Три Ножа и Проклятый принц

Чиновники недоуменно переглянулись, поклонились Красному Мише и вышли.

– Глава, – тихо спросил тот, что нес свитки, – Вы поняли, о чем толковал уважаемый Мишалим?

Господин Гор лишь пожал плечами.

Спустя час, который чиновники провели в раздумьях о загадочных словах наместника, явился посыльный и велел следовать за ним. Пройдя через анфиладу пустых комнат, они оказались перед дверями в покои принца. Тут пришлось подождать еще некоторое время, и вот, наконец, слуги распахнули двери и веселый голос позвал:

– Вы можете войти, почтенные господа!

Переступив порог, чиновники немедленно склонились и замерли в глубоком поклоне, не смея поднять головы. Гора даже охватили сомнения, сможет ли он когда-нибудь снова разогнуть спину, схваченную острой судорогой от столь непривычной позы.

– Вы можете подняться, – произнес все тот же веселый голос.

Чиновники подняли головы и увидели, что говорил с ними высокий широкоплечий юноша в простом темном костюме и с двумя мечами на поясе – рыцарь Мэлорик, без сомнения. Он стоял с золотым кубком в руке, облокотившись на спинку кресла, в котором сидел принц Ре. Наследник королевского дома Сарани был в белом с головы до пят, даже подошвы его сапог были белоснежны. На пальцах, в ушах и в длинных черных волосах сверкали россыпи драгоценных камней. В руке принц крутил изящную флейту из слоновой кости. Его красивое лицо казалось невозмутимым или даже вовсе лишенным какого-то выражения. «Будто застывшая маска», – подумал Гор. И тут же вспомнил прочитанное у кого-то из древних: «… да прибудет с ним в дни радости и в дни скорби маска королевского величия, что пристало носить повелителю перед подданными».

– Нам сообщили, – произнес рыцарь, – что вы хотите говорить с принцем о его путешествии в Храм Упокоения. Вы можете начинать.

Гор, считавший красноречие своим главным талантом, выступил вперед с величественной торжественностью и произнес заготовленную загодя речь о важности соблюдения традиций в отношении Храма, на страже которых вот уже сотни лет стоит его ведомство, созданное великим предком принца Ре, королем Ги Справедливым. А также о том, какой колоссальный труд проделали чиновники, чтобы разработать церемониал, идеально соответствующий необыкновенной ситуации, в которой они все сейчас оказались. Затем он перешел к той части, где объяснял, какой прекрасный новый паланкин вскоре изготовят, и как быстро способны опытные нежборские носильщики передвигаться по дороге Плача, что ведет к Храму. И поскольку подобный неурочный визит, не вписывается ни в какой прежний уклад, следует немедля отправить в Храм гонца с вопросом…

В этот момент флейта в руках принца замерла. Он легким почти неуловимым движением подбросил ее высоко вверх и поймал, крепко зажав в кулаке. Гор осекся и, сам того не заметив, проследил за полетом флейты взглядом. Принц, до того сохранявший молчание, произнес ровным и спокойным голосом:

– Дела Дома Саркани с Храмом Упокоения никого не касаются. Мы отправимся верхом, как и собирались. Если еще раз заговорите об этом с кем-нибудь, рыцарь Мэлорик вырвет вам язык.

Мэлорик, на лице которого все это время блуждала легкая улыбка, улыбнулся широко и кивнул, будто бы добавляя к словам своего господина, что не просто вырвет Гору язык, но сделает это с радостью.

Помощники побледнели и испуганно переглянулись за спиной своего начальника. Сам же Гор почувствовал, что вдруг странным образом уменьшился в размере. Он втянул голову в плечи и, приложив руку к груди, попытался унять сердцебиение. Вскоре ему это удалось, не зря же именно Горац Гор был главной ведомства по делам Усопших и Скорбящих. Тогда он усилием воли заставил себя расправить плечи и вновь обратился к принцу.

– Ваше высочество, прошу вас, простите нас!

И все трое чиновников согнулись в поклоне. Не поднимая головы, Гор продолжил:

– Ваше высочество, прошу вас, позвольте моим помощникам покинуть нас. Мне надо сказать вам нечто, не предназначенное для лишних ушей.

– Пусть идут, – ответил вместо принца Мэлорик.

Помощников как ветром сдуло. Стоило им исчезнуть, Гор, тревожно хрустнув костями, рухнул на колени и коснулся лбом пола.

– Умоляю вас, багрянородный повелитель, позвольте говорить с вами откровенно, – произнес он.

– А что прежде вы водили меня за нос, достопочтенный глава Гор? – спросил принц Ре, и в его голосе не было ни тени насмешки, ни капли гнева.

– Нет, ваше высочество, я лишь умолчал об истинной причине нашего беспокойства. Мы в Нежборе никогда не говорим о таком вслух, однако же каждый здесь на острове понимает, о чем речь… Красная оспа, ваше высочество…

– Поднимитесь. Говорите прямо и просто, – приказал принц.

Глава ведомства встал и не без труда разогнул спину. Флейта в руках принца вновь крутилась волчком, а сам он внимательно смотрел на старика.

– Мы в Нежборе… да и вообще на Исле, – начал Гор и понял, что никогда в жизни ему еще не доводилось говорить о подобных вещах, и потому он не знал, с чего следует начать, – Вы же слышали, ваше высочество, о недуге, поражающем нас, островитян, о красной оспе… ее еще называют в народе змеиной…

– Да, – ответил принц, – Смертельная болезнь. Болеют только на Исле, взрослые старше двадцати лет. Выживают единицы. И все они по собственной воле становятся жрецами в Храме Упокоения.

– Это так, ваше высочество, – подтвердил Гор, с отвращением заметив в своем голосе подобострастные нотки, – все так и есть. Они становятся жрецами, да… Мы не знаем, почему приходит моровое поветрие, когда оно придет в следующий раз и кто из нас станет его жертвой. Кто неизбежно умрет, а кто продолжить жить…в Храме. Единственное, что мы знаем – определенно, есть связь между Храмом и мором. Потому мы боимся навлечь на себя неудовольствие Храма. Мы боимся его, ваше высочество… Наше ведомство не просто помогает паломникам с делами скорби, мы скрупулезно следим за соблюдением всех обычаев и всех правил, в надежде, что так убережем Ислу от очередного поветрия красной оспы.

– И что же удалось вам уберечь Ислу? – спросил принц Ре, – Разве моровое поветрие больше не приходит?

– Нет, ваше высочество, – ответил Гор поникшим голосом, – Шесть лет назад был большой мор, сотни погибли в ужасных муках. Девять новых жрецов отправились в Храм… Но люди верят! Если вы нарушите порядок… если оскорбите тем Храм, то люди будут винить нас… и вас…

– Да, но только, если в самом деле начнется мор, – сказал Мэлорик.

Он больше не улыбался, кубок исчез. Рыцарь стоял подле своего господина, широко расставив ноги с положив ладони на рукояти мечей.

Принц молчал, флейта в его руке замерла. Он смотрел на чиновника, почти не мигая, и Гору показалось, что под тяжестью этого взгляда его хребет размяк и согнулся.

– Есть ли другая дорога в Храм, кроме дороги Плача? – спросил принц.

– Нет, ваше высочество. Точнее, есть так называемая заброшенная тропа Праведников, что идет через болота, неподалеку от первой заставы. Она ведет до Храмовой горы. Но вы не сможете там проехать верхом… скорее всего нет.

Принц Ре опустил веки. Флейта покачивалась на раскрытой ладони. Гор осознал тщетность своих усилий. Ведь этот Саркани совсем молод, ему, кажется, едва исполнилось двадцать. Он не знает горя утраты, болезни, бедности, сиротства, боли. Разве сможет этот сверкающий от роскоши самодовольный лари понять, о чем толкует старик, бывший когда-то воспитанником речного клана?

Принц открыл глаза и холодно скользнул взглядом по лицу Гора.

– Я не изменю своего решения. Мы отправимся верхом завтра на рассвете. Со мной будет Мэлорик и несколько рыцарей. Никаких официальных церемоний, фанфар и лишнего внимания. Вот единственная милость, которую я могу оказать вам, – произнес принц и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Гор поклонился и вышел. В его глазах блестели слезы, но он и сам никак не мог понять, от чего плакал, то ли от нестерпимой боли в спине, то ли от постигшей его неудачи.

***

Маришка проснулась после полудня. Солнце во всю свою августовскую мощь било в окошко маленькой комнаты под самой крышей. Пекло стояло невыносимое, но проснулась девушка не от жары, а от крепкого запаха чеснока. Маришка открыла глаза и увидела подругу, сидящую на столе, свесив ноги. В одной руке та держала большой розовый кусок колбасы, очевидно чесночной, а в другой пучок зеленого лука. Вид у Юри был лихой.

– Юрик, что за вонища? – зевая, спросила Маришка и невольно засмеялась, глядя как подруга с отвращением нюхает колбасу, – Ты что это есть собираешься?

– Ага, только от жары аппетита нет, не могу себя заставить даже кусочек откусить…

– Боги мои, но зачем?

– Да тут такое дело… Помнишь, этого долговязого червяка Ян Яна, что таскается с моими братьями? Высокий такой, ну?

– Да вроде… а что с ним? Почему у него такое странное имя?

– Ну не знаю… Наверное потому, что его зовут Ян, и фамилия его тоже Ян. Да какая разница-то? Эта псина сутулая позорит меня, на всех углах рассказывает, что мы с ним поженимся, представь себе!

– А что братья?

– Так не им же он говорил! А всякой шелупони вроде сирот с пирса. Багош бы ему живо веслом по хребту дал, если б услышал такую ерунду.

– Так ты им расскажешь?

– Кому?

– Да братьям же!

– Зачем? – Юри искренне удивилась.

– Чтоб проучили, как ты говоришь его зовут…

– Бог речной, Мариш, ну это перебор, так-то… Я сама разберусь с этим треплом. И как только выдумал такое, а? Позорище! Вот только подготовится надо, чтобы беседа была приятнее, хе-хе!

Юри попыталась откусить от колбасы, но не смогла.

– Вот же ж, зараза!

Маришка села на кровати и потянулась. От вчерашней бледности не осталось и следа. Щеки порозовели, карие глаза сияли, только спутанные перепачканные волосы напоминали о ее вчерашних ночных похождениях.

– Юрик, дай гребень, – попросила Маришка, пытаясь пальцами распутать колтун.

– Нет у меня.

– А новости есть? О принце?

– Сейчас узнаю, – ответила Юри, перегнулась через подоконник и, вложив в рот два пальца, пронзительно свистнула, – Эй, Яшка, есть новости про принца?

Маришка тоже выглянула на улицу. Мальчишка с синим клановым платком на лбу сидел верхом на бочке и с важным видом курил глиняную трубку. Увидев девушку в окне, он восхищенно присвистнул.

– Эээ, малой, не наглей, – прикрикнула на него Юри, – Излагай, что слышал.

– Приветствую, уважаемые Три Ножа и подруга! – поздоровался Яшка. Маришка помахала ему рукой и улыбнулась.

– Имею сообщить следующее, – продолжил Яшка, напустив серьезности, – Известно, что принц Ре изволил откушать так много всего, что я даже не знаю и половины, что это значит. Помню: три ягненка, суп из черепахи, пироги с перепелами, телячью печень и свиной окорок, а также разные другие блюда. Все говорят, что столько съесть невозможно, но я бы с радостью попробовал. На завтрак ему тоже подали разные закуски, и он их все съел и не лопнул! А еще он не пил вина, не пил пива, и не пил сидра! А рыцарь все это пил, а потом спал прям на полу под дверью спальни нашего принца.

– Какие глупости, – прошептала Маришка, – Что он такое несет?

– Что ты такое несешь? – спросила Юри со смехом, – Какие-то глупости!

– За что купил, за то продал, – ответил Яшка и пустил в небо аккуратные колечки дыма.

– Еще что-нибудь знаешь?

– Табачком бы веселеньким разжиться, – протянул хитрый мальчишка, почесывая плечо.

– Не жирно ли, а? – Юри вспылила и хотела кинуть в Яшку чем-нибудь, но под рукой оказалась только чесночная колбаса, а ее было жалко.

– Нормально! – ответил Яшка, чуть помедлив, словно размышлял о чем-то, – Кое-что знаю, что того стоит.

– Если брешешь, ухо отрежу. Говори, давай! Табаку шепотку насыплю, так и быть.

– Хорошо, верю вам, Три Ножа, на слово, – сказал Яшка, – Знаю от того, кто сам слышал, так что слова верные. Слушайте, завтра еще до рассвета отбудет ваш принц прямо в Храм верхом на своей драгоценной лошадке. Так-то вот! А знаете господина Гора, такой важный старик, из Усопших и Скорбящих, да? Так вот принц ему перед отъездом язык собирается вырвать!

– Юри, Юри, спроси его откуда знает про завтрашнее утро, – взволновано прошептала Маришка.

– Откуда знаешь про утро?

– Не могу сказать, это тайна!

– Раз так, табака не дам, вдруг ты набрехал, рожа у тебя вон какая ушлая!

– Три Ножа, мамой клянусь, чистую правду говорю, – уверил мальчишка, приложив правую руку к сердцу.

– Бог речной, малой, ты ж сирота, какая мама? Совсем страх потерял?

– Раз сирота, что же у меня и мамы не было? – обижено протянул Яшка.

– Откуда я знаю? Может и не было. Говори, давай!

– Да этот жирный помощник господина Гора, что бегает к нам за табаком, писклявый как девчонка, он и рассказал… И это как будто бы большой секрет…

– Ладно, я никому не скажу! – пообещала Юри.

– Да сколько можно орать! – раздался возмущенный крик из окна первого этажа. Это была кухарка, что заправляла делами в таверне, – А ну, Яшка, проваливай, чтоб до вечера тебя не видела! Девочки, спускайтесь, скоро сударь Гарош вернется!

Подруги переглянулись и расхохотались.

– Юрик, мне надо срочно-срочно домой, – сказала Маришка, натягивая помятое платье, – Можно взять твою лодку?

– Не, нельзя… Я с тобой, не хочу встречаться с братьями, особенно с главным подлым предателем Гарошем.

– Вы опять поссорились?

– Мы и не мирились, так-то…

– Они не уступают? Даже Багош? Даже Дим? Никто из них не соглашается?

– Нет, – ответила Юри со вздохом, – Предатели все как один!

– Ладно. Тогда давай, пожалуйста, поплывем быстрее, у меня очень много дел, раз он завтра уже поедет.

– Ты опять про этого? Ну правда, Маришка, хватит, я тебя прошу!

– Отстань, не хочешь со мной, пешком дойду.

Маришка оставила попытки расчесать волосы и кое-как заплела их в две растрепанные косы. Надела туфли и решительно двинулась к двери. Юри сдалась:

– Ладно, Мариш, пошли вместе. Только надо бы еды взять на кухне, а то у тебя-то шаром покати, одни яблоки…

– Только колбасу эту оставь, она ужасная!

– Что правда, то правда, – согласилась Юри.

***

Поместье Дортомир сгорело дотла пять лет назад. От здания остался лишь фасад – черная от копоти стена с пустыми провалами окон. Крыша и перекрытия обрушились, образовав кучу мусора, покрытую мхом и поросшую сорными травами. Что не сделал огонь, довершило время. Уцелел лишь небольшой двухэтажный флигель, стоявший почти вплотную к лесу. До пожара здесь жили слуги, а сейчас первый этаж занимал отец Маришки Якуш Дортомир, а на втором обитала она сама с бесхвостой кошкой и старой канарейкой в клетке. Во флигеле было тесно. Повсюду без какого-либо порядка стояла спасенная из огня мебель со следами пламени на обивке, валялись картины в подпаленных рамах, старые попоны, треснутые вазы, покрытые копотью и плесенью портьеры. В углу громоздились сваленные горкой книги со слипшимися страницами, рядом несколько сабель со следами ржавчины, тут же медный таз для варенья, полный яблок с подгнивающими боками. Среди этого хаоса пролегала тропинка от двери до стоявшего напротив камина массивного дубового кресла, набитого рыжеватой паклей, торчащей во все стороны сквозь дыры в обивке. В нем днем и ночью сидел, уставившись в пустоту, Якуш Дортомир. Маришка говорила, что отец после пожара стал жить, как старый кот – большую часть времени спал или дремал в кресле, ел, что найдет, и иногда уходил бродить по округе кругами. Единственным, к чему он изредка проявлял интерес, был старый фамильный меч с широким массивным клинком, деревянной рукоятью и украшенными резьбой ножнами. С Маришкой отец почти не разговаривал. Даже находясь в одной комнате, оба старались не смотреть друг на друга. В те редкие моменты, когда Якуш все-таки замечал дочь, то принимался бранить и поучать ее до тех пор, пока крик не утопал в сухом кашле, и ему только и оставалось, что вращать красными от злобы глазами. Все претензии сводились к одному – дочка должна немедленно выйти замуж, хоть за первого встречного лавочника, конюха или дровосека, если у того хватит глупости на ней жениться.

Маришкина комната наверху была куда уютнее – ковер на полу, ситцевые занавески с цветочным орнаментом, широкая кровать и туалетный столик – наследство, оставшиеся от прежних жильцов – супружеской пары, служившей в Дортомире не одно десятилетие. После пожара слуги, получив расчет, отправились на ферму к сыну, доживать свой век вдали от обугленных развалин прежней жизни. Брат Маришки Петриш покинул поместье еще во время мора, унесшего жизнь их матери. Сразу после похорон он перебрался в Нежбор, а потом, когда опустили цепи на Реке и судоходство восстановилось, отправился на восток в портовый город Врат, прихватив шкатулку с украшениями хозяйки Дортомира. Через три месяца произошел пожар, а после пришло письмо от Петриша, в котором он сообщал, что женится, но просит сестру и отца не приезжать на свадьбу, так как «это будет весьма неудобно в сложившихся обстоятельствах». Маришка тогда сказала, что не больно и хотелось, и на свою свадьбу она его точно не позовет. Якуш скомкал письмо и молча бросил в камин.

Маришка часто и с удовольствием рассказывала о прекрасном поместье своего детства, но для Юри это всегда была лишь груда обгоревшего камня. Они с Маришкой стали подругами уже после пережитых несчастий – мора и пожара. Незадолго до того, отец Юри, корабельный мастер Ладо Бом, с дочкой и младшими сыновьями перебрался на ферму на противоположный от Дортомира берег Реки. И когда однажды увидел зарево, осветившее вечернее небо над лесом у поместья, не раздумывая, прыгнул в лодку и отправился на подмогу соседям. Юри последовала за ним. В те дни она всюду ходила за отцом по пятам, боясь, что, выпустив из виду хоть на мгновение, потеряет навсегда. Ладо Бом понимал, почему дочка так поступает, и позволил следовать за собой, куда бы ни шел. Так Маришка и Юри впервые встретились – среди искр, пепла, дыма и проклятий.

***

Вечером уже при свечах подруги вымыли волосы и заплели друг другу косы. Маришке каким-то чудом удалось расчесать огромный колтун у Юри на затылке. На радостях она подарила ей алую шелковую ленту. Потом они поболтали немного, лежа в кровати лицом к лицу. Разговор шел, конечно, о принце Ре. Юри решила принять неизбежное зло. B конце концов дурацкий, скучный, надоевший до оскомины принц совсем скоро отправится туда, откуда притащился, и все вернется на свои места. Она слушала нежный Mаришкин голос, рассуждавший о том, какой красивый все-таки принц Ре и как много у него достоинств, не считая баснословного богатства.

– Самое удивительное в твоем принце, – перебила ее Юри, – что он умудряется сохранять таким чистым свой наряд. Наверное, слуги его на руках носят, чтоб на землю не наступил в своих беленьких сапожках, и кормят с ложки, чтоб не заляпался.

Маришка пнула Юри ногой, но и от смеха не удержалась.

– Неужели он тебе совсем не нравится? – спросила она, заглядывая подруге в глаза, – Скажи по правде, а?

– Да как он может мне нравиться или нет? Я ведь его совсем не знаю. А с виду так индюк индюком. И, знаешь, что говорят про чересчур уж красивых мужчин? Они все дурачки, так-то!

– Сама ты дурачок! Принц Ре очень умен, это всем известно. А кто тебе нравится, скажи? Тот парень из речников, ради которого ты колбасу ела? Как его там…Динь-Динь?

– Фу, нет конечно, он ужасный болван. И вообще я все не пойму, отчего тебе так сдалась эта свадьба? Зачем вообще выходить замуж? Сидеть потом целыми днями друг на друга смотреть до самой смерти? Вот же скука!

Маришка закатила глаза:

– Какой же ты еще ребенок, Юрик! Или придуряешся? Ведь не может такого быть, чтобы тебе никто не нравился!

– Ой, отвяжись… никто мне не нравится, – ответила Юри и подумала: «Среди всех людей на свете мне нравишься только ты».

Где-то у Реки пели крохотные птички камышевки. Снизу сквозь деревянные перекрытия доносился раскатистый густой храп Якуша Дортомира. Пахло лесом и цветущими под окном розами, яблоками и гарью.

Маришка погладила Юри по щеке и сказала:

– Ох, надо бы срочно что-то придумать с твоими веснушками. Совсем ты стала ужасно-ужасно-ужасно конопатая… Ладно, давай спать, Юрик, завтра важный день, завтра все решится, – сказала и перевернулась на другой бок.

***

В то утро рассвет был розовый и нежный. На небе холодно мерцали четыре утренние звезды. Легкий туман струился по земле, трава утопала в обильной росе, обещающей жаркий день. Юри и Маришка вышли из флигеля, едва солнце приподнялось над соснами, и отправились в путь по вихляющей тропинке мимо мрачных развалин к фруктовому саду. Они миновали ворота – два покосившихся каменных столба, один из которых венчало воронье гнездо, и вышли к рядам старых развесистых яблонь. Деревья здесь жили дольше Якуша Дортомира, но все еще исправно плодоносили. Маришка рассказывала, что когда-то давно ее прадед, вернувшись из странствий по Карилару, привез саженцы удивительных яблонь и заложил в поместье сад. С годами он так разросся, что доходил от дома до глиняных берегов речки Чермянки, куда сейчас и направлялись подруги. После пожара сад пребывал в запустении. Глубокие трещины разрезали кору, ветки переплелись и нуждались в обрезке. Со всех сторон деревья душили наступающие из леса дикие травы. И все же яблони сверху до низу были усыпаны красными благоухающими плодами.

Маришка шла впереди, подобрав подол пышного, как облачко, платья, чтобы уберечь от росы. Выходя из дому, она надела стоптанные порыжевшие башмаки с длинными облезлыми носами. Юри следовала за ней, как верный паж, которому доверили нести сокровище – шелковые туфельки на каблучке, расшитые золотым бисером. План был такой – перебраться через Чермянку по старому мосту и выйди к дороге Плача неподалеку от дубовой рощи. Там Маришка собиралась натянуть роскошные новые туфли, взять в руки томик «Наставлений юношам и девам» Учителя Хо и, сидя в изящной позе, поджидать своего суженого. Юри попыталась усомниться в разумности этой затеи, но Маришка не собиралась спорить. Она сказала:

–Я точно знаю, что делаю. Все что мне надо, просто попасть ему на глаза сегодня до полудня!

«Что ж…» – подумала Юри – «Прекрасно-прекрасно, значит после полудня мы немного поплачем, а затем покончим со скучным принцем и наконец-то вернемся к действительно интересным делам». Всю дорогу она крутила головой по сторонам, прикидывая, насколько у сада плохи дела. По всему выходило, что не так уж и плохи. Яблони живы, плоды все так же красивы и ароматны. Значит, затея ее не безнадежная.

Дело в том, что из крупных, сладких и необыкновенно ароматных дортомирских яблок получалось великолепное вино. Этот солнечный напиток мало того, что был вкусным и хмельным, он обладал поистине чудесным свойством – сколько бы ни было выпито вечером, поутру никакого похмелья. Поговаривали, что именно это коварное яблочное вино сгубило Якуша Дортомира, который так любил выпить, что, случалось, опрокидывал в себя целый бочонок. А еще говорили, что после смерти жены он совсем оскотинился и пил беспробудно с утра до поздней ночи, порой засыпая, где придется. Юри не могла поверить в подобное, ведь она знала Якуша, как убежденного трезвенника, который однажды, учуяв от дочери запах сидра, с такой яростью оттаскал ее за косы, что вырвал огромный клок волос.

Впереди между деревьев блестела на солнце Чермянка – речка небольшая, но быстрая, с коварным каменистым руслом. У дортомирского сада оба берега были пологие, но ниже по течению поток разрезала череда крупных валунов и начинались крутые пороги. Правый берег устремлялся вверх, превращаясь в высокий скалистый обрыв, увенчанный соснами на верхушке. Девушки вышли к речке рядом с приземистым домиком, заросшим почти с головой диким бесполезным виноградом. Здесь в сезон урожая селились сборщики яблок. Рядом в траве валялась на боку тачка с одним колесом. Юри подумала, что надо бы ее на обратном пути затолкать под навес, а то сгниет ни за что. Маришка ушла вперед выше по течению и остановилась, жестом призывая подругу поторопиться. Но Юри не хотелось уходить. Она заглянула в маленькое запыленное окошко и тяжело вздохнула. Тут хранились подлинные сокровища: яблочный пресс, дробилка, бочки и бочонки, ряды пузатых и длинных бутылок, сетки и прочие инструменты, пропадающие без толку уже целых пять лет. Юри мечтала начать свое дело, чтобы не зависеть ни от отца, ни от милости братьев-предателей. Она страстно всем сердцем желала сама определять свою судьбу, а для этого требовались немалые средства. И вот прямо перед ней была такая возможность – производство чудесного дортомирского вина. Осталось лишь уговорить Маришку, которая пока что наотрез отказывалась даже выслушать до конца великолепный план. И придумать, как оставить в неведении Якуша – этого грозного в гневе поборника трезвости.