Вероятность – ноль

Мы с Райном переглянулись, но продолжили читать.

“Неделя вторая.

Всё ещё сопротивляется тестам. Отторгает правила с незначительно меньшим энтузиазмом.Требуется допроверка.

Ощущения от моего коллеги блокируются безапелляционно, нужно испытать другое правило. К физической боли постепенно привыкает, однако, восстановление затягивается. Необходим лекарь”Кажется, у меня остановилось дыхание, пока глаза скользили по строкам, написанным Николасом.

“Неделя третья.

Я вынужден уехать на две недели к Совету на доклад. Тесты приостановлены, но раз в несколько дней коллеги будут пытаться пробиваться через правило этого мальца. Жду, когда наконец вернусь и продолжу. Надеюсь, его не разбалуют. Иначе, вся проделанная работа будет бесполезна”

“Разбалуют” – это слово врезалось мне в сознание. Николас говорил об отдыхе малыша между пытками. Он совершенно бесчеловечен.

“Неделя четвертая-пятая.

Судя по письмам от коллег, пока я на долгосрочном докладе у Совета, они смогли достигнуть успеха хотя бы в одном: все правила отторгаются одинаково. При применении правил Тестируемый испытывает физический дискомфорт, при более интенсивном применении – боль. Правила окружающих в присутствии юноши неизменны и не колеблются. Интересно. Может, он что-то вроде щита? Звучит логично, за единственным исключением: почему он не блокирует боль?”

Значит ли это, что и я могу блокировать все правила, применяемые на мне? По крайней мере, я, как и мальчик, чувствую их. А еще я чувствовала как с каждой строчкой мне становилось хуже.

“Неделя шестая.

Прошло два месяца. За это время мы выяснили:

- заставить мальца правилами говорить что-то – бесполезно

- правило памяти – блокируется, в связи с чем невозможно изучить его прошлое

- каждое правило вызывает разные физические отклики – очевидно, каждое из девяти правил воспринимается индивидуально. Как именно - неизвестно

- правило имени заблокировано.

Да, спустя шесть недель я сдался. Знаю, слабак. Но, он изрядно довел меня своим упрямством. Стоило попытаться.

В данный момент план изменен: воздействия любого характера – усиливаются; записи возобновятся с получением результата. Не вижу смысла более фиксировать свои провалы”

– Чудовище, – я прошептала это будто смотрела на истязания бедного мальчика через стекло лаборатории. Слеза скатилась по щеке и капнула прямо на руку.

– Я не уверен, но, на сколько слышал, Николас жив и работает при Совете, – горько сообщил Райн.

“Неделя двадцатая.

Сегодня привел сына в лабораторию. Кажется, это было лучшим решением за последние несколько месяцев. Т№2 увидел моего мальчугана и на мою удачу подумал, что это еще один Тестируемый. Согласился сразу же на разговор. Я был безмерно счастлив, хоть и пришлось пристегнуть сына на соседний стул для профилактики. Хорошо, что он еще не говорит, не смотря на свой возраст, и не крикнет “папаша” ненароком.

Что удалось выяснить:

Паренек из окружных земель, воспитывался теткой, та вела разгульный образ жизни оттого он и шлялся где попало. Родители скатились к свиньям, опустошив запасы алкоголя всего округа. Нам на руку. Братьев, сестер нет, если не соврал. Никого с таким же отклонением не встречал, даже среди родни. Опять же, если не соврал. Как правилом пользоваться – не знает, откуда взялось – не знает, таков с рождения. Выплески происходят машинально, наряду с эмоциональными потрясениями, во вне правило применять не умеет. Согласился идти на компромиссы, просил отпустить моего сынка, глупец. Завтра будем обсуждать начало сотрудничества на новом уровне. Разрешил сыну с ним попрощаться”

Я будто уже знала, что будет на следующей странице. Руки не поддавались и только спустя несколько мгновений, собравшись с силами, перевернула последнюю страницу.

“Неделя двадцатая.

Похоже, мой кретин сын подсобил своему дружку Т№2. А я сглупил от радости и не заметил. Идиот. Тестируемый скончался ночью. Эксперимент окончен, поиск новых экземпляров возобновлен”

Губы затряслись вместе с дрожащим подбородком. Журнал закончился. Остались лишь вырванные из другого дневника записи. Он не вынес.

– Я не знал, как именно проводились эти…, – Райн сочувствующе провел по моей руке. Упала еще одна слеза. Я вытерла подбородок от соленых дорожек, что обжигали кожу и решила дочитать про “Т№ 4,5,6 и 11”. Должна. Во что бы то ни стало.

Листы с небрежно оборванными краями лежали стопкой. Их было всего три.

“Т№4. Итоговая заметка:

- возраст: 15, пол: женский, наличие отклонений у родственников: не обнаружено, заболевания: дыхательных путей, возможно, сердечного ритма

- не вынослива

- попала в лабораторию в болезненном состоянии, лечение до конца экспериментов не помогло

- тестирование длилось 21 день. 22 стал омрачен преждевременной кончиной

- блокирует правила; выводит из строя некоторые чужие правила: эмоции, ложь, имя; нестабильная психика”

Молча дочитав я сразу же взяла следующий лист.

“Т№5. Итоговая заметка:

- возраст: 10, пол: мужской, наличие отклонений у родственников: не обнаружено, заболевания: сердечного ритма, мозга (галлюцинации)

- не вынослив; психика в пределах адекватного за исключением галлюцинаций

- тестирование длилось 44 дня, преждевременная кончина: срыв эксперимента принятием большого количества лекарственных препаратов, назначенных Т№4.

- непроизвольно блокирует правила, не контролирует вывод из строя чужих правил”

Следующая страница вызывала во мне странные ощущения. Я уже знала, что это сестра Элизабет. Надежда мелькала где-то в глубине души. Отрывки из другого журнала сделаны не Николасом. Может, она все еще жива?

“Т№11. Итоговая заметка (не завершено):

- возраст: 22, пол: женский, наличие отклонений у родственников: не обнаружено, заболевания: здорова

- истеричное поведение, плохо справляется со стрессом. Физическое воздействие применяется регулярно, но результатов не дает

- тестирование длилось 97 дней

- намеренно блокирует правила, не поддается допросу, также намеренно выводит чужие правила из строя. Говорит невнятными фразами. Сделала что-то с одним из лаборантов, принято решение не оставлять более никого тет-а-тет с Т№11. Активно влияет на психику.

Сбежала”

В груди что-то екнуло. Я метнула взгляд на Райна. Он сидел как и я удивленный. Выхватил записи, перечитал.

– Как… как давно это было? Ты знаешь? – ощущение того, что мы еще можем помочь Элизабет вызывало во мне странные чувства, но я хотела, чтобы ее сестра была жива.

– Нет, – он опечаленно запрокинул голову, – и узнать не смогу. Они не ставят дат в таких журналах.

– Но мы можем выйти на Николаса? Он наверняка должен знать, ведь так? – я подскочила с кровати, прокручивая варианты.

– Если Николас и жив, он ничего тебе не расскажет. Но мы можем найти его сынка и попробовать надавить, – в его глазах уже разгорелся карающий огонь и я готова была подлить масла. Гребанный Николас Пард. Он поплатится за каждую смерть.

– Ты знаешь где нам искать?

– Нет, но это поправимо, – теперь он взглянул на меня и пламя во взгляде сменилось серыми тучами. – Ты должна меньше рисковать собой, иначе такие как Пард или даже он сам доберутся до тебя, – Райн подошел ко мне и погладил по волосам.

– Этого не случится, – я обхватила его руку.

– Не будь такой наивной, – шепотом сказал он, – их больше, чем ты думаешь. И они не как придурок Макс, который не подружился с головой и провалил задание, – сейчас в его словах я ощущала лишь предостережение, заботу, но никак не упрек. Однако по сердцу снова резануло острым.

– Райн, у нас нет другого выбора, только рисковать, – я постаралась улыбнуться.

– Очень хочу тебе верить, – опустил руку. Внутри ощущалась какая-то сквозящая дыра. Нет, моя жизнь не закончилась там в сарае и не закончится в лаборатории. Вершители судеб наверняка знают, что делают, раз предприняли аж одиннадцать попыток до того, как пришла я.

Мы долго молчали. Райн вернулся на кровать и почти не моргая перечитывал записи. А я размышляла над своими приоритетами, пытаясь навести хоть какой-то порядок в голове, выстроить систему. Однозначно, самая большая проблема сейчас это Макс. И не только из-за Эммы. Меня бросало в дрожь от того, что он может сделать с ней, но еще больше я боялась, что он снова доберется до меня, желая закончить начатое. А еще Ларс и Эдгар. Маме наверняка можно верить, она никогда не дала бы меня в обиду. Но… сколько их? Сколько вообще людей знает обо мне? Кому я могу верить, а кому нет, без подсказок мамы и Райна?

– Завтра Ларс начнет проводить со мной дополнительные занятия, – вспомнив о Ларсе я вспомнила и о том, что Райн до сих пор не в курсе.

– Я провожу. Во сколько? – посмотрел на меня прищурившись.

– Не стоит. Кира пойдет со мной, а сейчас мне нужно вернуться в комнату. Дай знать, как получишь информацию о Максе, – я накинула сумку на плечо и пошла к выходу. Райн быстро встал и преградил мне путь, захлопнув дверь, прямо перед лицом. Я развернулась.

– То есть мы только что говорили о безопасности, а ты сообщаешь мне, что идешь к Ларсу с Кирой. Не со мной, – в его голосе снова появился намек на грубость и раздражение.

– Да, – слова вышли тише, чем я планировала. Райн провел рукой по своим волосам и шумно выдохнул.

– Ответь честно, ты все-таки жалеешь о том, что случилось утром?

Я было открыла рот, чтобы возмутиться, но он закатил глаза и отошел.

– Райн, я разве намекнула на это хоть раз?

– Не важно, иди.

В растерянных чувствах я распахнула дверь и вышла. Ненадолго же хватило его “ничего страшного, разберешься в своих чувствах позже”. Как вообще связано утро и то, что я иду с Кирой? Утопая в мыслях, я шла так быстро, что не заметила, как оказалась возле нашей с девочками комнаты. Я не решалась войти, переживая, в каком состоянии может быть Эмма или Кира, ушедшие с занятия. Если кто-то из них вообще был в комнате. Наконец, я открыла дверь и голова едва не закружилась от состояния помещения: вещи разбросаны повсюду, кровать Эммы отодвинута к середине комнаты, ящики тумбы вывернуты наизнанку. Кира сидела в углу и тихо плакала.