Хроника Антирусского века. Т.6. Закат Союза нерушимого

Этнические чистки имели «цивилизованные формы»: вытеснение со сколь-нибудь важных должностей и из торговли, поражение в политических правах, в сфере образования, наконец, в языке. В дальнейшем, уже после распада СССР, русские города (Гурьев, Ермак и др.) получили казахские названия, русские памятники, включая памятник Ермаку Тимофеевичу и бюст Пржевальского, были уничтожены. Порядка 3-3,5 миллионов русских (25% всего населения) вынуждены были покинуть Казахстан.

Самым страшным расправам подверглось русское население Таджикистана. Обратимся к свидетельствам очевидцев:

«Первый звонок прозвенел в 1989-ом. Я помню, как с пеной у рта на чистом русском языке деятели типа Миррахима Миррахимова, бывшего секретаря парткома в одном из институтов, вмиг перекрасившегося в ультра-националиста, требовали статуса государственного для таджикского языка. И русским, и узбекам, всем другим затыкали рты, угрожали, оскорбляли, не слушали даже своих, таджиков, уже тогда понимавших, что ни к чему хорошему такая горячка не приведет.

Потом было много всего. В феврале 1990-го, аккурат в день очередной годовщины исламской революции в Иране, – погром русских кварталов Душанбе. Убийство средь бела дня корреспондента ОРТ Никулина, расстрел из гранотомета школьного автобуса с детьми российских офицеров. Зверская расправа над православным священником в Душанбе, поджог храма, бесчинства на кладбищах…» (Владимир Кленов, Душанбе. «Памир: воспоминание о русских»)

«В феврале 1990 года в Душанбе начались массовые митинги. Молодежь, подстрекаемая фанатично настроенным духовенством, призывала к расправе над русскоязычным населением. Вооруженные толпы осаждали здание ЦК КП Таджикистана, громили и поджигали магазины, киоски, машины, дома. Людей били палками, камнями, железными прутьями. Было много убитых и раненых. Милиция охраняла только здание ЦК, остальные сотрудники, которых в обычное время в городе было очень много, разбежались по домам и переоделись в национальные одежды. Руководители предприятий вместо того, чтобы сразу утром отпустить людей домой, успокаивали, что ничего страшного не происходит, работайте спокойно. Сами же в момент опасности на персональных машинах разъехались по домам. Общественный транспорт был полностью парализован.

Моя сестра Алена в тот день возвращалась домой из школы с подругой, в них начали кидать камнями местные подростки. Им помог мальчик из старших классов». Александр Трескинский совместно с Василием Емельяновым, г. Великие Луки, Псковская область, 10-й класс. «Помни, Саша!» (Из работ старшеклассников, присланных на конкурс «Человек в истории. Россия, XX век»)

«…отрезок дороги у текстильного комбината превратился в ад. Банды исламских фундаменталистов блокировали шоссе. Из прибывающих с двух сторон автобусов и троллейбусов они вытаскивали русских женщин и насиловали здесь же на остановках и на футбольном поле у дороги, мужчин жестоко избивали. Антирусские погромы прокатились по всему городу. «Таджикистан для таджиков!» и «Русские, убирайтесь в свою Россию!» – главные лозунги погромщиков. Русских грабили, насиловали и убивали даже в их собственных квартирах. Hе щадили и детей. Такого изуверства Таджикистан еще не знал. Городские и республиканские власти растерялись. Hо горожане ищут выход и находят его. В микрорайонах формируются отряды самообороны, а наутро 15 февраля весь город вышел на улицы. Человеческие цепи опоясали границы микрорайонов. Получив жесткий отпор в нескольких районах города, бандиты больше не посмели нападать. И погромы прекратились». (Владимир Стариков. «Долгая дорога в Россию»)

«Иду из магазина и вижу толпу соседей в праздничных чапанах, тюбетейках, цветных поясах, белоснежных рубашках. «Салям алейкум, соседи, – говорю. – На какой праздник собрались?» Молчат. И тут молодой таджик визгливо сообщил: «ЦК громить будем, свободу и суверенитет добывать». Предостерегаю, мол, в дом беду приведете. А мне в ответ: «Иди, пока цел, и вообще съезжай отсюда». Днем слышал пальбу в центре города, в том числе орудийную. А вечером вышел на улицу и увидел людей – побитых, покалеченных, раненных. Знакомый таджик поздоровался и предупредил: «Не ходи туда, джура. Бьют, режут, насилуют, раздевают, машины жгут, стреляют. Многих людей с моста в Душанбинку столкнули, некоторые разбились насмерть о камни…» В Душанбе ввели танки, объявили комендантский час. Два дня экстремисты занимались погромами, убивали и стреляли. Только за первые сутки погибло более 200 человек. И на меня были нападения – сперва с ножом, потом – со стрельбой в дверь квартиры из пистолета». (Вячеслав Зыков, бывший душанбинец.)

«Много было жутких событий. На глазах отца, зубного врача, изнасиловали дочь… Женщина, работавшая в Министерстве просвещения, рассказывала, что на нее уже накинулись трое, но в этот момент их внимание привлекли двое русских – парень и девушка. Они были обречены, потому что были светловолосы и светлоглазы. Их свалили на землю, били ногами, топтали. Потом, схватив за руки и ноги, топили в луже воды, смешанной со снегом и кровью. Женщина понимала, что они спасли ей жизнь, но помочь им была не в силах…» (Нина Ольховая. «Дикое поле», № 6, 2004)

«Все высыпали на улицу. Каждый район сорганизовался, и это было удивительно. Ведь не было никакого центрального штаба. Ночью встали в дозоры. И когда мы отстояли себя в ночное время, непрошеным гостям пришлось уйти из города – назад, в свои селения, в горы. И власть вернулась. Мы возвратили власть в городе. В это с трудом верилось: простой человек, безоружный, отстоял себя против достаточно сильных вооруженных отрядов…

Мне приходилось иметь дело с коренными жителями разных национальностей, и никогда я не мог предположить, что между ними существует такая вражда, которая может довести до убийства. Со мной работали интеллигентные люди. Был в них, конечно, порыв к самостоятельности государственной, но в этом даже мы их поддерживали. Но никто не предполагал, во что это выльется. Ни они, ни мы – никто. Для всех это стало неожиданностью.

Конечно, это готовилось. И чувствовалось. Даже в воздухе – как затишье перед бурей. В общении появилась настороженность. Друзья-таджики начали отодвигаться от тебя, и в разговорах с ними чувствовалось: что-то не то… Потом оказалось, что среди местного населения прошли слухи, что нельзя иметь в друзьях русских – поскольку скоро произойдут какие-то события… И взрыв произошел, когда привезли группу армян из Баку. Им выделили квартиры в новых микрорайонах, это вызвало всплеск, который перерос в манифестации и противостояния. А потом начались погромы…

Было очень страшно. Даже взрослые люди растерялись. На Путовском, на наших глазах, сожгли троллейбус, не выпустив оттуда людей… А рядом – толпа растерзала майора… Это жуткое зрелище – толпа… Потом, когда все это схлынуло, мы с другом ходили туда… остались только мокрые пятна и одежда… скелета, туловища – не было ничего… все было разорвано, разбросано, растоптано…

Таких случаев было десятки тысяч. Но ни одного сообщения в СМИ. Так все и сошло…

Сперва все это как-то не воспринималось сознанием. Этого не могло быть. А потом – проснулась истина. Пришло осознание, что это действительно факт. Что и с твоей семьей, и с твоими друзьями может быть то же самое.

Бежали все – без оглядки. Первыми бежали руководители – у них просто было больше возможностей убежать. И они первые поняли необратимость процесса. А для простых людей всегда доходит немножко попозже. Не верилось, что надо все-таки менять место, где жить опасно… не то что опасно – серьезно опасно… и безнадежно…» (Анатолий Балашов, организатор русской переселенческой общины в Борисоглебске. «Дикое поле», № 6, 2004)