формальные поцелуи.

– Пойдём, – сказала она. – Я познакомлю тебя с Маркусом. И с парой коллекционеров. Будешь моим красивым аксессуаром.

– Аксессуаром?

– Самым дорогим аксессуаром в этой галерее, – поправилась она, беря меня под руку. – Идём.

Следующий час я был при ней неотлучно.

Мы ходили по залу, останавливались у картин, общались с гостями. Я был представлен дюжине людей – художникам, критикам, коллекционерам, просто богатым бездельникам, которые пришли посмотреть на искусство и заодно показать себя.

Алессия держала меня под руку почти всё время. Иногда сжимала локоть, когда кто-то говорил глупость. Иногда касалась плечом, когда мы останавливались. Иногда бросала быстрые взгляды, проверяя, не скучаю ли я.

Я не скучал. Я наблюдал за ней. И за тем, как она меняется, когда говорит о своих работах. Глаза загораются, голос становится глубже, жесты – шире. Она оживала.

– …эта серия называется «Наслоения», – объясняла она пожилой паре у большой картины с преобладанием синих и золотых тонов. – Я работала с фотографиями из семейного архива. Накладывала их на холст, потом закрывала краской, потом снова проявляла. Получается такой эффект памяти – то, что помнишь, и то, что забыл.

– Очень глубоко, – кивала женщина. – Очень эмоционально.

– Спасибо.

Когда они отошли, Алессия повернулась ко мне и выдохнула.

– Ну как я?

– Прекрасно.

– Правда?

– Правда. Ты говоришь о своих работах с такой страстью… это завораживает.

Она покраснела чуть-чуть – или это шампанское?

– Пойдём на балкон, – сказала она вдруг. – Здесь душно.

Балкон был маленьким, узким, с металлическими перилами, за которыми открывался вид на ночной Шордич – огни, крыши, далёкие небоскрёбы Сити. Ветер трепал волосы, приносил запах выхлопных газов и жареной еды из уличных кафе.

Алессия облокотилась на перила и глубоко вздохнула.

– Обожаю этот вид, – сказала она. – Лондон ночью – это что-то особенное. Он не спит никогда.

– Как Сицилия.

– Сицилия ночью другая. Там море шумит. Здесь – город.

Я встал рядом. Мы молчали, глядя на огни. Где-то внизу смеялись люди, сигналили машины, играла музыка.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – Оливер на тебя обиделся.

– Пусть обижается.

– Ты был очень… собственническим.

– Я был вежливым.

– Ага. – Она повернулась ко мне и посмотрела с усмешкой. – Ты был вежливым удавом, который смотрит на кролика.

– Я не удав.

– Удав. Самый настоящий. – Она коснулась пальцем моего носа. – С такими глазами. Которые всё видят. И ничего не говорят.

Я перехватил её руку.

– Ты пьяна?

– Немного. – Она не отняла руку. – Но это не отменяет того факта, что ты ревновал. Признайся.

Немного помолчав, я всё же ответил:

– Ты итак это знаешь.

– Скажи это сам. Мне нравится это слышать.

Я посмотрел на неё долгим взглядом. В полумраке балкона её глаза казались бездонными.

– Я ревновал, – сказал я. – Каждый раз, когда он к тебе прикасался. Каждый раз, когда ты ему улыбалась. Даже когда ты просто смотрела в его сторону.

– Ого, – выдохнула она. – Это серьёзно.

– Ты просила признаться.

– Просила. – Она подалась ближе. – А знаешь, что мне в этом нравится?

– Что?

– То, что ты не делаешь вид, что тебе всё равно. Ты ревнуешь, но не лезешь. Не устраиваешь сцен. Не пытаешься меня контролировать. Ты просто… стоишь и ждёшь.

– Чего жду?

– Не знаю. Может, когда я сама к тебе приду.

– И ты пришла.

– Пришла. – Она положила ладони мне на грудь. – Вот она я. Пришла.

– Алессия…

– Тсс. – Она приложила палец к моим губам. – Не порть момент. Дай мне просто… побыть здесь и сейчас.

Она стояла так близко, что я чувствовал тепло её тела, слышал дыхание, видел, как бьётся жилка на шее. Её пальцы гладили лацканы моего пиджака, потом поднялись выше, к воротнику рубашки, потом к шее.

– У тебя кожа тёплая, – сказала она задумчиво. – Даже здесь, на ветру.

– У тебя тоже.

– Потрогай.

Я поднял руку и коснулся её щеки. Мягкая, тёплая, чуть влажная от вечернего воздуха. Она закрыла глаза и прижалась щекой к моей ладони.

– Витторио, – прошептала она.

– М?

– Ты меня не обманешь?

– Никогда.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В них было что-то – надежда, страх, нежность – всё вместе.

– Я боюсь, – сказала она честно. – Боюсь тебе поверить. Боюсь, что потом будет больно. Боюсь, что ты такой же, как все.

– Я не такой.

– Откуда мне знать? – В её голосе было столько горечи, что мне самому стало неуютно.

– Время покажет.

– Время – это всего лишь год. А потом я уеду.

– А если не захочешь?

– Захочу. Должна захотеть. – Она убрала руки с моей шеи и отступила на шаг. – Не усложняй, Витторио. Мы договорились.

– Мы договорились о браке. Но мы не договаривались о чувствах.

– Вот именно. Чувств быть не должно.

– Слишком поздно.

Она замерла. Посмотрела на меня долгим взглядом.

– Что значит – поздно?

– То и значит. – Я шагнул к ней. – Я уже чувствую. И ты, кажется, тоже.

– Я не…

– Не ври. Ты сама пришла сюда. Сама трогаешь меня. Сама смотришь так, будто я – единственный человек в этой чёртовой галерее.

Ветер на балконе стал холоднее, или мне только показалось. Алессия стояла напротив, и её молчание длилось так долго, что я уже начал сомневаться, не ослышался ли я. Может, она вообще ничего не говорила? Может, мне всё это примерещилось от шампанского и усталости?

Но нет. Она смотрела на меня, и в этом взгляде не было ничего от той игривости, что была минуту назад. Ничего от тепла, которое я чувствовал, когда она касалась моей шеи, моего лица, моих губ.

– Ты ошибаешься, Витторио, – сказала она наконец. Голос её был тихим, но твёрдым, как сталь. – Ты ошибаешься насчёт меня. Насчёт того, что я чувствую.

– Тогда скажи мне правду.

– Правда простая. – Она отступила ещё на шаг, прижимаясь спиной к перилам. Ветер трепал её волосы, бросал их на лицо, но она не убирала. – Я не чувствую к тебе ничего, кроме обязанности и долга.

Слова упали между нами, как камни в воду. Тяжёлые, холодные, окончательные.

– Обязанности? – переспросил я.

– Да. Мы заключили сделку. Ты получил доступ к бизнесу, я получу свободу через год. Всё остальное – просто… просто часть игры.

– Игра называется «притворись, что тебе не всё равно»?

– Игра называется «выживание». – Она скрестила руки на груди, закрываясь от меня. – Ты должен это понимать. Ты сам живёшь по этим правилам.

– Я не играю в игры, Алессия. Особенно с тобой.

– Зря. Потому что я играю. – В её глазах блестело что-то – слёзы? Или просто отражение огней Лондона? – Я играю роль примерной жены, чтобы сохранить наследство. Я играю роль заботливой женщины, потому что так легче жить под одной крышей. Я играю роль, Витторио. И ты должен играть тоже. Так будет проще для нас обоих.

Я смотрел на неё и видел, как дрожит её подбородок. Как она сжимает руки, чтобы не выдать себя. Как отворачивается, чтобы я не заметил слёз, которые всё-таки блестели в уголках глаз.

Она врала. Я знал это. Чувствовал каждой клеткой тела.

Но если она хочет врать – я не буду её разубеждать. Не здесь и не сейчас.

– Хорошо, – сказал я. – Я понял.

– Что ты понял?

– Что ты хочешь, чтобы я держал дистанцию. Что тебе так легче. – Я шагнул к двери. – Я буду играть по твоим правилам, Алессия. Если ты этого хочешь.

– Хочу, – сказала она твёрдо, но в голосе дрогнула нотка.

– Тогда идём внутрь. Там твои гости.

Я открыл дверь и жестом пригласил её войти первой.

Она прошла мимо, не глядя на меня. Плечи прямые, спина как струна. Королева, а не художница.

Я вошёл следом, и стеклянная дверь закрылась за нами, отсекая холодный ветер и правду, которая только что была сказана.

Или не была. Я уже ничего не понимал.

В галерее было всё так же шумно и многолюдно. Кто-то подходил к Алессии с поздравлениями, кто-то тащил её к очередной картине, кто-то просто хотел сфотографироваться. Она улыбалась, кивала, обнималась – идеальная хозяйка вечера.

Я отошёл в сторону. Взял бокал с подноса, сделал большой глоток. Шампанское показалось кислым.

– Ну как вы? – раздалось за спиной.

Я обернулся. Сара стояла с сигаретой в зубах и смотрела на меня с сочувствием.

– Нормально.

– Ага. Вижу. – Она затянулась. – Разговаривали на балконе?

– Откуда ты знаешь?

– Я видела, как вы туда пошли. И как ты вернулся с лицом человека, которого только что ударили под дых. – Она выпустила дым в сторону. – Она тебя отшила?

– Не твоё дело.

– Моё. Она моя подруга. Я за неё переживаю. – Сара помолчала. – Слушай, не принимай близко к сердцу. Она просто боится. Все эти годы одна, никому не доверяет, а тут ты – из её прошлого, из мира её отца. Для неё это слишком.

– Я знаю.

– Знаешь, а сделать ничего не можешь, да?

– Могу. Ждать.

– Ждать – это самое трудное, – усмехнулась Сара. – Ладно, удачи тебе. Ты ей правда нужен, даже если она этого не говорит.

Она ушла, оставив меня с моими мыслями.

Я допил шампанское и пошёл искать Маркуса.

Я нашёл его в маленьком кабинете за галереей, заваленном бумагами и каталогами. Он сидел за столом с бокалом виски и выглядел уставшим, но довольным.

– Витторио! – он поднял голову. – Заходите. Хотите виски?