Год и вся жизнь

ARATHELL

Год и вся жизнь

Пролог

Палермо, Сицилия

Ноябрь, три дня до похорон

В ту ночь мне впервые за долгие годы приснилась мать.

Она стояла на террасе нашей уютной Лондонской квартиры. Отец сослал нас сюда, когда его дела в Сицилии пошли в гору. Вокруг клубился туман, такой густой, что невозможно было разглядеть ничего, кроме её силуэта. Она была молодой – такой, какой я запомнила её в детстве, до того как слёзы и тоска сделали своё дело.

– Мама? – позвала я, делая шаг вперёд.

Она обернулась, и я увидела её лицо – бледное, прозрачное, с теми же печальными глазами, что и у меня. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было всё: любовь, боль, прощание.

– Алессия, – сказала она, и голос её звучал эхом, отражаясь от стен тумана. – Ты должна вернуться домой.

– Я дома, мама. Я в Лондоне.

– Нет. – Она покачала головой. – Твой дом там, где твоя кровь. Ты должна вернуться на Сицилию. Там решится всё.

– Я не хочу туда. Я ненавижу этот остров. Я ненавижу его.

– Знаю, – прошептала она, начиная таять. – Но ты должна. Ради меня. Ради себя. Ради будущего, которого ты ещё не видишь.

– Мама, не уходи!

– Помни, Алессия, – её голос звучал уже издалека, едва слышно. – Твоя ненависть может стать твоей погибелью. Но она же может стать твоим спасением. Всё зависит от тебя.

Я проснулась в холодном поту, вцепившись в простыни, с бешено колотящимся сердцем. За окном моей лондонской студии шумел дождь – обычный лондонский дождь, серый и бесконечный. На мольберте стояла неоконченная картина – абстракция, в которой, если присмотреться, можно было угадать очертания Сицилии. Я рисовала её несколько дней назад, сама не зная зачем. Рука словно сама водила кистью, выплёскивая на холст то, что я пыталась забыть все эти годы.

Берт, мой рыжий кот, спал в ногах, свернувшись пушистым клубком. Я погладила его, пытаясь успокоить дрожь.

– Это просто сон, – прошептала я. – Просто сон.

Но телефон, зазвонивший через минуту, разбил эту надежду вдребезги.

– Синьора Моретти? – голос в трубке был незнакомым, официальным. – Вас беспокоят из Палермо. Примите наши соболезнования. Ваш отец, синьор Энцо Моретти, скончался сегодня утром.

Я слушала и не верила. Не верила, что это произошло. Не верила, что это вообще имеет для меня значение.

– Похороны состоятся через три дня, – продолжал голос. – Ваше присутствие обязательно. Как единственной наследницы.

– Я приеду, – сказала я, удивляясь собственному спокойствию.

Положив трубку, я долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Берт подошёл, ткнулся носом в руку.

– Он умер, – сказала я коту. – Мой отец умер. И знаешь что, Берт? Я не чувствую ничего. Абсолютно ничего.

Кот смотрел на меня своими зелёными глазами, и в них читалось что-то странное. То ли осуждение, то ли сочувствие.

– Но я поеду, – продолжала я, уже собирая чемодан. – Я поеду и посмотрю на этот проклятый остров. Может быть, в последний раз.

Я ещё не знала, что этот "последний раз" растянется на целую жизнь. Что на том острове меня ждут не просто похороны, не просто наследство, не просто ненависть.

Что там меня ждёт он.

Человек с тёмными глазами и холодным взглядом. Человек, которого мой отец вырастил и воспитал. Человек, который станет моим мужем, моим врагом, моей любовью, моим спасением.

Витторио Манчини.

Но тогда, в ту дождливую лондонскую ночь, я ещё ничего этого не знала. Я просто собирала чемодан, чтобы лететь на похороны человека, которого ненавидела всю жизнь.

И даже не подозревала, что эта ненависть – только начало.

Глава 1. Чёрный дождь над Палермо

Витторио

Черный цвет слепил глаза.

Я стоял у края могилы и смотрел, как гроб с Энцо Моретти опускают в сицилийскую землю. Землю, которую он контролировал сорок лет. Которую поливал чужой кровью и своей тоже. Которая теперь его съест. Дождь моросит. Мелкий, противный, ноябрьский. В Палермо такое редкость – обычно солнце жарит почти круглый год, но сегодня сама природа решила добавить драмы. Или это я проецирую. Гроб полированный, из красного дерева и бело обшивки. Энцо при жизни говорил: «Когда я умру, хочу лежать в чём-то, что дороже машины моего врага». Он любил такие фразы. Любил быть громким. И, конечно, любил, чтобы его боялись.

Но сегодня его никто не боялся. Все скорбели.

Странное слово для такого человека, как я. Десять лет я был его тенью. Его правой рукой. Его мальчиком на побегушках, который дорос до того, что без моей подписи ни одна серьёзная сделка в западной Сицилии не проходила. Энцо меня воспитал. Он вытащил меня из трущоб Бранкаччо, где мой отец подыхал от цирроза в комнатушке без окон, а мать сбежала, когда мне было лет пятнадцать. Энцо дал мне имя. Дал работу и дал цель, вернее, смысл жизни.

И теперь его нет.

Рак поджелудочной. Три месяца. Он никому не сказал, кроме меня. Лечился в Швейцарии, под чужим именем. Когда врачи развели руками, он просто кивнул, вернулся в Палермо и продолжил руководить империей, как будто смерть – это просто ещё один неудобный партнёр по бизнесу, с которым можно договориться.

Но он не договорился.

Священник бормочет латынь. Я не слушаю. Я смотрю на лица.

Слева от меня – вдова Энцо, Клаудия. Плачет в платок. Наигранно? Искренне? Я не знаю. Она была третьей женой, моложе его на двадцать лет. Все знали, что их брак – это сделка. Она получила статус, он получил красивое дополнение к интерьеру на официальных мероприятиях. Но сейчас она убита горем. Или деньгами. Скоро узнаем.

Рядом с ней – её сын от первого брака, Дарио. Двадцать два года. Модная стрижка, дорогой костюм, туфли, в которых невозможно стоять на мокрой земле, но он стоит. Терпит. Умный мальчик. Надеюсь, достаточно умный, чтобы не лезть в дела.

А вот кого нет – так это Алессии.

Дочь Энцо. От первой жены, которая покончила с собой, когда девочке было двенадцать. Ходили слухи, что жена узнала слишком много и не справилась с правдой. Энцо тогда увёз дочь в Лондон, к сестре. И с тех пор Алессия появлялась в Палермо раз в год, на Рождество, как призрак. Тихая, бледная, с огромными глазами, которые смотрели сквозь тебя. Последний раз я видел её три года назад. Она уже тогда была странной. Художница. Жила в своём мире.

Где она сейчас? Лондон? Узнала ли вообще, что отец умер?

Я злился на Энцо последние две недели. Он запретил мне сообщать ей. «Она не выдержит, – сказал он. – У неё нервы и она лечится. Не надо ей этого видеть». И я подчинился. Как всегда.

Но сейчас, стоя у могилы, я думаю: правильно ли? Дочь имеет право проститься. Даже если она слабая. Даже если художница. Даже если ненавидит этот мир.

Служба заканчивается.

Гроб окончательно уходит в землю. Кто-то бросает горсть земли. Клаудия всхлипывает громче. Дарио поддерживает её под локоть. Я стою как камень.

Пора принимать соболезнования.

Первым подошёл Джузеппе Ринальди.

Ему под семьдесят, но он всё ещё держится как кремень. Седая щетина, тяжёлый взгляд из-под кустистых бровей, руки, которые не дрожат. Джузеппе – один из старейших в совете. Он помнил ещё отца Энцо. Сейчас он опирается на трость, но я знаю, что внутри этой трости – клинок. Он никогда не расстаётся с оружием.

– Манчини, – говорит он, останавливаясь напротив меня. Не «Витторио», не «сынок», а просто фамилия. – Тяжёлый день.

– Да, дон Ринальди.

Он смотрит на могилу, потом на меня. Взгляд цепкий, сканирующий.

– Энцо тебя любил. Ты знаешь?

– Знаю.

– Он всегда мне говорил: «Джузеппе, если со мной что-то случится, смотри на Витторио. Он не подведёт». – Пауза. – Я смотрю.

Я киваю. Что тут скажешь?

– Дальше будет непросто, – продолжает он. – Ферраро уже ноздрями воздух нюхает. Шакалы чуют слабину.

– Слабины нет, дон Ринальди.

Он почти улыбается. Почти.

– Посмотрим. Приходи на совет в пятницу. Поговорим.

Он отходит, и его место занимает его сын, Маттео Ринальди. Мой ровесник. Мы знакомы лет пятнадцать, вместе начинали. Он умный, хитрый, но слишком осторожный. В бизнесе это плюс, в дружбе – минус.

– Витто, – он жмёт мне руку. Крепко, но не перебарщивая. – Держись. Если что нужно – я рядом.

– Спасибо.

– Реально рядом, – добавляет он тише. – Не как все.

Я смотрю ему в глаза. Вижу искренность. Маттео – один из немногих, кому я доверяю. Настолько, насколько вообще можно доверять в нашем мире.

– Знаю, – отвечаю я.

Он хлопает меня по плечу и уходит к отцу.

Дальше вереница лиц.

Сальваторе Греко – владелец сети отелей, через которые мы отмываем деньги. Лысый, толстый, пахнет дорогим одеколоном и потом. Он жмёт руку и шепчет: «Соболезную, соболезную, если что по деньгам – я всегда готов помочь». Помочь он готов только себе, но я киваю.

Братья Ломбардо. Близнецы, обоим под сорок, оба похожи на бульдогов. Они держат портовые терминалы в Трапани. Контрабанда, контейнеры, всё что угодно. Они не говорят, а рычат. Сегодня рычат тише обычного.

– Энцо был хороший человек, – говорит один. Или другой? Я никогда их не различал.

– Лучший, – поддакивает второй.

Они смотрят на меня с надеждой, ведь им нужен новый хозяин. Кто-то, кто скажет: всё остаётся по-старому. Я киваю им. Потом поговорим.

Адвокат Риччи. Сухой, как вобла, в очках без оправы. Он держит в руках чёрную папку. Вероятно, завещание, чтение которого назначено на три часа в особняке.

– Витторио, – говорит он официально. – Примите мои соболезнования. Энцо был великим человеком. Мы все скорбим.

– Спасибо, адвокат.

– Я заеду за вами? – спрашивает он. Странный вопрос. Обычно он не предлагает такие услуги.

– Я сам, Леонардо. Во сколько?

– В три. Не опаздывайте.

Он уходит, и я чувствую странный холодок. Риччи в курсе содержания завещания. Он вёл дела Энцо двадцать лет. Если он предлагает подвезти – значит, есть что-то, что он хочет обсудить в машине. Наедине.

Я делаю мысленную заметку, а люди всё идут.

Политики. Депутат областного совета Кармине Витале. Мэр маленького городка, который Энцо контролировал через строительные подряды. Начальник портовой полиции в штатском. Все скорбят. Все обещают поддержку. Все смотрят на меня и прикидывают, сколько я теперь стою.

Я принимаю соболезнования уже на автомате. Рукопожатия. Кивки. Слова благодарности, которые ничего не значат. Мои люди – те, кто работает непосредственно на меня – стоят в отдалении. Четверо в чёрном, у всех под пиджаками стволы. Сегодня день опасный. Слишком много эмоций. Слишком много врагов, которые пришли убедиться, что Энцо действительно мёртв.

В очередной раз, оглядывая уже редеющую толпу, я заметил его. Руджеро Ферраро.

Он стоял у старого кипариса, метрах в тридцати от могилы. Не подходил. Просто стоял, сложив руки на груди. Чёрное пальто, шляпа, седая бородка. Смотрит на процессию с лёгкой улыбкой. Как будто он на спектакле.

Ферраро – главная проблема. Он давно точит зуб на Энцо. Когда-то они были партнёрами, потом рассорились из-за груза, который пропал в восьмидесятых. С тех пор вражда. Три покушения с его стороны. Два – со стороны Энцо. Никто не победил.

Теперь Энцо нет. И Ферраро пришёл посмотреть на нашу слабость.

Наши взгляды встречаются.

Он чуть наклоняет голову. Не в знак уважения. В знак: «Я здесь. Я никуда не делся».

Я не отвечаю. Просто смотрю. Пусть видит, что я не боюсь. Что я тоже здесь. И никуда не делся.

Последние гости начали расходиться.

Клаудия с Дарио садятся в чёрный мерседес. Она всё ещё плачет. Дарио открывает ей дверь, потом оборачивается и смотрит на меня. Взгляд странный, как будто он молча просил меня поехать с ними. Но я остался один у могилы.

Могильщики уже рядом, ждут, когда я уйду, чтобы закончить работу. Я достаю из кармана сигарету. Прикуриваю, пряча огонь от дождя в ладонях. Затягиваюсь. Смотрю на свежий холмик земли.

– Десять лет, – говорю я тихо. – Ты дал мне всё. И я отдал тебе всё. Мы квиты, Энцо.

Мне никто не ответил. Я бросил сигарету в мокрую траву и ушел.

В машине меня уже ждал Лео, мой водитель и телохранитель. Он с Энцо ещё дольше, чем я. Пятьдесят лет, лысый, молчаливый, с лицом, которое не выражает эмоций. В прошлом – кикбоксёр. Сейчас – живое напоминание того, что верность в нашем мире существует.

– Домой? – спрашивает он.

– В особняк. К трем часам нам нужно быть там.

Он кивнул и завел двигатель.

Мы ехали через Палермо. Город как город. Узкие улочки, обшарпанные фасады, бельё на верёвках, крики детей, запах пиццы и выхлопных газов. Люди живут своей жизнью. Им плевать, что умер Энцо Моретти. Им плевать, что я теперь главный. У них свои проблемы.

Я посмотрел в окно и задумался о том, что будет дальше. Ферраро не успокоится. Ринальди будет проверять меня на прочность. Братья Ломбардо захотят гарантий. Клаудия захочет денег. Дарио… я пока не понимаю, чего хочет Дарио.

И Алессия. Она где-то там. Не знает. Или знает, но не приехала.

В три часа я узнаю, что Энцо оставил ей. И мне. Я надеюсь, что он был мудр. Что он всё продумал. Что завещание – это не бомба замедленного действия.

Но Энцо любил сюрпризы. Он любил проверять людей. И он любил контроль – даже из могилы.

Что-то мне подсказывает: самое интересное только начинается.

Вилла Моретти стоит на склоне горы Пеллегрино. Белое трёхэтажное здание с красной черепичной крышей, кипарисами по периметру и видом на море, который стоит миллионы. Энцо купил её у разорившегося аристократа в девяностых. Говорят, за наличные. Говорят, аристократ не хотел продавать. Говорят, через месяц он утонул в своём бассейне.

Я никогда не спрашивал, правда ли это. К слову не пришлось.

Сейчас у ворот уже стоят машины. Чёрные, дорогие, с тонированными стёклами. Ринальди, Греко, Ломбардо, адвокат. Все уже здесь и ждут меня.

Я оставил Лео в машине и вышел.

В холле пахнет воском и лилиями. Клаудия постаралась – цветы повсюду. Белые розы, белые лилии, белые хризантемы. Траурный минимализм за бешеные деньги.

Риччи встретил меня у дверей кабинета.

– Витторио, – шепчет он. – Там… приготовьтесь.

– К чему?

– Энцо был… эксцентричен. В последние месяцы особенно.

Я смотрю на него. Он отводит глаза.

– Что в завещании?

– Я не могу сказать. Но… просто приготовьтесь.

Он открыл дверь, и я вошел.

Все уже сидят за длинным дубовым столом. Ринальди-старший, Маттео, Греко, Ломбардо, Клаудия, Дарио. И ещё один человек, которого я не ожидал увидеть.

Женщина.

Молодая. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок. Бледное лицо без макияжа. Чёрное платье, простого кроя, не дизайнерское. Глаза – огромные, тёмные, с синевой под ними. Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет ничего: ни горя, ни страха, ни любопытства. Пустота.

Алессия Моретти.

Она была здесь.

– Садитесь, Витторио, – говорит Риччи. – Мы ждали только вас.

Я сел напротив неё.

Теперь нас разделяет только стол. И десять лет непонимания.

Адвокат Риччи раскладывает бумаги на столе с такой торжественностью, словно служит мессу. Дрожащие пальцы, накрахмаленные манжеты, золотая ручка "Montblanc" – он наслаждается моментом. В его мире, мире параграфов и печатей, смерть клиента – это час славы.

Я смотрю на Алессию.

Она сидит неподвижно, как статуя. Руки сложены на коленях, спина прямая. Только глаза живые – они бегают по комнате, сканируют лица, отмечают детали. На мне задерживаются на секунду дольше, чем на остальных. Что она видит? Что думает?

Я первый раз вижу её так близко за три года. Она изменилась. Повзрослела. Исчезла та девичья мягкость, которая была в девятнадцать. Сейчас передо мной женщина. Хрупкая, но с внутренним стержнем. Или мне кажется? Может, я просто ищу то, чего нет.

Риччи откашливается.

– Прошу тишины. Приступаем к оглашению последней воли Энцо Моретти, составленной им лично восьмого августа сего года в присутствии нотариуса и двух свидетелей, чьи подписи удостоверены…

– Короче, Леонардо, – перебивает Греко. Он нервничает. Пот на лбу блестит даже при кондиционере. – Мы тут все свои, без протокола.

Риччи бросает на него недовольный взгляд поверх очков.

– Синьор Греко, закон есть закон. Но… – он делает паузу, – учитывая обстоятельства, позволю себе опустить формальности.

Он разворачивает гербовую бумагу. Несколько листов, скрепленных золотистой нитью. Печать. Подпись. Всё чин чинарём.

– "Я, Энцо Моретти, будучи в здравом уме и твёрдой памяти…"

– Это ещё вопрос, – бормочет Клаудия.

Риччи поднимает бровь, но продолжает:

– "…настоящим завещанием отменяю все ранее составленные мною распоряжения. На момент подписания документа я полностью осознаю свои действия и отдаю отчёт в их последствиях."

Он переворачивает страницу.

– Начинается раздел имущества.

В комнате повисает тишина. Даже кондиционер, кажется, перестаёт гудеть.

"Раздел имущества".

Четыре слова, за которыми стоят миллионы евро. Портовая инфраструктура по всему западному побережью. Сеть отелей, которые мы отмываем через легальный бизнес. Доля в строительном конгломерате, который получает все государственные подряды в провинции. Три виноградника в Тоскане, купленные для души. Две квартиры в Лондоне. Одна – в Нью-Йорке. Счета в швейцарских банках, о которых знаю только я и покойный. Сейфы с наличкой в четырёх разных местах. Коллекция картин, которую Энцо собирал тридцать лет. Оружие. Золото.

Всё это сейчас будет поделено.

Я сжимаю подлокотники кресла. Мне плевать на деньги. Ну, почти плевать. Мне нужно дело. Мне нужна структура, которую я строил десять лет. Мне нужна власть, чтобы держать в узде таких, как Ферраро.

Энцо обещал. Он говорил: "Всё будет твоим, Витто. Ты заслужил".

И я ему верил.

Риччи читает дальше:

– "Моей супруге, Клаудии Моретти, я завещаю виллу в Монделло с прилегающим участком, денежную компенсацию в размере двух миллионов евро, а также все драгоценности, принадлежавшие лично ей, и ежемесячное содержание в размере десяти тысяч евро пожизненно."

Клаудия замирает.

Я вижу, как она просчитывает. Вилла в Монделло – это миллион, может, полтора, если продать. Два миллиона сверху. Десять тысяч в месяц. При её образе жизни – это года на три, не больше.

Она ждала большего. Она ждала всего.

– Это всё? – голос у неё тонкий, как лезвие.

– Позвольте закончить, синьора, – Риччи невозмутим. – "Моему пасынку, Дарио Конти, я завещаю сумму в пятьсот тысяч евро для завершения образования и начала самостоятельной жизни, а также квартиру в Риме на улице Маргутта."

Дарио бледнеет.

Пятьсот тысяч. Для него, привыкшего к яхтам и кокаину по выходным, это насмешка. Квартира в Риме – хорошая, да. На Маргутте художники живут, бутики, тусовка. Но это не власть. Это даже не деньги.

Он смотрит на мать. Та смотрит на меня.

Я пока молчу.

Риччи продолжает:

– "Моим деловым партнёрам, присутствующим здесь: Джузеппе Ринальди, Сальваторе Греко, братьям Ломбардо, – я завещаю свою благодарность и право преимущественного выкупа моих долей в совместных предприятиях по рыночной оценке. Детали – в приложениях к завещанию."

Ринальди-старший хмыкает.

– Благодарность, – повторяет он. – Щедро.

Греко промокает лоб платком. Ломбардо переглядываются. "Право выкупа" – это не подарок. Это возможность, за которую придётся платить. И немало.

Но главное ещё впереди. Все это понимают.

Остаюсь я. Остаётся Алессия. Остаётся самое жирное.

Риччи поправляет очки.

– Перехожу к основной части.

Он читает медленно, чеканя каждое слово:

– "Все остальные активы: контрольные пакеты акций компаний 'Mare Nostrum Shipping', 'Siciliana Costruzioni', 'Palermo Terminals', счета в банках Швейцарии и Люксембурга, недвижимость за пределами Италии, коллекцию произведений искусства, а также всё движимое и недвижимое имущество, не перечисленное выше, – завещаю…"

Пауза.

Я подаюсь вперёд.

– "…моей дочери и единственной кровной наследнице, Алессии Моретти."

Тишина.

Абсолютная. Звенящая. Такая, что слышно, как за окном капли дождя бьют по стеклу.

Клаудия смотрит на Риччи, не веря своим ушам. Греко перестаёт дышать. Ломбардо застыли изваяниями. Дарио побелел так, что веснушки проступили на носу.

Алессия не двигалась.

Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она просто сидела и смотрела в одну точку. На стене висит портрет Энцо – масло, заказано у миланского мастера три года назад. На портрете он улыбается. Хищно, довольно. Как будто знал уже тогда, что натворит перед своей кончиной.

Риччи поднимает руку:

– Я не закончил. Имеется условие.

Клаудия взрывалась:

– Условие?! Какое ещё условие?! Это невозможно! Это ошибка! Энцо не мог… Я его жена! Десять лет я терпела всего его выходки и унижения! Я заслужила…

– Синьора, прошу!

– Молчи, адвокат! – она вскакивает, стул с грохотом падает. – Ты всё подстроил! Ты и эта… эта выдра лондонская! Сговорились! Думаете, я не понимаю?

– Клаудия, – голос Ринальди-старшего звучит как удар хлыста. – Сядь.

Она замирает. Смотрит на него. В его глазах – сталь. Она садится. Медленно, как будто её принуждает невидимая сила.

Ринальди поворачивается к Риччи:

– Читай условие.

Адвокат сглатывает. Впервые за всё время он выглядит по-настоящему неуверенно.

– Условие таково. Цитирую дословно: "Моя дочь, Алессия Моретти, получит всё вышеперечисленное при соблюдении двух пунктов. Первый: она должна вступить в законный брак с Витторио Манчини. Второй: она должна прожить с ним в этом браке не менее одного года с даты регистрации. В случае невыполнения любого из этих условий, а также в случае развода или смерти одного из супругов до истечения указанного срока, все активы переходят в полное распоряжение благотворительного фонда помощи детям-сиротам Сицилии имени Марии Моретти."

Я не верю.

Я слышу слова, но мой мозг отказывается их обрабатывать.

Брак. Алессия. Я.

Год.

Энцо… ты сошёл с ума. Ты окончательно сошёл с ума.

Я смотрю на Алессию. Она перевела взгляд с портрета на меня. В её глазах – пустота. Абсолютная. И в этой пустоте я читаю немой приговор.

Она думает то же самое. Что это безумие. Что это ловушка. Что её отец даже из могилы решил поиздеваться над ней.

– Это шутка, – говорю я вслух. Голос звучит чужо. – Риччи, скажи, что это шутка. Энцо любил розыгрыши.

Риччи качает головой.

– Это не шутка, Витторио. Документ заверен. Подписи свидетелей – синьоры Умберто Галли и Паоло Фонтана. Оба – уважаемые люди, независимые. Они подтвердят.

– Умберто Галли? – переспрашивает Маттео. – Судья Галли?

– Да. Он присутствовал как свидетель.

Судья. Энцо привлёк судью, чтобы точно никто не оспорил.

Я встал.

– Это невозможно.

– Сядьте, Витторио, – Ринальди-старший. Спокойно, но с нажимом. – Сядь и слушай дальше. Там ещё есть.

Я сажусь. Потому что привык подчиняться старшим. Потому что Ринальди – это голос совета. Потому что если я сейчас сорвусь – покажу слабость.

Алессия все также молчит.

Она не произнесла ни слова. Ни звука. Просто сидит и смотрит на меня. Или сквозь меня.

Клаудия не выдержала.

– Это незаконно! – её голос срывается на визг. – Принуждение к браку! Противоречит конституции! Я найму адвокатов, я опротестую, я…

– Кого? – Греко вдруг подаёт голос. – Судью Галли, который подписал? Или Фонтана, который тридцать лет на Энцо работал? Ты опротестуешь, Клаудия. А они пока будут делить активы. Получаешь виллу и два миллиона. Бери и радуйся, пока не поздно.