Хроника Антирусского века. Т.6. Закат Союза нерушимого

Визитной карточкой ленинградского телевидения в те же годы стала публицистическая телепрограмма «Пятое колесо». Она выходила дважды в неделю и длилась свыше трех часов, включавших авторские блоки о политике, культуре и истории. «Пятое колесо» считалось любимой программой интеллигенции, а в Ленинграде его зрителями по данным соцопросов была примерно половина населения. Кроме политики значимая часть эфира отводилась литературно-художественному вещанию, благодаря которому зрители узнавали ранее запрещенные произведения. Главным редактором «Пятого колеса» была Белла Куркова, ее заместителем – Виктор Правдюк.

Провозглашенная Горбачевым вслед за «перестройкой» «гласность», дававшая возможность для публикации многих запретных материалов и обсуждения запретных же тем, быстро обрела, однако, преимущественно антирусский вектор. Это было отчасти обусловлено традиционной слабостью русских СМИ (что можно наблюдать на примере и последних лет царской власти, и русского зарубежья), и негативными процессами, нараставшими в русском подсоветском сообществе с 70-х годов. Вот, что пишет об оных Л.И. Бородин: ««Разделившееся в себе царство падет». К середине 70-х немногочисленный «клан» русистов не просто разделился в себе, он рассыпался по «двойкам» и «тройкам» взаимообщавшихся…

…духовная травма, нанесенная обществу хилиастической утопией… …продолжала смердить. Вот объявилась в Москве известная «Велесова книга», и заплясали вокруг нее неоязычники, объявляя христианство еврейской диверсией против великого многотысячелетнего Русского государства, следы которого будто бы старательно уничтожались христианами- диверсантами от иудаизма. И бдительные «органы» тотчас же включились в игру, направляя и без того весьма хиленький гражданский энтузиазм русской интеллигенции в еврейскую сторону, выставив и на этой стороне достаточную стеночку, чтоб страсти не накалялись до стадии плавления.

Между прочим, и сегодня относительное общественное равновесие обеспечивается в значительной степени тем же самым проверенным приемчиком: какая-нибудь Алла Гербер пророчит нам фашизм, а с другой стороны – вопль о всеобщем еврейском засилии, при котором никакое «русское дело» принципиально невозможно. На антиеврейской литературе сегодня можно выстроить хороший бизнес, но вовсе не потому, что антиеврейские настроения созрели до социального их выражения. Отнюдь! Для некоторой части русского общества антиеврейство-антижидовство нынче превращается в ту самую гражданскую самодостаточность, роль каковой в 70-х выполняли песенки В.Высоцкого или Б.Окуджавы, чтение «Мастера и Маргариты» или стихов Б.Пастернака. Послушали, почитали – приобщились, а лбом против стенки – это для дураков и шизофреников…

…Что лично до меня, то после разгрома журнала «Вече» я еще отчаянно цеплялся за идею необходимости неофициального русского печатного издания как своеобразного центра уже не собирания, но хотя бы сбережения того уровня русского общения, что наметилось в годы издавания «Веча». С помощью доброхотов подготовленные как бы в продолжение «Веча» три номера «Московского журнала» не имели ни малейшего эффекта. Распадались контакты и связи.

Еще продолжал писать трактаты-импровизации Геннадий Шиманов, уверовавший в скорейшее и неизбежное совокупление православия и коммунизма; дерзил апокрифическими биографиями «верных ленинцев» А.Иванов-Скуратов; А.Огородников пытался сколотить «молодняк» на христианско-патриотических позициях.

Но где ж им было соперничать с прекрасно изданными за рубежом сочинениями Г.Померанца, А.Меня, А.Зиновьева, Краснова-Левитина. Еврейские интеллектуалы, «под давлением властей» отбывшие в палестины, что ни месяц, пополняли «тамиздат» своими «свободными от цензуры» толкованиями-толковищами российской истории вообще и вероятными вариантами ее прекращения в частности».

Невозможность соперничать обернулась тотальной русофобией перестроечных СМИ. В 1990 г. против нее выступил И.Р. Шафаревич и другие русские патриоты, выпустившие «Письмо 74-х», в котором говорилось:

«Под знаменами объявленной «демократизации», строительства «правового государства», под лозунгами борьбы с «фашизмом и расизмом» в нашей стране разнуздались силы общественной дестабилизации, на передний край идеологической перестройки выдвинулись преемники откровенного расизма. Их прибежище – многомиллионные по тиражам центральные периодические издания, теле- и радиоканалы, вещающие на всю страну…

Русофобия в средствах массовой информации ССР сегодня догнала и перегнала зарубежную, заокеанскую антирусскую пропаганду… …Русский человек сплошь и рядом нарекается «великодержавным шовинистом», угрожающим другим нациям и народам. Для этого лживо, глумливо переписывается история России, так, что защита Отечества, святая героика русского патриотического чувства трактуется как «генетическая» агрессивность, самодовлеющий милитаризм… …«Прогрессивная» пресса, в том числе и органы ЦК КПСС, насаждает кощунственное понятие «русского фашизма»…»

Как водится, наиболее активно в перестроечный процесс включилась интеллигенция, значительная часть которой восприняла дарованные вольности, как своего рода праздник непослушания, а заодно и возможность свести мелкие счеты. Это особенно проявилось в кинематографе. На V съезде кинематографистов 1986 г. секция кинорежиссеров не избрала делегатами главу СК Л. Кулиджанова, С. Ростоцкого и С. Бондарчука. Классики отечественного кинематографа были отправлены в отставку и подверглись шельмованию ощутивших «вкус свободы» коллег. Главой СК СССР был избран Э. Климов, звучали утверждения, что в период «застоя» не было снято практически ничего путного, и, разумеется, уверения, что теперь-то свободный отечественный кинематограф покажет, как надо делать настоящее кино. В итоге зрителю показали «обнаженную натуру» живьем, показали и секс, и наркотики, и рок-н-ролл, показали кровь, грязь и мат. А кино? А кино приказало долго жить ввиду отсутствия финансов и утраты новыми «творцами» понимания искусства, подмены его непременной и повсеместной демонстрацией, культивацией того, «что было аморально».

«Мы все время требуем льгот для культуры, – писал Станислав Ростоцкий. – Мы требуем средств для культуры. Но для того, чтобы получать эти средства, чтобы нас не послали подальше, надо производить Культуру. А культуру ли мы производим? Вот тут вопрос сложный, потому что с помощью нашей критики очень часто поддерживается далеко не культура, а антикультура. И эта антикультура не рождает желания определенных людей помогать ей…

…

Уже не раз говорил и еще раз хочу повторить: братцы, ну до каких же пор мы будем все, что происходит, терпеть, читать все эти ужасающие статьи о том, как в Латвии делают искусственные члены, что наши актрисы делают себе подтяжки (за это вообще-то они имеют право в суд подавать). А мы все это читаем, читаем о том, как на Новом Арбате построены новые бардаки. Мы знаем, что раньше в кинотеатры ходили, чтобы на заднем ряду, ну, может быть, разок поцеловаться. А теперь, когда в кинотеатрах открываются комнаты для свиданий, вы можете приходить на сеанс, а потом пойти в эту комнату, будучи возбужденными очередным «художественным» произведением…»

Схожие процессы наблюдались и в других творческих отраслях: в первую очередь в литературе. В Союзе писателей «праздник непослушания» начался также со смены начальства и с дележа материальных благ. И.П. Золотусский свидетельствует: «Член КПСС Анатолий Приставкин, едва совершился переворот в Союзе писателей (прогнали коммунистов, пришли «демократы»), тут же переставил в списке литераторов, стоящих в очереди на автомобили, свою фамилию с одного из последних мест на первое, сбросив вниз занимавшего первое место Проханова. Логика этой рокировки была проста: раз ты красно-коричневый, тебе автомобиля не видать.

То, правда, были еще невинные игры. Аппетиты новых вождей нации распалились потом. И они стали хапать все, что хапали их предшественники: кабинеты на Старой площади, черные «Волги», депутатские мандаты, путевки, премии, бесплатные билеты и т. д. А один писатель-демократ, хапнув двухэтажную квартиру в центре Москвы, в добавление к уже имеющейся, отвечал на вопрос о том, есть ли у него совесть: «Совесть? Вот она, совесть!» И крутил перед носом спрашивающих ключиком от новой квартиры».

«Когда я досиживал лагерный срок еще при Сталине – как представлялась мне русская литература будущего, после коммунизма? – светлая, искусная, могучая, и о народных же болях, и обо всем перестраданном с революции! – только и мог я мечтать быть достойным той литературы и вписаться в нее, – писал А.И. Солженицын. – И вот – видные российские литераторы хлынули в эмиграцию, освободились наконец от ненавистной цензуры, и тутошнее общество не игнорирует их, но подхватывает многими издательствами, изданиями, с яркими обложками, находками оформления, рекламами, переводами на языки, – ну, сейчас они нам развернут высокую литературу!

Но что это? Даже те, кто (немногие из них) взялись теперь бранить режим извне, из безопасности, даже и те слова не пикнут о своем подлаживании и услужении ему – о своих там лживых книгах, пьесах, киносценариях, томах о “Пламенных революционерах”, – взамен на блага ССП – Литфонда. А нет раскаяния, так и верный признак, что литература – мелкая.

Нет, эти освобожденные литераторы – одни бросились в непристойности, и даже буквально в мат, и обильный мат, – как шкодливые мальчишки употребляют свою первую свободу на подхват уличных ругательств. (Как сказал эмигрант Авторханов: там это писалось на стенах уборных, а здесь – в книгах.) Уже по этому можно судить об их художественной беспомощности. Другие, еще обильнее, – в распахнутый секс. Третьи – в самовыражение, модное словечко, высшее оправдание литературной деятельности. Какой ничтожный принцип. “Самовыражение” не предполагает никакого самоограничения ни в обществе, ни перед Богом. И – есть ли еще что “выражать”? (Замоднело это словечко уже и в СССР.)

А четвертым знаком ко всему тому – выкрутасный, взбалмошный, да порожний авангардизм, интеллектуализм, модернизм, постмодернизм и как их там еще. Рассчитано на самую привередливую “элиту”…

…Так вот это буйное творчество сдерживала советская цензура? Так – пуста была и трата сил на цензурный каток, коммунисты–то ждали враждебного себе, противоборствующего духа.

И почему же такая требуха не ходила в самиздате? А потому что самиздат строг к художественному качеству, он просто не трудился бы распространять легковесную чепуху.

А – язык? на каком все это написано языке? Хотя сия литература и назвала сама себя “русскоязычной”, но она пишет не на собственно русском языке, а на жаргоне, это смрадно звучит. Языку-то русскому они прежде всего и изменили (хотя иные даже клянутся в верности именно – русскому языку).

Получили свободу слова – да нечего весомого сказать. Развязались от внешних стеснений – а внутренних у них не оказалось. Вместо воскресшей литературы да полилось непотребное пустозвонство. Литераторы – резвятся. (Достойным особняком стоит в эмигрантской литературе конца 70-х Владимир Максимов.) В другом роде упадок, чем под большевицкой крышкой, – но упадок. Какая у них ответственность перед будущей Россией, перед юношеством? Стыдно за такую “свободную” литературу, невозможно ее приставить к русской прежней. Не становая, а больная, мертворожденная, она лишена той естественной, как воздух, простоты, без которой не бывает большой литературы.

Да им мало – расходиться по углам, писать, затем свободно печататься, – их потянуло теперь на литературные конференции (“праздник русской литературы”, как пишет нью–йоркская газета), пошумней поглаголить о себе и смерить свои растущие тени на отблеклом фоне традиционной русской литературы, слишком погрязшей в нравственном подвиге, но, увы, с недоразвитым эстетизмом, который как раз в избытке у нынешних. По наследству ли от ССП они считают: чем чаще собираться на пустоголосье литературных конференций, тем больше расцветет литература? Прошлой весной собирали сходку в Лос–Анджелесе, близ Голливуда, этой весной – в Бостоне. И все их возглашения: что подлинная культура ныне – только в эмиграции, и что “вторая литература” Третьей эмиграции и есть живительная струя. (Второй тупик Пятой линии…) А Синявский и тут не удерживается от политической стойки: опять – о “пугающей опасности русского национализма”, верный его конек много лет, почти специальность; еще и с лекциями об этой пугающей опасности колесит ведущий эстет по всему миру.

Но вот ужасная мысль: да не модель ли это и будущей “свободной русской литературы” в метрополии?..»

Касаясь процессов, идущих в писательской среде, остающейся за «занавесом», Александр Исаевич вспоминал: «Тому, кто на себе перенес невылазные десятилетия советской жизни, не может не казаться дивным, чудным – одно только несомненное оживление общественного настроения, вот это тепленье и всплески надежд, эта первая возможность говорить и писать гораздо шире, чем было прежде обрубаемо, и с захватным интересом читать заклятые газеты (в мое время и в руки не брали их, только подписывались по принудительной разверстке), и делать даже самостоятельные общественные шаги, выступать и даже объединяться без направляющей руки парткома! Так и пишут [М. М. Рощин]: нетерпение овладело всеми – больше! дальше! – и страх, что вдруг все рухнет назад в единый миг, – «ведь до сих пор ничего не сделано, одни слова!», «неужели наш народ не заслужил лучшего?!», «мы уже ошиблись однажды, ограничившись полумерами» (при раннем Хрущеве). А в провинции – еще ведь и этого воздуха нет. А нравы – все продолжают гибнуть, а земля – все так же без хозяина, а промышленность все так же работает вхолостую, «на вал», и в магазинах все так же ничего. – Навстречу вспыхнувшей жажде к нашей затоптанной скрытой истории – многомиллионно хлынули коммунистические поделки – М. Шатров, А. Рыбаков: все беды потекли не от лучезарного Ленина, о нет, не от революции, не от уничтожения крестьянства, – но от какого-то злокозненного перелома при убийстве Кирова. Поскорей, поскорей закрепить в людях эту ложь! Идеолог Лигачев одергивает: «Против фальсификации нашего славного прошлого!» И необычные публикации умерших, по полвека запретных писателей – и тут же окрик: «запашок литературного некрофильства», не печатать! это «останавливает современный литературный процесс»! И узнаем, что новая Третьяковская галерея построена дурно, не годится, во МХАТе – раскол на две труппы, а классическая музыка убыточна. Еще бы! Ведь Железный Занавес не давал перейти с Запада ничему хорошему, а рок-н-ролл и западные дешевые моды – под себя пропускал, и вот уже советское телевидение заискивает перед тем же кошмаром, ускоряя сколачивание каких-то диких орав беспамятной молодежи, будущих уничтожителей…

…Когда бы я читал «Литгазету», да еще – отчет о пленуме Союза писателей? – а тут с напряжением проглатываю 11 полных газетных страниц, как не бередиться: живые люди (а многих и знаю) живое говорят, писатели оказались весьма подвижной средой. «Почему десятилетиями мы были незрячими?», «рабская привычка страха», «мы устали от потери собственного достоинства»; осмеливаются подвергнуть сомнению и переизбыточные вооружения, и неизбывную классовую борьбу, «идеология остается туга на ухо». (Да, резкие грани еще стоят: о Ком нельзя, и о Чем нельзя.)

Однако. Как это опасно напоминает наш заклятый Февраль: все и все ударились в говорение, в круговорот говорения, – а не проглядывается, чтобы кто-то делал полезное что.

Первая пороша – не санный путь».

В идеологическом плане Перестройка в значительной мере стала рецидивом «шестидесятничества». Она проходила под уже набившим оскомину лозунгом «Назад к Ленину!». «Ленинские нормы» и «идеалы Октября» декларировались, как основа основ. Идеолог Перестройки А.Н. Яковлев объяснял: «Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработали (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом» – по революционаризму вообще. Начался новый виток разоблачения «культа личности Сталина». Процесс, однако, остановился лишь на первом этапе. Отсюда и «коммунистические подделки», ставшие с легкой руки «демократической общественности» главными образчиками свободной, «тираноборческой» литературы.

Наиболее воспеты в этом отношении были «Дети Арбата» Анатолия Наумовича Рыбакова. Большевистский писатель стяжал себе славу прославляющими революцию и советский строй романами, из которых наиболее известны подростковый «Кортик» и «Екатерина Воронина». Его произведения неоднократно экранизировались, а сам он был лауреатом Сталинской премии. В 70-е Рыбаков написал роман о трагедии своего народа, холокосте – «Тяжелый песок». А во времена Перестройки увидели свет «Дети Арбата» – о том, как Сталин расправлялся с верными сынами партии, начиная с Зиновьева и Каменева. «Дети Арбата», «дворяне арбатского двора» (Окуджава), разумеется, не вспоминали, откуда явились эти самозваные «дворяне» в этих дворах, в чьи квартиры они въехали, и что сталось с их законными владельцами, дворянами настоящими. Все было хорошо для них: уничтожение Церкви, дворянства, офицерства, красный террор и раскулачивание… Но потом убили Кирова, наступил 37-й год, и под общий каток попали «дети», и, вот, это стало единственным и неповторимым преступлением. К слову, сам Рыбаков во времена оны отделался лишь трехлетней ссылкой.

Не менее ярким примером «коммунистических подделок» является «Московская сага» Василия Павловича Аксенова. Сын прошедшей колымские лагеря мемуаристки Евгении Соломоновны Гинзбург был успешным советским литератором, по повестям которого были сняты такие популярные в 60-е фильмы, как «Коллеги», «Мой старший брат» и др. Им же был написан апологетический роман о большевике Леониде Красине. В 1980 г. Аксенов покинул СССР, был лишен советского гражданства и проживал в США. Написанная там «Московская сага» повествует все о том же: достойнейшая семья старых большевиков (брат-комкор, подавлявший кронштадтское восстание, брат-партактивист с женой, фанатичной большевичкой Цилей, принимающие участие в раскулачивании, сестра-комсомолка с лозунгами и моралью последовательниц А.М. Коллонтай) попадает под каток «большого террора». И именно им должен сочувствовать читатель, а заодно Фрунзе, Блюхеру, Зиновьеву и Каменеву и другим палачам русского народа. Подвигом главы семьи, профессора Громова, показан отказ участвовать в обвинительной кампании по «делу врачей». Ну, а на сторону гитлеровцев переходит сын убитых крестьян-«кулаков», которого подобрал младший сын профессора во время погрома русской деревни. Правда, парень не смог выполнить приказ и расстрелять евреев, ибо вспомнил свою приемную мать Цилю… Сам же писатель выразил свое отношение к России более чем красноречиво: «Да черт с ней, под …опу ногой эту Россию!»

Таковы были «лучшие люди» и транскрипция российской истории в версии «инженеров человеческих душ» демократического толка. Все тот же большевизм с поправкой на «ужасы сталинского режима», распространенные преимущественно на одну группу лиц.

По тому же принципу шел очередной процесс реабилитации жертв режима в СССР. Горбачевская реабилитация была шире хрущевской, распространившись на репрессированных с 20-х годов, но главное внимание все же снова отводилось «лучшим сынам партии». В газетах и на телевидении выходят материалы, воспевающие таких палачей русского народа, как Тухачевский, Блюхер и др. «Сколько дифирамбов Бухарину, Тухачевскому, Якиру, Литвинову и другим разрушителям России было пропето слугами партийной верхушки, занимавшими главные места у номенклатурной кормушки, – вспоминал реставратор Савва Васильевич Ямщиков. – С какой щенячьей радостью перекрасившиеся журналы публиковали казавшиеся сенсационными, а на самом деле давно отшлакованные архивные документы о «героях», уничтоживших мировую и отечественную литературную и художественную классику, превративших подлинную культуру в экспериментальный суррогат, столь близкий и дорогой «комиссарам в пыльных шлемах» и «детям Арбата». Закрывали глаза борзописцы на тот факт, что родители этих детишек заняли дома, принадлежавшие ранее истинным арбатским старожилам, уничтоженным красным колесом революции. Возмездие, обрушившееся на их отнюдь не невинные головы со стороны бывшего подельника, превратившегося в тирана, стало законной платой за физическое уничтожение миллионов русских крестьян, лучших представителей отечественной интеллигенции, за пастырей православия, живыми закопанных в землю или сосланных на верную погибель на окраины бывшей империи. Вот их-то и славили писатели, режиссеры, актеры и публицисты, поспешившие поменять партбилеты на иностранную валюту».

Помимо жертв прежних десятилетий власти проявили гуманизм и к живым узникам совести, находившимся в ссылках и заключении. Из Горького возвращается академик А.Д. Сахаров. Из лагеря особого режима – писатель Л.И. Бородин. Леонид Иванович, написавший в заключении повесть «Царица Смуты», потом рассказывал, что ни на мгновение не был обольщен ни декларируемыми переменами, ни счастливой переменой собственной судьбы, т.к. сразу узнал дыхание Смуты – гибельной для государства.

Если Сахаров сразу был допущен на высокие трибуны, включая трибуну Съезда народных депутатов, заседание которого проходило в присутствии Горбачева, то Бородин оставался «прокаженным» не только для власти, но и для многих собратьев по перу. Вот, что писал об этом он сам: «В соответствии с горбачевской демократической эйфорией я был освобожден в числе прочих политзаключенных особым помилованием верховных судебных органов. Помилован – то есть милостиво прощен во грехах перед все еще существующей Советской властью. «Прокаженность» оставалась в силе. Не могло быть и речи о работе в школе, например. С работой вообще была бы проблема, когда б не издательство «Посев», каковое к этим годам сумело организовать переводы моих писаний в нескольких европейских странах и фактически прежними энтээсовскими каналами перебросить мне кое-какие гонорарные деньги, что позволило хотя бы временно не озадачиваться проблемой заработков.

После осторожного прощупывания политико-психологического состояния издателей «толстых» журналов выяснилось, что соваться, как в народе говорят, с кирзовой мордой в хромовый ряд бесполезно. Советские писатели еще вовсю бдели относительно имиджа лояльности. За полгода до моего освобождения покойный ныне поэт Алексей Марков тщетно пытался собрать подписи писателей за мою свободу. Подписали Олег Волков, Вячеслав Кондратьев да Белла Ахмадулина. Принципиально отказавшихся не упомяну…»

Одна из причин антирусского вектора «перестройки», «демократии» и «гласности» заключалась в личностях тех, кто стоял во главе этих процессов. Это были люди, принадлежавшие к одной и той же партии, сделавшие в ней карьеру, соучаствовавшие ее беззакониям, в немалом проценте – потомки «старых большевиков». Возьмем для примера сферу СМИ, идеологию.

Главным идеологом перестройки, как уже говорилось, был Александр Николаевич Яковлев. В 1972 г. на страницах «Литгазеты» увидела свет его статья «Против антиисторизма». Приведем несколько цитат:

«И церкви, и мечети, и синагоги, и костелы всегда были идеологическими центрами, защищавшими власть имущих. Мы не забываем, что под сводами храмов освящались штыки карателей, душивших первую русскую революцию, что с церковного амвона был предан анафеме Лев Толстой, что колокольным благовестом встречали палача Кутепова, вешателя Деникина, банды Петлюры. Да ведь и самая «демократическая» религия в конечном счете реакционна, представляет собой идеологию духовного рабства. Коли уж говорить об уважении к исторической правде, то не надо подсахаривать эти горькие истины».

«Сегодняшние ревнители патриархальщины, восторгаясь созданным ими же иллюзорным миром, защищают то прошлое в жизни крестьянства, с которым без какого-либо сожаления расстался современный колхозник. Если говорить точнее, то здесь речь идет даже не о старой деревне, а о том самом «справном мужике», у которого действительно и за обильным столом творилось священнодействие, и богатый киот был ухоженным, и книжек «школы богомерзкой» не водилось. Только называли такого «справного мужика» на селе просто и ясно – «мироед». И то, что его жизнь, его уклад порушили вместе с милыми его сердцу святынями в революционные годы, так это не от злого умысла и невежества, а вполне сознательно. Так сделали для того, чтобы в кабале у «справного мужика» ходивший, воспетый поэтом, стомиллионный «сеятель и хранитель» не страдал, а был полноправным гражданином и хозяином государства трудящихся. А «справного мужика» надо было порушить. Такая уж она неумолимая сила, революция, – рушит все, что восстает против человечности и свободы».