Шаурмен Битва за вкус. часть 1.

— Я ищу того, кому принадлежит этот датчик, — сказал он, показывая телефон. — Кто-то из ваших, кажется, неаккуратен с карманами.

— Ты сам неаккуратен, клоун, — ответил передний, здоровенный детина с голыми руками, покрытыми татуировками. — Ребята, примите гостя.

Двое двинулись вперед. Артем не стал ждать — он шагнул навстречу, тесак описал дугу. Первый удар пришелся по руке с арматурой — металл лязгнул о металл, экзоскелет выдержал, но арматура вылетела. Вторым движением Артем ткнул шестом в горло — тот отшатнулся, захрипел.

Но остальные не стояли. Они навалились со всех сторон. Артем вертелся волчком, тесак и шест работали в унисон — рубящие удары тесака, колющие — шестом. Один бандит упал с рассеченной бровью, второй схватился за разбитое колено, третий получил шестом в солнечное сплетение и сложился пополам.

Но их было слишком много. Удары сыпались со всех сторон, экзоскелеты гасили большую часть урона, а каждый ответный удар бандитов был страшен. Артем пропустил удар цепью по спине — позвоночник пронзила боль. Потом кастет пришелся по правой руке — тесак выпал, пальцы хрустнули.

— А-а-а! — заорал Артем, чувствуя, как ломаются фаланги. Рука повисла плетью.

Он попытался отбиваться левой, шестом, но его сбили с ног ударом в колено. Правое бедро пронзила острая боль — кто-то саданул туда арматурой, и нога перестала слушаться. Он упал на колени, пытаясь подняться, но бандиты налетели, скручивая руки за спиной.

— Держи его!

— Смотри, не упусти!

Кто-то схватил его за волосы, задрал голову. И в этот момент он увидел, как из тени выходит фигура. Квадратная, тяжелая, с лысой головой и руками-кувалдами. Лицо пересекал старый шрам — память о тесаке в ту ночь у бани.

Борис «Борщ». Живой. На свободе.

— Ну привет, поварское отродье, — голос у Борща был вязкий, спокойный, как патока. Он остановился в двух шагах, засунув руки в карманы длинного черного пальто. — Не забыл я тебя.

Артем, с трудом разлепляя губы, выплюнул кровь:

— Борщ… ты же был в тюрьме!

— За хорошее поведение вышел, — усмехнулся Борис. — А ты, смотрю, безобразничаешь. Моих братков обижаешь. — Он медленно обошел Артема, рассматривая его, как экспонат. — Ты мне, кажется, забыл, кто хозяин Васильевского острова? Я вернулся. И мы наконец наведем порядок.

— Не позволю, — прохрипел Артем, дергаясь в руках держащих.

— О, какой горячий парень, — Борщ наклонился, заглядывая в глаза. — Надо бы тебя остудить. Ребята, окуните его пару раз в водичку. Пусть остынет.

Его потащили волоком по бетонному полу. Артем пытался упираться здоровой ногой, но его держали крепко. Дверь в дальнем конце ангара открылась, и ударил холод — настоящий, январский. Снаружи была набережная, и внизу, метрах в трех, чернела полынья. Ледяная вода Малой Невы.

— Не надо… — начал Артем, но его не слушали.

Двое бандитов подхватили его под мышки, двое — за ноги, раскачали и бросили в воду.

Удар был таким, что мир перестал существовать. Холод сжал тело, как стальной обруч, вышиб воздух из легких. Артем ушел под воду с головой, и ледяная тьма сомкнулась над ним. Он барахтался, пытаясь выплыть, но сломанная рука не слушалась, а нога отказывалась работать. Его выдернули за волосы в тот момент, когда он уже начал задыхаться.

— Достаточно? — спросил Борщ сверху, с набережной. — Или добавить?

Артем не мог ответить — он кашлял, выплевывая ледяную воду.

— Добавить, — сказал Борщ.

Его снова окунули. На этот раз он успел набрать воздух, но холод был хуже огня. Казалось, кровь превращается в лед, глаза заливает темнота. Его держали под водой долго — очень долго. Секунды растянулись в вечность.

Вытащили, когда он уже перестал дергаться. Артем лежал на снегу, дрожа всем телом, не в силах пошевелиться. Зубы выбивали дробь, дыхание сбивалось.

Борщ опустился перед ним на корточки. В свете прожекторов его лицо казалось высеченным из камня.

— Слушай меня, повар. Я не убью тебя так просто. Это было бы слишком легко. Я сломаю тебя. Сначала отниму все, что у тебя есть. Ларек твой сожгу. Друзей твоих… — он усмехнулся, — ну, тех немногих, что у тебя остались, тоже заставлю страдать. Ты мне заплатишь за все, что причинил мне. А когда я наиграюсь с тобой, как кот с мышонком, вот тогда скормлю тебя своим псам.

Он выпрямился, поправил пальто.

— А пока загорай. Может, до утра не окочуришься — будет повод продолжить.

Борщ развернулся и пошел к машине. Бандиты потянулись за ним, оставив Артема одного на снегу, у самой кромки ледяной воды.

Он лежал, глядя в небо. Снежинки падали на лицо, таяли на губах, смешиваясь с кровью. Тело перестало дрожать — наступило странное, почти спокойное оцепенение. Он знал, что это значит: организм сдавался.

Перед глазами поплыли образы. Светлана — ее растерянное лицо у голой стены, где должна была быть дверь. Лиза— та девушка с веснушками, студентка Политеха, которая зажмурилась от удовольствия, откусывая его шаурму. Ольга из кофейни «Капля», с ее вечным вопросом «обычный?». Виктор — дядя Миша, который только что просил беречь себя. Гиви — сосед по ларьку, вечно ругающийся на холод.

Ты не справился! Ты их всех подвел, с этими мыслями Артем потерял сознание и провалился в бесконечную бездну. Лишь небольшие лучики света, как маленькие светлячки начали кружить в его сознании.

Глава 14 Душа

Сознание возвращалось медленно, как вода, сочащаяся сквозь треснувший лёд. Сначала пришёл звук — ровное пиканье кардиомонитора, приглушённые голоса за дверью, шарканье тапочек по линолеуму. Потом запах — стерильный, чуть сладковатый, с примесью хлорки и лекарств. И наконец — свет. Мягкий, утренний, он просачивался сквозь неплотно задёрнутую штору, ложась золотистыми полосами на больничное одеяло.

Артем открыл глаза. Потолок был белым, высоким, с трещинкой в углу. Он лежал на спине, тело было тяжёлым, будто налитым свинцом. Правая рука — в гипсовой лонгете, левая — перебинтована, в плече тупая боль. Ноги тоже не слушались, особенно правая, которую что-то сдавливало. Он попытался пошевелиться — и замер, когда рёбра отозвались резким уколом.

— Не дёргайся, — голос прозвучал тихо, но в нём слышалась знакомая нотка. Артем повернул голову.

Светлана сидела на стуле у кровати, подперев щёку кулаком. Под глазами залегли тени, лицо было бледным, но на губах блуждала слабая улыбка. На ней был тот же свитер, что и в тот день у сыроварни, только теперь он выглядел помятым, а волосы собраны в небрежный хвост.

— Наконец-то пришёл в себя, наш герой-одиночка, — сказала она, и в голосе её прозвучало что-то среднее между облегчением и укором. — Что же ты такой неосторожный?

Артем облизал пересохшие губы.

— Сколько…

— Вторые сутки, — Светлана подвинулась ближе. — Если бы не дядя Миша, ты бы замёрз насмерть.

— Дядя Миша? — Артем попытался приподняться на локте, но рука не удержала, и он снова упал на подушку.

— Лежи уже. Да, дядя Миша. Он ко мне приехал, сказал, что ты в беде. Мы на месте были через час. А ты там… — она запнулась, и Артем заметил, как дрогнули её губы. — Ты уже лежал без сознания. Побитый. Замерзший. Если бы не он…

Она не договорила, отвернулась к окну. Артем молчал, глядя в потолок. В памяти всплывали обрывки: ледяная вода, хруст пальцев, лицо Борща над ним.

— Я видел светлячков, — сказал он вдруг.

Светлана повернулась, нахмурилась.

— Ох, как тебе по башке настучали. Какие светлячки зимой? Успокойся. Тебя сильно поломали. Два ребра, четыре пальца, колотые раны в плече и бедре, переохлаждение. Врач сказал, ты чудом выжил.

Артем кивнул, потом, преодолевая боль, спросил:

— Ты… ты видела, кто это был?

Светлана помолчала, потом тихо сказала:

— Нет. Мы нашли тебя одного. А что, ты помнишь?

— Борщ вернулся.

Светлана побледнела. Она откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.

— Не может такого быть. Борис ещё два года должен отбывать заключение. Я уточню, но… это странно.

— И его братки, — продолжил Артем, чувствуя, как слова даются с трудом, — только у них были… кибернетические протезы. И костюмы какие-то. Они меня просто размазали.

Светлана смотрела на него, не веря. Потом медленно покачала головой:

— Откуда у братков Борща кибернетические протезы? Они же обычная шпана. С ножами и кастетами. Артем…

— Не знаю, — перебил он. — Но я видел их так же, как и тебя.

Светлана замолчала, обдумывая. На лице её проступило выражение, которое Артем уже видел — там, у голой стены, где должна была быть дверь в квартиру её бабушки.

— Мне это всё не нравится, — сказала она наконец. — Люди пропадают, и никто о них не помнит. Гопники в кибернетических костюмах. Глава банды, который выходит раньше срока и сразу начинает творить бесчинства. — Она встала, одёрнула свитер. — Надо во всём разобраться.

Артем попытался кивнуть, но шея слушалась плохо.

— Ты поправляйся, — Светлана взяла со столика свой рюкзак. — Я наведу справки. Позвоню в колонию, узнаю, как Борщ мог оказаться на свободе. И про эти протезы… есть у меня один знакомый, который в таких вещах разбирается.

— Будь осторожна, — сказал Артем.

— Это ты будь осторожен, — она уже была у двери, но обернулась. — Герой.

Дверь закрылась, и Артем остался один. Лекарства понемногу отпускали, боль возвращалась, пульсируя в пальцах, плече, рёбрах. Он закрыл глаза, пытаясь дышать ровно, чтобы не тревожить сломанные кости.

Не знал, сколько прошло времени — минута или полчаса, — когда дверь палаты бесшумно приоткрылась и в щель просунулась светлая голова.

— Дяденька? — голосок был тонкий, детский. — Вы живой?

Артем приоткрыл глаза. В палату, озираясь, вошла девочка лет семи-восьми. Короткая стрижка, большие серые глаза, на щеке — пластырь. На ней была розовая пижама с единорогами и разноцветные носки, слишком большие, сползающие с ног. Артем узнал её. Это была Лена — дочка дяди Миши. Он видел её однажды, когда заезжал к таксисту домой за каким-то инструментом.

— Лена? — голос его прозвучал хрипло. — Ты что здесь делаешь?

— Я тут лежу, — девочка подошла ближе, встала на цыпочки, рассматривая бинты и гипс. — У меня ангина. А вы чего такой весь перебинтованный? Недовольный гость побил? Вы невкусно что-то приготовили?

Артем невольно усмехнулся, хотя рёбра тут же напомнили о себе.

— Нет. Неудачно на лыжах покатался. С горы упал.

— А-а-а, — протянула Лена с пониманием, которого в её возрасте быть не должно. — Папа тоже так говорил, когда в подворотне побили. А на самом деле его дядьки с битами поджидали.

Артем промолчал.

Девочка покопалась в кармане пижамных штанов и извлекла на свет конфету. Фантик был ярко-жёлтый, на нём нарисован светлячок с зелёным хвостиком.

— На, скушайте, — она протянула конфету Артему. — Светлячок. Она даёт сил. Мне мама всегда говорит: съешь «Светлячка» — и всё наладится.

— Спасибо, — Артем взял конфету здоровой рукой.

— Вы поправляйтесь, — сказала Лена серьёзно. — Этому городу нужны защитники. И смелые люди. Такие, как во время блокады. Чтобы тьме противостоять.

Артем поднял бровь.

— Кто тебе такие слова сказал?

— Бабушка, — Лена пожала плечами. — Она говорит, если все будут сидеть и бояться, то город пропадёт. А город наш — живой. Он только ждёт, когда его защитят. Ну, я побежала, а то медсёстры ругаются.

Она выскользнула за дверь так же бесшумно, как и вошла.

Артем посмотрел на конфету, потом на закрытую дверь. Положил «Светлячка» на тумбочку, рядом с графином воды. Какая-то странная девочка. И слова какие-то странные, совсем не детские.

Он закрыл глаза, но уснуть не успел — через сорок минут дверь открылась снова.

— Артём? — Ольга из «Капли» стояла на пороге, держа в одной руке огромный букет хризантем, в другой — пакет, от которого вкусно пахло выпечкой. — Что с тобой произошло?

— Ольга? — Артем попытался улыбнуться. — Ты откуда?

— Светлана позвонила, сказала, ты в больнице. — Ольга поставила цветы на подоконник, пакет — на стул. — Говорит, машина сбила. Это правда?

— Да, — Артем отвел взгляд. — Какой-то самосвал.

— Ужас! — Ольга присела на край стула, лицо её было встревоженным. — Надо срочно писать заявление. Ты запомнил номера? Водителя? Особые приметы? Где это произошло?

— Было темно, — Артем чувствовал, как ложь тяжелеет на языке. — Меня сбили сзади. Я практически ничего не помню.

— Артём, но так нельзя оставлять! — Ольга всплеснула руками. — Ты чудом остался жив! Надо, чтобы полиция…

Она не договорила — в дверь постучали, и в палату вошли двое.

Первый был высоким, поджарым, в старом, но безупречно чистом плаще. Седая щётка волос, пронзительные голубые глаза, нос с горбинкой. На плече — потёртый кожаный планшет. В руках — дымящаяся трубка с дешёвым табаком.

Вторая — женщина лет сорока с небольшим, строгая, в безупречном брючном костюме. Никакого макияжа, только часы-хронограф на тонком запястье. Взгляд цепкий, оценивающий.

— Ольга? — спросил мужчина, оглядев посетительницу. — Вы родственница?

— Нет, я… подруга.

— Тогда, пожалуйста, подождите в коридоре. Нам нужно поговорить с Артёмом.

Ольга бросила тревожный взгляд на Артема, но спорить не стала. Взяла пакет, сказала: «Я потом зайду» — и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Мужчина присел на стул, который освободила Ольга, женщина осталась стоять у окна, сложив руки на груди. На несколько секунд в палате повисла тишина, нарушаемая только пиканьем кардиомонитора.

— Ну что, Шаурмен, — сказал мужчина, выпуская клуб дыма в потолок. — Давно не виделись.

Артем внутренне подобрался. Голос был спокойный, даже будничный, но от него по спине побежали мурашки.

— Капитан Дедов, — узнал он.

— Он самый. Егор Егорович, если по-простому. А это — старший лейтенант Сорокина. Она у нас по особым поручениям.

Женщина кивнула, не улыбнувшись.

— Что-то тебя сильно помяли, — Дедов оглядел бинты и гипс. — Рассказывай, что произошло.

Артем знал, что с этим человеком лучше не врать. Капитан Дедов был старой закалки, такие видели в своё время и не такое. И если он здесь, значит, информация уже дошла до нужных ушей.

— Борщ вернулся, — сказал Артем прямо.

Дедов поднял бровь. Сорокина достала блокнот, начала записывать.

— Борис «Борщ» Ковалёв? — уточнила она.

— Да. И его братки. Только они изменились. У них были экзоскелеты, кибернетические протезы. Руки, ноги — всё усилено. Я с таким раньше не сталкивался.

Дедов медленно затянулся, выпустил дым.

— Опять этот Борщ, — сказал он задумчиво. — Как десять лет назад, всё никак не угомонится. Надо проверить, где он сейчас.

— Уже проверила, — Сорокина подняла глаза от блокнота. — По официальным данным, Ковалёв Борис Сергеевич отбывает наказание в ИК-5, срок до конца следующего года. Условно-досрочное не предоставлялось, побегов не зафиксировано.

Артем нахмурился.

— Я видел его своими глазами. Он говорил со мной. Приказывал окунуть меня в воду.

— Верим, — Дедов поднял руку. — Только это значит, что либо у нас в документах ошибка, либо… — он посмотрел на Сорокину, — либо кто-то очень влиятельный помог ему выйти раньше.

— Или подменили, — тихо сказала Сорокина.

Дедов бросил на неё быстрый взгляд, но комментировать не стал.

— Про кибернетику, — продолжил он, — мы слышали. На черном рынке появились новые игрушки. Кто производит, откуда берутся — пока глухо. Нет ни исполнителей, ни производств, ни зацепок. Но то, что они есть, мы уже знаем. Ты не первый, кто с ними столкнулся.

— Ещё кое-что, — Артем помолчал, собираясь с силами. — Вы про сыроварню слышали? На Малом проспекте. Исчезла владелица, исчезло само помещение. Соседи ничего не помнят. Как будто её никогда не было.

Дедов и Сорокина переглянулись. На этот раз в их взглядах Артем прочитал не удивление — тревогу. Настоящую, неподдельную.

— Только не это, — тихо сказал Дедов, и трубка в его руке дрогнула.

— Что «это»? — спросил Артем.

Сорокина медленно закрыла блокнот.

— Артём, — голос её был ровным, но в нём проступила какая-то новая, жёсткая нота, — нечто подобное уже происходило. Десять лет назад. Как раз тогда, когда ты появился. Тогда опасность удалось сдержать. Или мы так думали.

— Возможно, все эти годы зло только набиралось сил, — добавил Дедов. — Ждало своего часа.

— Что за зло? — Артем приподнялся, забыв о боли. — О чём вы говорите?

Дедов помолчал, потом встал, прошёлся по палате. У окна остановился, глядя на серое небо.

— Мы сами не знаем, — сказал он наконец. — Не знаем, что это. Но есть один человек, который… скажем так, держит руку на пульсе. Полковник Лавров. Виктор Сергеевич. В отставке, но у нас консультантом числится. Он знает больше, чем мы все вместе взятые. У него архивы, связи, память. Он нас предупреждал, что зло может вернуться.

— Вы с ним уже встречались, — добавила Сорокина. — Несколько лет назад. Он тогда заходил к тебе в ларек.

Артем наморщил лоб. Смутно, очень смутно, он помнил пожилого мужчину в дорогом костюме, который заказывал двойную шаурму без лука и говорил странные вещи о том, что «городу нужен баланс».

— Он знает, что было десять лет назад? — спросил Артем.

— Знает, — кивнул Дедов. — И если захочет, расскажет. Но это не точно. Он человек… осторожный.

— А пока, — Сорокина подошла к кровати, — поправляйся. И как только выпишут — зайди к нам в отдел. На Литейный, дом 4. Спросишь Дедова. Нам нужно серьёзно поговорить.

— О чём?

— О том, что происходит в городе, — сказал Дедов, задвигая трубку во внутренний карман. — О пропавших людях. О кибернетике. О Борще. И о том, кто стоит за всем этим.

Они уже были у двери, когда Артем окликнул их:

— А Полковник… он что, тоже считает, что всё это связано?

Дедов обернулся. Глаза его были усталыми, как у человека, который слишком долго смотрит в темноту и уже не надеется увидеть в ней свет.

— Он боится, что это только начало.

Дверь закрылась. Артем остался один.

Через минуту в палату вернулась Ольга с пакетом.

— Ну что? — спросила она, ставя пакет на тумбочку. — Они сказали, кто тебя сбил?

— Я дал им описание, — Артем старался говорить спокойно. — Сказали, что займутся.

— Слава богу, — Ольга выдохнула. — А то я уж думала… Ладно, не будем о плохом. Ты есть хочешь? Я принесла.

Пакет оказался полон. Артем увидел знакомую упаковку — пышки от Пузакова, румяные, посыпанные сахарной пудрой. Рядом — пластиковый контейнер, в котором угадывались хинкали, и ещё один — с хачапури. От всего этого вкусно пахло, и Артем вдруг осознал, что голоден так, будто не ел несколько дней.

— Ольга, ты волшебница, — сказал он, принимаясь за пышку.

— Это не я, это Гиви. Я зашла к нему, сказала, что ты в больнице, он сразу собрал. Сказал: «Передай Артёму, пусть ест, сил набирается. Без него мой ларек пустой стоит».

Артем усмехнулся. Пышка была мягкой, тёплой, таяла во рту. Хинкали — сочными, с чёрным перцем и кинзой. Хачапури — тягучим, сырным. Он ел и чувствовал, как с каждым куском в тело возвращается тепло, уходит слабость, уходит боль.

Ольга сидела рядом, молчала, смотрела, как он ест. Потом вдруг сказала:

— Ты знаешь, я вчера смотрела новости по телевизору. Говорят, в городе опять странное творится. Люди пропадают. Какие-то банды с непонятным оружием. А полиция только разводит руками. И мне почему-то подумалось… — она замолчала, отвела взгляд.

— Что подумалось?

— Что хорошо, что есть такие, как ты.

Артем перестал жевать.

— Такие, как я?

— Ну, которые… не проходят мимо. Которые защищают. — Ольга пожала плечами, будто смутившись собственных слов. — Ладно, я пойду. Завтра загляну. Вызовут врача — скажи, что нормально себя чувствуешь.

Она ушла, а Артем доел хинкали, вытер руки о салфетку и откинулся на подушку. Спать не хотелось. Внутри, вопреки сломанным рёбрам и загипсованной руке, поднималось какое-то странное, давно забытое чувство. Будто он мог всё. Будто сил было больше, чем нужно.

Он посмотрел на тумбочку. Там лежала конфета «Светлячок», которую принесла Лена.

— Глупости, — сказал он вслух, но конфету взял.

Фантик хрустнул, разворачиваясь. Конфета оказалась ириской, тягучей, сладкой, с привкусом мёда и ванили. Артем съел её, запил водой из графина.

Полежал немного, прислушиваясь к себе.

Ничего. Обычное больничное затишье.

Он закрыл глаза и, сам не заметил как, провалился в сон.

---

Сон был странный.

Он снова видел себя — той ночью, у ангара. Лежал на снегу, избитый, замерзающий. Над головой кружились снежинки, где-то далеко выла сирена. Тело не слушалось, сознание угасало.

И тогда перед глазами начали проплывать образы. Светлана у голой стены. Алина с её веснушками и зажмуренными от удовольствия глазами. Ольга с вечным «обычный?». Дядя Миша, ругающийся на пробки. Гиви, заворачивающий хинкали в бумагу. Лена в розовой пижаме с единорогами.

Они проплывали перед ним, живые, настоящие, и Артем вдруг подумал, что не сделал для них ничего. Не достроил, не дописал, не договорил.

«Я ещё не закончил», — подумал он. — «Я не могу умереть здесь, в снегу, как собака».

Он потянулся к шесту-вертелу, который валялся в двух метрах. Левая рука — единственная, которая ещё слушалась, — скользила по снегу, замерзая, теряя чувствительность. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Пальцы коснулись холодного металла — и в тот же миг шест полыхнул ярким голубым светом. Тепло разлилось по руке, по плечу, спустилось к груди. Артем почувствовал, как внутри, глубоко под сердцем, загорается маленький огонёк.

«Я ещё не закончил», — сказал он себе, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Шест вибрировал, пульсируя в такт биению его сердца. Свет становился ярче, разгоняя тьму вокруг. Артем почувствовал, как отступает холод, как к сломанным пальцам возвращается чувство — сначала боль, потом движение. Сломанные фаланги хрустнули, вставая на место. Он закусил губу до крови, чтобы не закричать.

Нога. Он пошевелил бедром — острая боль пронзила тело, но кость, кажется, была цела. Просто ушиб. Сильный, но не перелом.

«Вставай», — сказал он себе. — «Вставай, Артем».

Он поднялся на четвереньки, потом на колено. Голова кружилась, снег перед глазами плыл. Но шест горел, и тепло не отпускало. Он встал. Пошатнулся, удержался.

Вдалеке завыла сирена. Кто-то вызвал — может, дядя Миша, может, случайный прохожий.

Артем посмотрел вслед уехавшим машинам Борща. Потом на свои руки — на тесак, валявшийся на снегу, на шест, пульсирующий светом.

«Ещё не вечер, Борис», — сказал он в темноту. — «Ещё не вечер».

Он поднял тесак, сунул за пояс, опёрся на шест, как на посох, и, хромая, двинулся прочь от ангара. Снег засыпал следы, но в груди горел огонь, который не мог погасить даже ледяной ветер с Невы.

---

Артем проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо.

— Артём, ты меня слышишь?

Он открыл глаза. Над ним стояла медсестра, держа в руке градусник. За окном уже было светло — утро.

— Температура нормальная, — сказала медсестра, глядя на градусник. — Как себя чувствуете?

Артем прислушался к себе. Тело было лёгким, будто он не лежал в больнице со сломанными рёбрами, а выспался в собственной постели. Правая рука — та, что была в гипсе, — не болела. Он осторожно пошевелил пальцами. Они слушались.

— Хорошо, — сказал он. — Отлично.

Медсестра ушла, а Артем, не дожидаясь врача, сел на кровати. Рёбра отозвались тупой ноющей болью, но не той, острой, которая была вчера. Он спустил ноги с кровати, встал. Нога держала. Плечо — тоже.