Забывшая имя

Софья Поклад

Забывшая имя

Глава 1

Зыбкое царство

Из мшистого непроходимого болота расстилался белый туман. Он стелился по лесу, маня в своё зыбкое царство сумрака. Когда-то на глади этого болота мерцали звёзды и чьи – то давно покинувшие этот мир глаза. Теперь лишь морок затаил дыхание и царствует среди вековых деревьев и топких болот.

Местная деревня называлась «Луноморье». Так как находилась у огромного озера, запрятанного в глухих лесах. В полнолунье на глади воды отражался диск луны, а озеро казалось бескрайним и походило на море. Деревня находилась на солнечном склоне. Лучи рассветного солнца разливались по горизонту ярким светом, будто сам Бог Ярило проводил невидимой рукой по краю мира, стирая тьму.

Вместе с назойливыми криками петухов, нарушавшими утренний покой предрассветной тишины, просыпалась деревенская жизнь. Пчёлы уже деловито жужжали над цветами, а дым печных труб струился и таил в небесной вышине. Он пах хворостом и берёзовыми поленьями, напоминая запах домашнего очага. Деревенская жизнь протекала в своём спокойном темпе. Возле плетня на припёке грелся рыжий кот, в блаженстве щурясь от солнца. И казалось, что звук его мурлыканья – это всё вокруг такое тихое и размеренное. А на окраине, на бескрайнем поле, где колосья под тяжестью росы кланялись утреннему солнцу, паслись кони. Они стояли в золочёной дымке утра, отмахиваясь густыми хвостами от надоедливых оводов. Их бархатные губы ловко захватывали пучки клевера, а дыхание смешивалось с паром, поднимающимся от остывшей за ночь земли. Время от времени кто-то из них лениво встряхивал головой, и в воздух взлетала тысяча брызг росы.

На отшибе деревни, в избушке, вросшей в землю по самые окна, будто сама природа пыталась укрыть её от чужих глаз, жила местная знахарка Ольга. Местные часто за глаза звали её просто Бабкой. Она не была ни доброй, ни злой. Она была нужной. Ведь все вокруг знали, к кому идти, если их дитё «сглазили» или у кого попросить отвар от любых болячек и напастей. Глаза её, запрятанные в паутину морщин, видели не по-нашему. Поговаривали, что она может взглянуть на человека и увидеть его смерть или хворь, уничтожающую его изнутри. Смерть её пришла внезапно. Она с невероятной верностью предсказала себе её за год с точностью до недели. В тот вечер она вышла на крыльцо, села на скрипучую лавку и перестала двигаться. Только смотрела тяжёлым взглядом на лес.

В ту ночь погода будто взбунтовалась. Над озером взошла багровая луна, свет её багрово-красный пролился на гребень чёрных елей, озарив гладь озера. Само озеро в ту ночь было крайне неспокойным, со дна его поднимались и бурлили пузыри. Чёрная вода вздымалась неестественными горбами, будто со дна что-то зловещее пыталось вырваться на поверхность.

Рассветное утро, луна уже растворилась, оставив небо блеклым, свежий воздух был пропитан запахом озёрной тины. Именно в этот час пришли двое деревенских рыбаков. Они шли молча, утопая в предрассветной хмари, которая цеплялась за влажные плащи руками. По привычке они шли молча, а в ушах царил гул тишины, но сегодняшняя зоря была иной. Берег был усыпан тысячей рыбных тушек. Окуни с потухшими рубиновыми плавниками, щуки, чьи зубастые пасти застыли в немом оскале. Все они лежали вперемешку – большие и малые, хищники и жертвы.

«Господи помилуй!» - Вырвалось у старшего Степана. Двое мужчин замерли на краю этого губительного берега. Младший, Миша, наклонился, чтобы ткнуть пальцем в бок огромного леща. Он дёрнул руку назад, будто обжёгся.

- Смотри… - Прошептал Степан, указывая взглядом на воду.

- Ни одного всплеска! Ни одного…

Обычно в это время озеро дышало, круги расходились от поднимающихся на поверхность мальков, плескалась мелочь. В это утро озеро будто затаилось. В её идеальной глади отражалось бледное небо.

- Уйдём, дядя Стёп, выдавил Мишка, голос его прозвучал тонким и жалобным. Здесь теперь не рыбачить, а хоронить надо.

Они повернулись спиной к озеру и устремились прочь.

На краю деревни, в избе, что ютилась под горой у озера жил Владимир Казимирович. Местные его звали просто – дядя Вова. Двор дяди Вовы был «особенным» - первое, что бросалось в глаза забор, он не огораживал участок, а скорее валялся на нём, сделанный из остатков всего, что когда-то ломалось. На столбах, которые ещё не упали красовались банка из-под шпротов и бутылка от самогона.

Дверь в дом никогда не запиралась, потому что, однажды Владимир «починил» замок. И теперь, что бы зайти дверь нужно было толкать плечом.

В центре двора был памятник великой стройки, которая так и не начиналась. Сюда дядя Вова тащил всё, что можно было притащить с помойки. Деловито складывал с комментарием по типу «Починю» или «Пригодиться». Здесь ржавела старая ванна, в которой дядя Вова когда-то собирался разводить карпов, но потом он передумал, обнаружив, что её дно идеально подходит для жарки шашлыка. Рядом красовался старый холодильник, принёс его дядя Вова пару лет назад и теперь складывал в него остальной не менее нужный хлам.

Но главной гордостью Владимира Казимировича был мотоцикл «Ява» образца неизвестного года, держался он на честном слове. Это был не просто мотоцикл – это был артефакт, собранный из деталей, которые казалось должны были давно истлеть, но чудом выжили, чтобы везти своего хозяина в Сельпо за «Беленькой». Глушитель у Явы давно отвалился, но на его месте болталась консервная банка, приклеенная изолентой.

Пьянство Владимир было не бытовым, а философским. Он не напивался в хлам, а проводил эксперименты над своим сознанием. С бутылкой «Беленькой» в одной руке и универсальным гаечным ключом в другой. Смочив рот остатками живительной влаги Вова выдавал – Не заводишься? Сейчас мы тебе нравы поправим! Ну-ка взбодрись!

Далее следовал удар гаечным ключом по карбюратору. Если это не помогало Владимир садился на Яву верхом и начинал трясти её с криками – «Я тебя породил, я тебя и убью!»

Тут как по волшебству аппарат заводился, не горела только фара. Ну и тут дяди Вовы было решение. Разыскав где-то в сарае старый фонарь он прицепил его к рулю на изоленту.

И они ехали в местный магазин, оставляя за собой шлейф из сизого дыма и безграничной веры в то, что любую технику можно починить, если подойти к делу с душой, ключом и бутылкой.

Тем утром солнце, ещё не набравшее силу, золотило макушки сосен и длинные паутины, свисавшие с покосившегося забора. Владимир вышел во двор с видом человека, отправляющегося на сверхважную операцию. Он вырулил на просёлочную дорогу, свежий ветер обдул его лицо. Над озером стояла тишина, именно это тишину нарушил первый звук – высокий дребезжащий смешок. Владимир сбросил газ, ощущая, как по спине побежали мурашки. Из густого тумана, нависшего над озером начали проступать силуэты. Пугающие, будто отлитые из самого мрачного лунного света, которого уже не было. Они кружились в немом хороводе, а их длинные и неестественные тени скользили по воде. Один из силуэтов медленно повернул голову, увенчанную рогами, в его сторону. И в пустых глазах его на мгновение вспыхнули для красных огонька.

Владимир замер, его пальцы онемели на рукоятках. От этого зрелища веяло такой нечеловеческой силой, что у Вовы всё сжалось внутри.

- «Водка!» - отчаянно пытался убедить себя.

- «С похмелья так глючит, надо просто поехать и не смотреть»

Но он не мог отвести свой взор. А потом из тумана выплыла фигура в длинном одеянии, простирая руки в его сторону. Владимир рванул с места так, что Ява взвыла от неожиданности. Он не ехал, он бежал и не оглядывался. А в ушах, до сих пор звенел тот зловещий смех.

Он не останавливался, пока не рухнул у старой деревенской церкви. Не помня себя он толкнул тяжёлую дверь и ввалился внутрь. Его встретил полумрак и запах ладана. Вова не бежал к Алтарю, он просто упал на колени. Он не молился - он рыдал, судорожно всхлипывая, пытаясь стереть жуткие воспоминания.

- Батюшка, вырвалось у него хрипло, когда к нему подошёл священник.

- Там у озера, я такое видел. Это же горячка? Скажите, что это горячка, молю!

- Не всякое видение от хмеля, сын мой. Тихо сказал священник. Иногда Господь открывает очи через страх.

- Молись, проси защиты от тьмы.

И Владимир впервые в своей жизни закрыл глаза и начал молиться.

Владимир вышел из церкви другим человеком. Вернее тем же Владимиром, но с вывернутой наизнанку душой. Похмелье куда-то испарилось, его место заняла лёгкая отрешенность. Он подошёл к своей Яве, которая валялась в крапиве у плетня. На этот раз в нём не было ни злости, ни привычного ворчания. Он бережно поднял мотоцикл и не спеша тронулся.

В Луноморье новость о мёртвой рыбе вспыхнула, как пожар в сухой траве. Тревожные рассказы рыбаков о том, что берег усыпан окунями и щуками очень взволновали деревенских жителей.

А Владимир, тщетно пытался в этот шумный гам вставить своё: - «Да вы послушайте! Это всё они! Черти, на этом проклятом озере!

Но все его убеждения лишь вызывали снисходительные усмешки.

- Отстань, Казимирыч! Отмахивался от него председатель деревенского совета.

- Иди проспись!

-Вов, ну какие черти? Жалостливо говорила ему соседка. Это тебе с перепоя показалось.

Владимира отстранили, как неадекватного. Его прозрение и столкновение с запредельным утонули в болтовне о пробах воды. Страх перед необъяснимым жители деревни предпочли заменить тревогой за экологию. Это было и понятно. И не требовало признавать, что прямо на окраине деревни творится нечто, перед чем бессильны все лаборатории.

Негодования Владимира были обращены не столько на людей, сколько на их добровольную слепоту. Они выстроили себе удобный мирок из газетных статей и научных терминов, лишь бы не видеть жуткой правды, которая плескалась прямо у них под носом.

- Да как же вас окаянных вразумить?! Прошипел он в пустоту, стиснув зубы.

- Как доказать??? Привезти сюда одного за рога???

- Вот и по смотрим тогда, кто из нас прав окажется.

И тогда у него в душе созрело твёрдое решение. Если ему не верят, он докажет. Он будет следить за озером. Он точно найдёт способ защититься от чертовщины и доказать свою правоту.

Через три дня после газетной шумихи на окраине Луноморья, поднимая тучи пыли остановился заляпанный грязью внедорожник. Из него вышел мужчина в спортивных штанах и практичной ветровке. Это был Евгений Романович. Его лицо с правильными чёткими чертами выражали спокойствие. На вид ему было лет тридцать, а в глазах его можно было разглядеть глубокую погруженность в свои мысли. Тёмные волосы, уложенные с небрежной элегантностью и борода безупречно очерчивающая линию подбородка придавало его образу особенного шарма. Весь вид его источал красоту сложного характера, мудрости и внутреннего стержня, который невозможно сломать.

Евгений Романович был гидрологом из научного института. Его лицо выражало большое профессиональное любопытство, смешанное с лёгкой снисходительностью. Деревня для него была точкой на карте с потенциально интересными гидрологическими аномалиями. Евгений Романович был фанатом своего дела, он мог часами говорить о термоклинах и миграции донных отложений. Услышав обрывки слухов про «мор рыбы» и «проклятье озера», он лишь брезгливо поморщился.

- Массовая гибель ихтиофауны, имеет строгое научное объяснение – поправил он председателя.

- Вероятнее всего, мор вызван дефицитом кислорода.

- А все ваши проклятия - это классические иллюзии и глупости.

Отказавшись от сопровождающих, он пешком отправился к озеру неся на плече чемоданчик с оборудованием. На берегу озера Евгений превратился в виртуоза водных исследований. Он работал быстро и чётко. Зонд с датчиками погружался в воду, измеряя температуру и содержание кислорода на разных глубинах. Пробы воды отбирались в стерильные флаконы с ювелирной точностью.

- Любопытно, бормотал учёный, глядя на показания прибора.

- Кислородный режим в полной норме, даже немного повышен.

- Грунт чистый, никаких признаков замора.

Вот только он не видел красоты мрачного зеркала глади и гнетущей тишины. Он видел параметры, цифры и графики. И все они кричали об одном: озеро гидрологически здорово. Абсолютно нормальный водоём.

Когда к нему подошёл Владимир, тщетно пытавшийся рассказать о недавних видениях, Евгений Романович выслушал его с вежливым, но отстраненным терпением.

- Вы тут со своими шутками, а оно того не любит - говорил Владимир.

Евгений, не отрывая взгляда от экрана. Ммм? Кто «оно»? Ихтиофауна?

- Да не рыба! Нервно отвечал Владимир. Селёдка – она и есть селёдка. Оно – озеро – оно спит днём, а ночью, особенно в полнолуние тут такое творится…

Евгений поднимает голову и смотрит на Владимира с презрительной усмешкой.

- Молодой человек, то, что вы описываете, звучит как классический случай парейдолии - способность мозга проецировать образы и случайные шумы. В данном случае эти явления больше похожи на биолюминесценцию простейших.

- Каких простейших?! Внезапно горячась возмущается Владимир.

- Я своими глазами видел! Они высокие тощие, из тумана и глаза горят! Словно бесы! И рыба вся мёртвая, потому что, они из неё всю душу выпили!

Евгений вежливо и твердо. Вот видите, вы сразу переходите к мифологическому объяснению. Вам не пришло в голову, что массовый мор рыбы и ваши видения могут быть разными следствиями одной причины? Например выделение природного газа, который в определенной концентрации обладает токсичным эффектом и может вызвать зрительные галлюцинации.

Владимир, с горькой печалью. – Я трезвым был! Как стеклышко! Впервые за… В общем трезвый.

Евгений, слегка смягчившись. Понимаете, понятие трезвости очень относительное. Речь может идти о временном затмении мозга, связанным с тем же газом.

Владимир смотрит на неподвижную воду, а затем на учёного и с отчаянием в голосе – Да вы что, не чувствуете разве? Тишина тут какая мёртвая. Птицы не пою и мухи не летают. Как перед грозой, только вот грозы не намечается.

Евгений, закрывая кейс с оборудованием - Тишина это отсутствие акустических раздражителей и идеальные условия для работы. – Извините, мне нужно отвезти пробы в лабораторию.

Учёный разворачивается и неспешно отдаляется в сторону деревни. Владимир остается один на берегу, глядя вслед человеку, который смог измерить воду, но оказался глух к её древней тёмной душе.

Владимир, уже шёпотом. Тьфу … Посмотрим, что ваша наука скажет.

Трезвая жизнь открылась Владимиру во всей своей ужасающей полноте. Оказалось, что мир без бутылки – это странное затянувшееся состояние, где нет ни громких побед над «Явой», ни философских бесед с дворовым псом.

Владимир неожиданно обнаружил, что у него, оказывается, есть соседи. Раньше он воспринимал их как некие размытые силуэты, мелькающие в алкогольном тумане. Теперь Владимир, жаждущий трезвого общения, пытался завести беседу.

- Михей, я смотрю, ты рано картошку окучиваешь. По-моему еще морозцы бьют.

Дядя Михей, десятилетиями считавший Владимира безнадёжным, уставился на него как на пришельца.

- Ты это совсем уже, Вов? Спросил он, почесав затылок.

- Или ты действительно трезвый такой?

Выяснилось, что трезвый Владимир со своими агрономическими теориями (например, что лук нужно сажать в полнолуние, чтобы он силы небесные тянул,) был куда невыносимей пьяного, который просто молча предлагал разделить с ним бутылку.

Трезвый ум Владимира потребовал не только бытового, но и интеллектуального напряжения. Он впервые за долгие годы посмотрел новости. И ему всё не понравилось. Он сидел перед старым телевизором и вёл с ним монологи:

- Ну кто так строит? Я бы мост по-другому спроектировал! Из покрышек и эпоксидной смолы!

- Опять эти санкции! Да мы тут всё на своём огороде вырастим.

Он стал местным политическим аналитиком. Дядя Михей, заслышав его приближение прятался в сарае. Тётка Людка в магазине, завидя его, сразу начинала говорить о плохой погоде, лишь бы он не начал объяснять ей, как и чем нужно цветы в клумбе удобрять.

Разочаровавшись из-за просмотра новостей Владимир приступил к просмотру кулинарного шоу. Идея сварить суп не заставила себя долго ждать, ведь улыбчивый повар за пять минут создал на экране произведение искусства.

- «Разве это сложно? Залил водой и пусть себе томится», - решил Владимир и с видом профессионала приступил к делу.

Картофель он не чистил. «Зачем? Рассуждал он – В кожуре одни витамины!

В результате в кастрюлю полетели несколько проросших картофелин и немного земли. Морковь он тоже мыть не стал, решив, что вода в кастрюле всё отмоет. Для экономии времени он не стал её резать, а воткнул в бульон целиком. Лук он попытался почистить, но, разрыдавшись от едких паров, в отчаяние швырнул в кастрюлю вместе с шелухой.

«Луковая шелуха - народное средство! Для цвета!» - пробубнил он.

Затем он взглянул на пачку с надписью «Приправа для плова». Логика Владимира была безупречна: «Раз есть приправа, значит, она приправляет. Какая разница для чего?» Содержимое полетело в котёл.

Через час на кухне стоял пар, пахнущий то ли пожаром, то ли химической атакой. Суп бурлил, издавая непонятные звуки. Вода выкипела, обнажив страшную картину: Пригоревшая до угля курица, утопала в жиже, из которой торчали неочищенные корнеплоды. А лавровые листья плавали на поверхности как дохлые караси.

Он плеснул в кастрюлю воды из-под крана. Раздался шипящий звук, и по кухне разнёсся запах, в котором смешались ароматы сырой земли и непонятной приправы.

В итоге суп был торжественно вынесен во двор псу «Грею». Грей подошёл обнюхал и удалился с видом глубокого оскорбления.

Следующее утро началось с дождя. Моросящего, противного, который шёл третий день. Владимир сидел у окна и смотрел, как капли стекают по стеклу. Раньше в такую погоду он наливал первую, «против сырости». Теперь же он просто сидел и чувствовал, как эта сырость просачивается ему в душу.

Он пытался заниматься делами. Перекладывал инструменты в гараже. Начал чинить табуретку. Но пальцы не слушались, мысли путались. В голове вертелась одна навязчивая идея: «А ведь один раз можно. Один только раз. Чтобы согреться».

Он сопротивлялся. Полистал журнал про автомобили. Но тщетно. Мысль пустила корни, разрослась, заполнила всё сознание.

Он вышел из гаража и сел на завалинку. Был вечер. Солнце садилось за озеро, окрашивая его в тот самый багровый цвет. И тут его накрыло. Это была не просто усталость. Это было полное, тотальное истощение. Истощение от борьбы. От необходимости каждое утро просыпаться и заново придумывать, как жить. От скуки трезвых вечеров. От насмешек соседей. От провальных кулинарных опытов. От того, что его «Ява» ехала ровно и скучно, без приключений.

Он больше не хотел быть трезвым героем. Он хотел быть просто Владимиром. Пьяным, нелепым, но знакомым самому себе. Он встал. Движения его были механическими, он не думал. Он шёл. Ноги сами понесли его по старой, вытоптанной дорожке к магазину.

- Бутылку «Беленькой», сказал он глухо, бросая на прилавок деньги.

Он не пошёл домой. Он дошёл до своего старого «поста» - пня на окраине, у леса. Открутил крышку, и знакомый, резкий запах ударил ему в нос. Пахло забвением.

Он отпил первый глоток. Горячая волна прошла по пищеводу, ударила в голову. И случилось странное: мир не стал веселее или краше. Он стал... проще. Пропавшая отвёртка перестала иметь значение. Скука растворилась. Острые углы реальности сгладились, превратившись в мягкий, размытый фон.

Он пил не веселясь. Он пил, как принимают лекарство. Лекарство от самого себя. От трезвости. От ответственности. От необходимости быть лучше.

Возвращаясь домой, Владимир решил проведать своего пса Грея. Тот, услышав шаги, высунул из будки умную морду и тут же спрятал её, почуяв недоброе.

- Братан, с чувством произнёс Владимир, опускаясь на корточки перед конурой. - Ты меня понимаешь… А они нет. Все эти гидрологи.

Он попытался вложить в эти слова всю горечь неразделённого понимания, но язык уже заплетался.

Следующие пять минут он провёл, пытаясь втиснуться внутрь конуры, как пробка в бутылку. Грей, прижавшись в дальний угол, наблюдал за этим с тихим ужасом. Наконец, Владимиру удалось протиснуться внутрь. Он сидел, поджав ноги, а голова его всё равно упиралась в потолок.

- Вот... уютно... - выдохнул он и почти сразу заснул сидя, издав мощный храп.

Владимир одержал безоговорочную победу над бутылкой и отбыл в царство Морфея.

Глава 2

По тусторону папоротника

Евгений Романович провёл за своим столом всю ночь. Кофеостывал нетронутым. Он не просто изучал данные, он искал в них малейшуюзацепку, щель, через которую можно было бы втиснуть рациональное объяснение. Ончувствовал себя детективом, которому представили идеальное убийство без мотива, орудия и улик.

Пробы воды, взятые из Чёртова озера, лежали перед ним видеальных стерильных пробирках. И они были безупречны.

- Не может быть, прошептал он, в десятый раз пробегая глазамипо цифрам.

- Этого не может быть.

Общий азот, фосфаты, нитраты в пределах нормы, характернойдля чистого озера. Тяжёлые металлы не обнаружены.

Кислородный режим идеальный, даже у дна.

Водородный показатель (pH) нейтральный

Следов органических загрязнителей не выявлено.

Даже проверка на биолюминесцентные организмы далаотрицательный результат. Вода была стерильно-чистой, почти какдистиллированная. И это в лесном озере, где дно должно бытьбогато органикой.

Он взял образцы мёртвой рыбы, которые он собрал на озере.Гистология не показала никаких патологий. Ни паразитов, ни бактериальныхпоражений, ни признаков удушья. Рыбы были абсолютно здоровы в момент смерти. Ихжабры были чисты, кишечники пусты, ткани не имели повреждений. Они просто перестали жить.

Евгений Романович откинулся на спинку стула, он выгляделрастерянным и усталым.

«Массовый замор - это всегда следствие, твердил он себе. Аноксия,токсины, болезнь. Должна быть причина!»

Но причины не было. Его приборы, его реагенты, его опытмолчали. Лаборатория, обычно наполненная тиканьем аппаратуры и запахом реактивов,сейчас давила на него гробовой тишиной. Он чувствовал себя дураком. Учёным, которыйне смог объяснить простой факт: рыба в озере мертва, а вода кристально чиста.

В его голове, против воли, всплыли слова того деревенскогомужика, Казимирыча: «Они её дух выпили».

- Чушь! Громко сказал он пустой лаборатории, пытаясь отогнатьабсурдную мысль. Это ненаучно!

Но другого объяснения у него не было.

Упорство Евгения было молчаливым и монолитным, как скала. Онне метался, не рвал бумаги. Каждое утро он являлся в лабораторию с таким видом,будто вчерашний тупик был лишь небольшой заминкой на хорошо знакомом пути. Егодвижения оставались выверенными, голос ровным и спокойным. Но те, кто знал егоблизко, видели титаническое напряжение, с которым он держал эту маску невозмутимости.

Он начал атаковать проблему с флангов, применяя методы,казалось бы, не связанные с гидрологией.

Каждый новый эксперимент был безупречен. Каждый анализ точен.И каждый раз результат был один и тот же - норма. Абсолютная, безупречная,зловещая норма.

Это молчание данных было для него хуже любого крика. Оно былопассивно-агрессивным. Оно насмехалось над ним. Его собственные инструменты,продолжения его воли и разума, превратились в посредников, передающих емуиздевательское послание от самой реальности.

Учёный был красив той редкой, аскетичной красотой, чтосвойственна людям, целиком поглощённым одной великой страстью. Его внешностьбыла не броской, а выверенной, словно сама природа создавала его по законамзолотого сечения.

Лицо - продолговатое, с резкими, но гармоничными чертами.Высокий, ясный лоб, по которому в моменты раздумий пробегала теньсосредоточенности. Скулы, прорисованные с лёгкой суровостью, смягчалисьнеожиданно чувственным изгибом губ, которые он чаще всего сжимал в тонкую,сосредоточенную линию. И глаза... Глаза -пронзительные, в которых горелхолодный неугасимый огонь познания.

Решение у Евгения созрело тихо. Он не объявлял его накафедре. Он просто однажды утром перестал бороться с очевидным. Еголаборатория, эта стерильная утроба знания, стала ему тесна. Её белые стены,гудящие приборы и идеально чистые пробирки больше не могли дать ему ответа.Ответ, если он вообще существовал, был там. В том месте, где законы вели себякак сумасшедшие - в Луноморье.

Он упаковал вещи с той же методичностью, с какой проводилопыты.

В прочный кейс уложилпортативную лабораторию: компактный спектрометр, pH-метры, пробирки, реактивы. Палатку,спальник, походную горелку. Не роскошь, но всё необходимое для полевых условий.В планшет закачал все данные, все сканы и все те самые отчёты прошлых лет.