Забывшая имя

Когда он выехал из города на своём внедорожнике. Он, ЕвгенийРоманович светило гидрологии, ехал в глухую деревню с ноутбуком и палаткой, какстудент-практикант. Но внутри него не было ни стыда, ни сомнений. Была лишьнеобходимость.

Дорога в Луноморье на этот раз показалась ему иной. Он непросто вёл машину, он пересекал границу. Границу между миром, который онпонимал, и тем, что лежал за её пределами. Воздух за окном стал гуще, запахи острее.Он вдыхал аромат хвои и влажной земли и ловил себя на мысли, что это первыеданные, которые он не может измерить, но которые ощущает.

Въезжая в деревню, он увидел ту самую церковь, куда бежалместный пьяница. Увидел покосившиеся избы, детей, игравших в пыли, и старух назавалинках. Эти люди жили в эпицентре аномалии. Они были её частью. И их невежество,которое ему было так непонятно, теперь казалось ему некой формой адаптации,мудрости, которую он не мог постичь своими приборами.

Он не поехал к председателю. Он медленно проехал поединственной улице и остановился на самом её краю, у старого, заброшенного домас провалившейся крышей, что стоял ближе всех к зловещему озеру. Местные, увидевгородскую машину, останавливались и с любопытством провожали её взглядом.

Предстояла ночь. Первая ночь из многих, которые он планировалпровести здесь, на границе двух миров. Он был больше не просто учёным. Он былдобровольцем, который шагнул за линию фронта, не зная, что его ждёт по тусторону. И в его холодных, ясных глазах, впервые за долгое время, вспыхнул незнакомый огонь расчёта, а живое, человеческое любопытство, смешанное с тихим,почти суеверным трепетом.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные,акварельные тона. Бледно-золотой, сиреневатый, розовый. Все они таяли в густойсиневе надвигающихся сумерек, отражаясь в неподвижной глади озера, как вгигантском, тёмном зеркале. Воздух был чист и прозрачен, каждый звук: щебет последнейптицы, шелест листьев отзывался в нём с хрустальной ясностью.

Евгений Романович выбрал место на небольшом возвышении, вдесятке метров от воды. Отсюда открывался полный вид на озеро, окружённоестеной старого, хмурого леса. Ели и сосны стояли как безмолвная стража, ихтёмные силуэты удлинялись и теряли чёткость в сгущающихся сумерках. Вода былане просто чёрной. Она была глубокой, бархатистой, вбирающей в себя последниелучи света, не отдавая ничего взамен. Лишь у самого берега, среди коряг итёмных валунов, покрытых изумрудным мхом, вода отливала таинственным блеском.

Сам процесс разбивки лагеря был странным контрастом этойдикой, почти мистической красоте. Его движения были по-прежнему точны иэкономичны. Он расстелил брезент, собрал каркас палатки с отлаженной сноровкой,не сделав ни одного лишнего движения. Рядом, на складном столе, уже стояли егоприборы, выстроенные в безупречный ряд. Мерцающие дисплеи и матовый блескметалла выглядели пришельцами из другого мира, посланцами логики и расчёта вэто царство древних сумерек и безмолвия.

Он закончил обустраивать лагерь как раз в тот момент, когдапоследняя полоска золота утонула за гребнем леса. Над озером поднялась луна, небагровая, как в рассказах, а холодная, серебряная, острая, как лезвие ножа. Еёсвет не согревал, а лишь подчёркивал безжизненность пейзажа. Лунная дорожкалегла на воду, но не заиграла на поверхности, а утонула в ней, словнопоглощённая глубиной.

Тишина стала абсолютной. Ни ветра, ни зверей, ни плеска воды.Лишь тихий щелчок включённого спектрометра нарушал её, звуча вызовом этойгнетущей, совершенной тишине.

Евгений Романович сел на складной стул, закутался в тёплуюкуртку и уставился на озеро. Он был здесь. Не в лаборатории, не за тысячикилометров, а в самом сердце тайны. Красота этого места была обманчивой иопасной. Она не сулила умиротворения, а лишь задавала безмолвный, давящийвопрос. И он, вооружённый всеми своими знаниями и приборами, сидел и ждал,когда тёмные воды решат заговорить с ним на своём, неведомом языке. Впервые замногие годы он чувствовал себя не хозяином положения, а гостем. И самымпугающим было осознание, что этот тёмный, молчаливый хозяин вовсене рад его видеть.

Ночь наступила тихо и непримечательно. Никаких огней, голосовили искажений реальности. Только привычные звуки: шелест ночного ветра всоснах, отдалённое уханье филина, плеск какой-то рыбы у камышей. ЕвгенийРоманович допил холодный чай из термоса, сверил последние показания. Всёстабильно, никаких аномалий. Он заснул в палатке ровным, глубоким сном, какогоу него не было в душной городской квартире.

Его разбудило не солнце, а свет. Он вышел из палатки в четыреутра. Небо на востоке было бледно-серое, с перламутровыми и сиреневымипрожилками. Воздух был холодным, свежим и до кристальной чистоты прозрачным.Каждая травинка, каждая хвоинка на соснах была отчётливо видна, покрытаягустой, серебристой росой.

Озеро лежало в полной неподвижности, затянутое стелющимся надводой молочно-белым туманом. Он не колыхался, а лежал плотным, бархатнымпокрывалом, скрывая тёмную воду. В этой предрассветной тишине не было ничегозловещего. Было величественное, почти священное спокойствие.

Он разжёг походную горелку, вскипятил воду для кофе. Пока оназакипала, сделал круг по лагерю, проверил оборудование. Никаких сбоев. Никакиханомальных скачков. Всё работало как швейцарские часы. И в этой безупречнойнормальности была своя, особая магия.

Евгений сел на складной стул с кружкой дымящегося кофе и сталждать. Рассвет над озером был зрелищем, ради которого стоило просыпаться такрано. Первый луч солнца, золотой и острый, как лезвие бритвы, пронзил туман надводой. Пар заклубился, заиграл в лучах, превращаясь в сияющую дымку. Тёмнаявода на миг вспыхнула расплавленным золотом, а потом застыла, отражая небо,теперь уже чистое и голубое.

Птицы в лесу один за другим начали утреннюю трель. Мирпросыпался. Обычный, понятный, измеримый мир.

Туман тем утром был не просто густым. Он был плотным,осязаемым, словно озеро выдохнуло наружу собственную душу - холодную, влажную ислепую. Он расстилался по воде тяжёлыми, бархатистыми клубами, превращая мир взазеркалье, где не действовали привычные законы.

И в этой мертвенной, молочной пелене возникло очертание.

Сначала Евгений принял его за странное скопление пара, игрусвета и тени. Но форма упорно не рассеивалась. Это был силуэт женщины,невысокий и удивительно тонкий, словно сотканный из самого тумана. Ни лица, ни одеждынельзя было разглядеть, лишь плавные, текучие линии плеч, талии, длинныхраспущенных волос. Она стояла неподвижно в нескольких метрах от берега, едвакасаясь ногами поверхности воды, или паря над ней.

И она манила. Её голос был немыслим. В нём не было слов, лишьчистая, обволакивающая музыка. Он напоминал тихий перезвон хрустальныхколокольчиков, смешанный с тёплым, бархатным шёпотом и лёгким, едва уловимымшипением ночного прибоя. Этот голос не просто звучал, он ласкал. Он тек понервам тёплым мёдом, обещая забытье, снимая груз лет, сомнений и усталости.

Он пел о прохладе глубины, где нет ни боли, ни памяти. Овечном сне на мягком ложе из ила и водорослей. В этом пении была тоска, нотоска сладкая, манящая. И самое страшное, что голос узнавал его. Он вплетал всвою мелодию отголоски его собственных, самых потаённых мыслей: о неудачах вработе, об одиночестве за стерильными стенами лаборатории.

Евгений застыл у кромки воды. Рациональная часть его мозгаотчаянно сигнализировала об опасности, кричала о галлюцинациях, отравленииугарным газом. Но другая, более глубинная часть, откликалась на этот зов смучительной ностальгией. Ему вдруг до боли захотелось ступить в эту хмарь,раствориться в ней, обрести наконец тот безмятежный покой, что вещал из еёбезликого облика.

Он сделал шаг вперёд. Ледяная вода залила его кроссовок, ноон не почувствовал холода. Второй шаг. Туман начал обволакивать его, цепкими,влажными щупальцами. Силуэт стал чуть чётче, ближе. Он уже почти различалнечто, напоминающее бледное лицо, и две тёмные впадины на месте глаз.

Ледяная вода сомкнулась над его головой. Тишина. Глухая,давящая, прерываемая лишь остатками того чарующего напева, который теперьзвучал как погребальный звон. Белые руки уже тянулись к нему, чтобы навекиувлечь в глубину.

И вдруг - яростный всплеск.

Что-то тёплое и сильное с силой вцепилось в его куртку ирвануло наверх. Он вынырнул, задыхаясь, откашливаясь ледяной водой. Чарырусалки развеялись с резкостью порванной струны, её образ распался на клочьятумана с тихим, злым шипением.

Перед ним, по грудь в чёрной воде, стояла девушка. Непризрачная, а живая, дышащая яростью. Мокрая рубашка липла к телу, тёмныеволосы слиплись на щеках, с которых стекала вода. Глаза, цвета спелой леснойчерники, горели не мистическим светом, а самыми что ни на есть земными гневом ирешимостью.

- Что, одурел совсем, городской?! Её голос, хриплый отнапряжения, был самым прекрасным звуком, что он слышал в жизни. Русалок своих вгороде не нашёл, к нам приехал?

Она, не церемонясь, схватила его за руку и потащила к берегу.Её хватка была твёрдой, ладонь шершавой от работы. Он, всё ещё ошеломлённый,покорно брел за ней, спотыкаясь о подводные камни.

На берегу она оттолкнула его к потухшему костру и, тяжелодыша, уставилась на озеро.

Евгений сидел на мокром песке, трясясь от холода и, и не моготвести от неё глаз. Она была полной противоположностью тому призрачномувидению. В этой земной, неидеальной реальности была красота, которая заставилаего забыть о леденящем душу происшествии.

Она разожгла костёр одним ловким движением, и первый жаркийязык пламени осветил её лицо - красивое, строгое и самое настоящее, что было наэтом берегу.

Длинные волосы, освобождённые от косы, были мокрым, тяжёлымшёлком. Тёмно-каштановые, почти чёрные от воды, они струились по её плечам испине живым, дышащим плащом, слипаясь в причудливые завитки и пряди. Каждаякапля, скатываясь с кончиков, оставляла на ткани сарафанатёмный след-росинку.

Она стояла, отливаясь перламутром в скупом свете зари, иказалась видением, рождённым самим озером, но не его тёмной, колдовскойстороной, а той чистой, утренней гладью, что хранит отблеск первых лучей.

На ней был простой сарафан из льняной ткани, выцветшей домягкого, дымчато-голубого оттенка. Мокрый, он облегал её стан, подчёркиваяхрупкость плеч и тонкую талию. Длинная, чуть потрёпанная по подолу ткань мягкоколыхала вокруг её босых ног.

Именно босые ноги, приминавшие мокрую траву, завершали образ.Они были не грубыми, а изящными, с высоким подъёмом и тонкими щиколотками,испачканными у воды тёмным илом.

Девушка, отжав подол сарафана, смерила учёного насмешливымвзглядом.

- Меня Аней звать. А ты, я смотрю, из тех, кто с каменнымлицом в омут лезет. Городской, да?

Учёный, всё ещё не оправившийся от шока, кивнул, пытаясьстряхнуть с себя оцепенение.

- Евгений. Гидролог. Я здесь с исследованиями.

Я вёл наблюдения. Внезапно возникший феномен требовалвизуального контакта...

- Феномен? Перебила Аня, подняв бровь. Это наша Мавка -феномен?

Видела я твоиисследования, фыркнула Аня, указывая подбородком на его раскиданные приборы.Почти до исследовался до того света. Это тебе Мавка голову вскружила.

- Мавка? Переспросил он, и в его голосе прозвучаланеподдельная научная заинтересованность, смешанная с остатками суеверногоужаса.

- Ага. Русалка, по-вашему. Только наша, она не с хвостом, Аняделовито принялась собирать в охапку свои длинные мокрые волосы, чтобы отжатьих. Она из утопленниц. Любит одиноких да задумчивых мужиков. Шепчет им, мол,иди ко мне, красота какая, покой, тишина. А сама, вонючий омут в лучшем случае,а в худшем...

Она многозначительно хлопнула ладонью по воде. И вовсе тленодин.

- Понимаешь, Аня, у меня есть отчёт. Начальству нужнопредоставить научное обоснование мора рыбы. И что ты предлагаешь мне написать? Онсделал паузу и произнёс с убийственной серьёзностью: «Рыба померла в связи снеудовлетворённостью русалки-утопленницы своим личным статусом и недостаткоммужского внимания»?

Аня расхохоталась, руками упёршись в бока.

- Нет, ты скажи проще: «В результате нештатноговзаимодействия с агрессивной сущностью, неучтённой в методических указаниях,зафиксирована массовая гибель рыбы». Ну, и припиши мелким шрифтом: «Сущностьпри этом предлагала исследователю руку, сердце и вечный покой на дне». Пустьначальство поломает голову!

- Они подумают, что я сошёл с ума! Вздохнул Евгений, но вуглах его губ заплясала улыбка.

- А ты им фотку свою мокрую приложи! Не унималась Аня. Сподписью: «Вид исследователя после успешного установления контакта с объектомизучения». Глядишь, премию дадут за героизм.

Она наклонилась и подняла его потрёпанный полевой дневник.

- Ладно, шутки в сторону. Будешь жив - заходи, чайку попьём.Только, чур, без своих феноменов. А то я тебя не от Мавки, а от нашейдеревенской собаки потом отбивать буду. Она хоть и не феномен, но кусаетсяпо-настоящему.

И, развернувшись, она ушла, оставив учёного в приятнойпрострации. Он подумал, что возможно, самая сложная задача - это не изучитьаномалию, а объяснить начальству, почему самая адекватная версия произошедшегозвучит как бред сумасшедшего, рассказанный уморительно смешной девушкой вмокром сарафане.

Итак, резюме. Кандидат наук, специалист с безупречнымпослужным списком, только что был спасён от утопления босой девушкой всарафане, которая утверждает, что меня пыталась утопить местнаярусалка-утопленница, по имени Мавка... Отличный день! Просто прекрасный! РазмышлялЕвгений.

Мои приборы, стоимостью с бюджет небольшой деревни, показалиидеальную норму. Абсолютный ноль угроз.

И что я теперь буду делать с этим знанием? Вернусь в институти на полном серьёзе заявлю: «Коллеги, причина мора - буйство мифологического существа!»Меня сошлют в то же Луноморье на постоянное место жительства, но уже в статусепациента, либо заставят писать опровержение на триста страниц, ссылаясь насолнечную активность и магнитные бури. А бури, между прочим, вчера не было! Япроверял!

Значит, традиционная наука пасует.

Вывод: нужен местный специалист. Нужен консультант поаномалиям. Эксперт по нечисти. Человек, который знает, как отшить русалку и неиспортить с ней отношения насовсем.

Он посмотрел вслед удаляющейся Ане. На её мокрый сарафан, надлинные волосы. Она была единственным существом в радиусе десяти километров,которое не считало происшедшее бредом. Более того, она отнеслась к этому спрактической, почти бытовой точкой зрения. Как к сломанному забору илипрожорливой козе. Проблеме, которую надо решать.

Он встал, отряхнулся с видом человека, идущего на крайнеунизительную, но необходимую операцию, и зашагал к деревне. Он шёл заключатьсамый странный контракт в своей жизни. На спасение от сказки, которая почему-тоумела топить по-настоящему.

Накануне ночи Ивана Купалы, когда всё Луноморье было занятосбором трав и плетением венков, Владимир и дядя Михей стояли у межи,разделяющей их картофельные поля. Дело шло к серьёзному спору.

- У меня, Вов, картошка загляденье! Хвастался Михей, указываяна ровные зелёные рядки. Клубень к клубню! А у тебя... Он брезгливо махнулрукой в сторону его огорода, где среди редких побегов картошки буйно цвёлбурьян. У тебя одни жуки толстые сидят!

Это задело Владимира за живое. Он не мог допустить, чтобыМихей, трезвый как стеклышко, оказался лучше в таком стратегически важном деле,как выращивание картофеля!

И тут его осенила гениальная, с точки зрения его алкогольнойлогики, идея.

Дождавшись, когда Михей уйдёт на сходку по поводу купальскогокостра, Владимир приступил к делу. Вооружившись пустой банкой из-под солёныхогурцов, он отправился на своё поле.

- Ну-ка, братцы, обратился он к колорадским жукам, усерднопожиравшим его картофельную ботву. Переезжаем на курорт! Там всё включено!

Он с завидным усердием принялся собирать полосатыхвредителей. Жуки, жирные и довольные, нехотя поддавались поимке.

- Эх, разбежались тут, ворчал Владимир, гоняясь за особенношустрым экземпляром. Сидели бы смирно,как приличные вредители!

С полной банкой «диверсантов» Владимир прокрался на ухоженноеполе Михея. С чувством глубокого удовлетворения он принялся рассаживать жуковпо листьям здоровой, мощной ботвы.

- Вот вам, харчи первосортные! Шептал он, водружая очередногожука на сочный лист.

- Кушайте на здоровье! А ты, Михей, завтра не так запоёшь!

Он действовал с усердием садовода, высаживающего редкие розы,а не вредителей. Некоторых особо упрямых жуков, пытавшихся сбежать обратно кего огороду, он даже уговаривал:

- Ты что, не понимаешь своего счастья? Тут ведь столоваяэлитная! Оставайся!

На следующее утро с поля Михея донёсся истошный вопль:

- Караул!

Михей, багровый от ярости, размахивал окурком картофельнойботвы, сплошь усыпанной полосатыми жуками.

Владимир, сделав вид, что только что проснулся, вышел накрыльцо и с притворным участием спросил:

- Что такое, Михей? Неужели и тебя, как и меня, нечистькупальская на картошку напустила?

Увидев идеально чистую, без единого жука, свою картофельнуюделянку, Михей что-то заподозрил, но доказать ничего не мог.

Владимир же, вернувшись к крыльцу, с торжеством доложил псуГрею:

- Вот видишь? А ты говорил, что мои планы не работают.Сработало! Теперь у нас с Михеем картошка на равных! Вернее, скоро будет вообщеникакая! Честная конкуренция!

Близилась ночь на Ивана Купалу. Единственная ночь в году,когда в Луноморье не просто верили в чудеса, а знали, что они случаются. Воздухстановился густым и звонким, будто сама природа затаила дыхание в предвкушении.В эти сумерки даже озеро казалось не угрожающим, а загадочно-притягательным,хранящим величайшие из своих тайн.

Подготовка в Луноморье была не просто обрядом, а стратегиейвыживания в мире, где на один вечер стирались все границы.

Мужики, под руководством самого здравомыслящего дяди Михея,валили старую сухостойную сосну на опушке. Из неё предстояло сложить гигантскийкупальский костёр. Его огонь считался очищающим единственной силой, способнойудержать у озера слишком любопытную нечисть.

Бабушки с утра пораньше отправлялись в лес, шепча молитвы изаговоры. Они собирали травы, которые в эту ночь обретали особую силу: зверобойдля защиты, чертополох для изгнания, разрыв-траву для отпирания любых замков.Этими пучками потом украшали косяки дверей и ворота.

Девушки, таясь от парней, плели венки из двенадцати разныхтрав. В каждый вплетали зажжённую лучинку или свечу. Это был не просто красивыйобычай - венок, пущенный по воде, становился лодочкой для души, а его судьбапредсказывала судьбу хозяйки.

Все в деревне понимали: эта ночь - игра с огнём в прямом ипереносном смысле. С одной стороны магия, очищение и чудеса. С другойопасность, ведь вместе с волшебством из каждой щели выползала и нечисть.

Говорили, что в эту ночь:

В лесу можно было встретить огненного змея, сбивающегопутников с пути.

В тёмных омутах озера русалки покидали свои владения и моглиутащить зазевавшегося купальщика в свою хороводную пляску.

Даже привычный лешийстановился злее и каверзнее, заводя в самую глухую чащобу.

Но главной целью самых смелых и отчаянных был цветокпапоротника. Все знали легенду: ровно в полночь на заросшей папоротником поляне,что в самой глубине леса у озера, на мгновение распускается огненный цветок.Тот, кто успеет его сорвать, обретёт дар ясновидения, сможет понимать языкзверей и птиц, а главное, увидит все клады, что скрыты в земле Луноморья. Носорвать его полдела. Нужно было удержать, не испугавшись голосов, видений ипроисков нечисти, что изо всех сил старалась не допустить человека до великойтайны.

А ночь тем временем приближалась. Готовились все: кто смолитвой, кто со смехом, кто с тайной надеждой. Ибо ночь на Ивана Купалу вЛуноморье была временем, когда сказка становилась былью, а обычная деревня -центром Вселенной, где решались судьбы и творилось самое настоящее, пугающее ипрекрасное волшебство.

Сумерки мягко легли на Луноморье, и деревня началапреображаться. Воздух звенел от предвкушения чуда, пахнет дымом,свежескошенными травами и цветущим липовым мёдом. На берегу озера, наспециально расчищенной поляне, уже пылал огромный купальский костёр. Огнище,сложенное из старых телег, сухих веток и всего, что накопилось за год. Егопламя, поднимаясь к небу, отражалось в тёмной воде, и казалось, будто горят двакостра: земной и небесный.

Жители деревни, от мала до велика, собирались вокруг огня.Бабушки в белых платках, начинали крестный ход вокруг деревни. Древний обряд,призванный защитить Луноморье от любой напасти в эту волшебную ночь.

Аня, в простом белом сарафане, с венком из иван-да-марьи иромашек на распущенных волосах, выглядела как сама душа этого праздника. Онапомогала старейшинам организовать шествие, а её звонкий голос задавал ритмстаринным обрядовым песням.

Рядом с ней, чувствуя себя немного потерянным, но заворожённым,стоял Евгений. Учёный впервые видел нечто подобное не в книгах, а вживую. Егоаналитический ум пытался зафиксировать каждую деталь: ритм песен, рисунокхоровода, энергетику происходящего. Он смотрел на Аню, и в её глазах,отражавших пламя костра, видел не суеверие, а глубочайшую, интуитивную связь сэтим местом и его традициями.

Когда крестный ход завершился, началось самое веселье.

Прыжки через костёр. Молодые парни и девушки, взявшись заруки, с хохотом и визгом перепрыгивали через огонь. «Кто перепрыгнет будет здоровыми счастливым весь год!» Аня, ловко играциозно, перелетела через пламя, а потом, смеясь, подбадривала Евгения. Тот,отбросив учёную солидность, с замиранием сердца тоже совершил этот прыжок,чувствуя, как жар огня опаляет не только тело, но и душу, очищая её отгородской пыли.

Хороводы и песни. Под переливы гармони и бубна все пустилисьв пляс. Евгений, сначала смущённый, постепенно освоился, и Аня, взяв его заруку, легко ввела в хоровод. Кружась в вихре танца под старинные напевы, онзабыл о приборах и гипотезах, ощущая себя лишь частью этого древнего ритуала.

Спуск венков. Это был самый трогательный и таинственныймомент. Девушки с зажжёнными на венках свечами подходили к самой кромке озера иотпускали их на воду. Аня, стоя по колено в воде, шептала своему венку что-то,глядя на далёкие огоньки. Евгений, затаив дыхание, следил, как её венок, ярчедругих, уверенно поплыл по тёмной глади. «К далёким берегам, к счастливойдоле», тихо сказала она, подходя к нему.

И, конечно, был «Обряд задабривания Озера». Несколькосмельчаков, во главе с дядей Михеем, зашли в воду и бросили в центр озерагорсти творога, хлеба и мёда - дар, чтобы озеро было спокойным и щедрым.

В эту ночь озеро вело себя смирно. Оно молчаливо принималодары и венки, и лишь изредка на его поверхности расходилась таинственная рябь,будто кто-то невидимый наблюдал за праздником.

Под утро, когда самый смелый пропел первый петух, костёрначал догорать. Усталые, но счастливые жители деревни расходились по домам,унося с собой охапки целебных трав, собранных накануне, и ощущение причастностик чуду.

Евгений и Аня остались последними у потухающего огнища.

- Ну что, учёный? Тихо спросила Аня.Ты нашёл своидоказательства?

- Доказательства нет, честно ответил Евгений, глядя натлеющие угли. Но я нашёл нечто большее. Я понял, что некоторые вещи ненуждаются в доказательствах. Их нужно просто чувствовать.

Аня улыбнулась и протянула ему маленький венок.

- На. Для коллекции, на память.

Он взял венок, и в этот миг первый луч восходящего солнца упална поверхность озера, превратив его из таинственного и грозного в простое ипрекрасное. Ночь Ивана Купалы закончилась, оставив в душе учёного не разгадкутайны, а тихую, тёплую уверенность, что главные открытия порой лежат не вобласти науки, а в области человеческого сердца.

Утро после Ивана Купалы в Луноморье началось не с птичьихтрелей, а с тревожного крика жены Михея. Их шестнадцатилетняя дочь Дашка, самаярезвая и любопытная девчонка в деревне, не ночевала дома. Вспомнив, чтонакануне она с подругами поклялась во что бы то ни стало найти цветокпапоротника, Михей побледнел как полотно.

Тревожная весть разнеслась по деревне со скоростью лесногопожара. Дашку любили все. За её звонкий смех и отчаянную смелость. Теперь этасмелость обернулась общей бедой.

Деревня бросилась на поиски, разделившись:

Михей с мужиками пошлинапрямик, к самым глухим и болотистым уголкам леса, где, по слухам, и цвёлпапоротник. Они шли, не разбирая дороги, ломая ветки и крича хриплыми голосами:«Дашкааа! Отец зовёт!»

Аня с девчатами побежали по всем известным тропкам,заглядывая в каждый овражек и под каждый куст. Аня предполагала, что та моглаполезть в самое непроходимое место.

Евгений, видя хаос, попытался внести логику. Он набросалкарту и предложил метить пройденные участки.

Мужики уставились на планшет, потом друг на друга, и лесогласился раскатистым хохотом.