Монашество – сокровенная жизнь. Псково-Печерские старцы о монашестве

И вот чем тяжела жизнь отрекшихся во имя Христа – от всяких препятствий к Его усвоению!

Очень полезно, и даже необходимо монаху – да и всякому христианину – приступать к Святым Тайнам как можно чаще – если можно, каждую неделю, и кто может, еще чаще; если кто может по условиям жизни своей быть готовым приступать к Чаше Жизни. Если кто не сознает благ этого, по крайней мере, может сказать с Апостолом: гоню же, аще и постигну (см. Флп. 3, 14) Господа моего! Ищу Его, и, если не нахожу пока со всею очевидностью, то – вот, Он вдруг возсияет при конце моей жизни и при расставании с миром, ради Него оставленным, возсияет как желанное избавление от всякой туги сердечной…

Истинный путь к Богу совершается в чувстве глубокой веры, сыновнего, смиреннейшего припадания к Господу, полного сердечного сокрушения, покаяния и творения всех заповедей, без всякой разглядки добрых дел и подвигов, при постоянном славословии и благодарении Господа с жаждой блаженного общения с Ним Единым. Случающиеся грехи, немощи будут только углублять спасительное покаяние и смирение. Человек тогда, вместе с псалмопевцем, будет в радостном плаче взывать к Богу: Благо мне, яко смирил мя еси (Пс. 118, 71).

Великое и нелегкое (а необходимое!) дело – сохранять себя во всегдашнем благоговеинстве и строго-серьезном, благочестиво-тихом, молчаливом настроении! Великих трудов, самонаблюдения и самообладания требует это каждую минуту, на каждом шагу, особенно в обращении с другими. Но зато каким довольством, миром и радостью дышит всегда лицо праведника! До какой степени оно может усвоять в себя и отражать в своих чертах беспредельную любовь, кротость, милосердие и прочие свойства Божественные, разливая их обильно на все окружающее! И как он, этот праведник, удободвижен, легок, скор и рассудителен на все доброе и возвышенное! Какая неодолимая сила влечет его всюду, где славится имя Божие и призывается Его благодать! И как влекутся к нему сердца всех людей, и верных, и падавших в борьбе с грехом!

Какая же досада, поистине адски-злобная, мучительнейшая постигнет тех, кто при самом конце жизни увидит, что его жизненная работа вся никуда не годна, ни к чему прочному, доброму не привела и ни на что, сколько-нибудь полезное, доброе уже не может быть переделана. Вот довольный источник для вечных страшных, адских мучений, которых уже не исцелит время, ибо уже не будет времени, а одна мертвая неумолимая, молчаливо унылая вечность. Есть над чем задуматься каждому христианину! И многие познают истину.

Есть у нас два течения жизни: жизнь по впечатлениям и законам мира внешнего и жизнь по дарованиям и способностям мира внутреннего. Да не преобладает над внутренним внешнее! Наша жизнь во Христе да будет сокровенна со Христом в Боге! Внешнее наше поведение пусть будет определяться внутренним преуспеянием в Боге и следовать за ним, вытекать из него естественно, а не предварять его.

Трудно найти слова, которые пояснили бы необходимость доведения внутреннего состояния до возможно последней степени с тем, чтобы раскрылись глубины души. Как покажешь в словах необходимость совмещения в нашей душе одновременного пребывания и во аде, и в Боге? Как объяснить, что только при этом условии достигается полнота человеческой жизни и вместе та устойчивость подлинно здорового духа, которая устраняет внутренние колебания? Кто из нас не знает болезненность смены духовных «восхождений и падений»? И вот, когда человек нисходит во ад внутренней борьбы, нося в себе Бога, тогда избегает он колебаний и бурь.

Слияние всех трех обетов (послушания, целомудрия и нестяжания) в единое целое создает условия, благоприятствующие достижению главной цели монаха – бесстрастия и чистой молитвы.

Вспоминая историю Свято-Успенской Псково-Печерской обители, невольно склоняешься перед величием духовного образа живших в ней монахов, которые устроили это святое место, которые, сочетая естественные дарования с приобретенными подвигами христианских добродетелей, посвятили их на служение Богу и ближним. Они смиренно считали и считают, что их призвание – светить миру; утверждать ближних и дальних в вере и христианской нравственности. Этому служению они отдают все свои силы, а сам подвиг служения является для монахов источником радости и утешения в их многотрудной жизни.

Монахи уходят от мира, но мир идет за ними, и нет никакой возможности отгородиться от мира. Монастырь есть пристань спасения. Она должна быть прибежищем всех, ищущих духовной жизни. Монахи отрекаются от брака, от имущества, от собственной воли. Однако они не перестают жить среди мира, среди борьбы.

А наша Печерская обитель более 250 лет защищала Отечество и служила форпостом на северо-западе Руси. И как знать, чем бы кончились эти бесконечные нападения на Русь; если бы не наша святая обитель и ее иноки, которые проявляли великое мужество, оберегая рубежи нашего Отечества и чистоту русского и вселенского Православия. Это Дом, куда Богородица Сама привлекает сердца христиан, и где Она являет Свое благоволение, притекающим к Ней с верою и любовью. Сколько душ, известных одному Богу, достигли тихого пристанища под сенью сего святого Дома. Сила обитающей в нем благодати даже видимо для нас обнаружилась в благочестивой жизни преподобных Псково-Печерских. Сколько в этом спасительном Доме совершилось чудесных исцелений!

С весны до осени и даже в зимнее время набожные паломники посещают храмы Печерского монастыря. Они приезжают сюда для принесения благодарности Матери Божией за какие-либо благодеяния, для испрошенья особой помощи, для принесения раскаяния в своих грехах или из одного благочестивого желания помолиться на месте, прославленном явными знамениями милосердной Заступницы рода христианского. Во время больших праздников и крестных ходов сплошная масса людей покрывает весь монастырский двор: внизу и по скату горы. На их лицах легко можно прочесть сердечную преданность Дому Пречистыя Богородицы, воспитанную веками. К чистоте душевной и телесной, к покаянию и очищению грехов, к обновлению духовному зовет всех людей наша святая обитель!

Красуйся, пречистый Дом Богоматери! С благолепием внешним да умножается и благочестие живущих под кровом твоим! Да тихое и безмолвное житие поживут ныне обитающие в стенах твоих, во всяком благочестии и чистоте. Да изливаются на всех, притекающих к тебе, неисчерпаемые милости Пречистыя Богородицы.

Монашеская жизнь заключается не в форме, а в существе: в делах и жизни ангельской, то есть в глубоко сердечной любви к Богу, в послушании, в девстве, в нестяжании, в усердном служении Богу, а также в служении ближним в деле спасения и в нуждах их. Кто будет это хранить и выполнять, тот в очах Божиих является монахом.

Воспоминания об иноческом постриге

Дорогой мой друг, ты просишь, чтобы я поделился с тобой своими чувствами, которыми я жил до времени пострижения и в последующее время. С радостью исполняю твою просьбу, хотя и нелегко ее исполнить.

Как выражу я то, что переживала и чем теперь живет моя душа? Какими словами выскажу я то, что преисполняло и преисполняет мое сердце?

Жизнь отрешенная, строгая, чистаяВ девстве, молитве, посте;Избранных Божиих дорога тернистая —Инока жизнь во Христе.Подвиги тайные, труд очищенияСердца от грешных страстей,Брань многотрудная в час искушенияС множеством вражьих сетей.Муки боренья с природой растленною.Подвиг несенья креста,Чтобы стяжать чистоту вожделеннуюРади заветов Христа.Духа горение, плоти распятие,Токи полуночных слез.В мысленных взорах лишь Отчи объятия,В сердце – распятый Христос.Жизнь в бренном теле как жизнь бестелесная,Ангельский образ святой…Алчба духовная, жажда небеснаяПуть на земле неземной.

Я так бесконечно богат небесными благодатными сокровищами, дарованными мне Господом, что не в состоянии сосчитать их.

Монах я теперь, как это ни странно… непостижимо! Новая одежда, новое имя, новое, доселе неведомое, никогда не испытанное чувство, новый внутренний мир, новое настроение, все новое – весь я новый и обновленный.

О, какое дивное и сверхъестественное действие благодати! Всего меня переплавила, всего меня преобразила. Пойми ты, родной, меня, – прежнего Николая. Как не хочется повторять мирское имя! Нет его больше, совсем нет, взяли и куда-то глубоко зарыли так, что самого маленького следа не осталось. Иногда является желание представить себя Николаем, нет, никак не выходит; воображение напряжено до предела, а прежнего Николая так и не вообразишь.

Словно уснул я крепким сном… Потом, пробудившись от сна, гляжу кругом, хочу припомнить, что было до погружения в сон и не могу припомнить прежнее состояние, словно вытравил его кто из моего сознания, а на место прежнего вложил новое, совершенно новое. Осталось только настоящее новое, доселе неведомое, да далекое будущее. Дитя, родившееся на свет, не помнит своей утробной жизни. Так вот и я, благодаря пострижению, почувствовал себя младенцем и теперь не помню своей мирской жизни. На свет-то я словно сейчас родился, а прошлое все было, как сон. Отдельные воспоминания прошлого, отрывки, сохранились, но нет прежней сущности, душа стала совсем другая.

Расскажу тебе, как постепенно я подходил или, лучше сказать, как постепенно благодать Божия вела меня к тому, что есть теперь. Это воспоминание полезно и мне самому, ибо подкрепит, ободрит и окрылит меня. Сознание того, что ты посвятил себя на служение Господу Богу, что ты никому не принадлежишь, кроме Господа Бога, – в минуты размышления о бренности всего земного – может давать приток новых сил на дальнейшие подвиги, может ободрить и сделать духовно счастливым. Признаки счастья заключаются в любви к Богу и ближнему: усваивая смирение, не замечать того, что тебя обижают, огорчают, унижают.

С восьмилетнего возраста, по неисповедимым путям Промысла Всевышнего, благодать Божия призывала меня к этой возвышенной цели (к иноческой жизни), но осуществить иноческий постриг мне пришлось значительно позже.

Изобразить пути водительства Божия затруднялись многие святые отцы, опытно пережившие моменты призвания и обращения. Не меньшая опасность ожидает меня, пытающегося передать словами то, что не подлежит описанию, облечь в обыденные понятия то, что не исчерпывается ими. Пристально всматриваясь в прошлое, могу сказать тебе, мой друг, твердо, что время не стерло неизгладимое, наоборот, отшлифовало, выявило сокровенные действия Промысла Божия. Они проявились во всем: и в формировании моего характера (под воздействием особо сложившихся обстоятельств), и в развитии душевных качеств, и в появлении настойчивой мысли – найти истинный смысл жизни.

Процесс внутреннего созревания для новой жизни осуществлялся непостижимым образом в моей душе. Я чувствовал, как невидимая рука великого Художника наносила благодатию Святого Духа небесные образы в моем сердце, которые влекли меня к новой жизни. Полем сокровенной деятельности благодати Божией было мое сердце. Именно отсюда услышал я чудные звуки небесной гармонии, отсюда же прозвучал и суровый голос обличения, указавший на моё недостоинство и греховность.

Здесь, в сердце, началась жестокая борьба нового человека с ветхим. Неведомые, неиспытанные состояния охватили мою сущность. Разум мой недоумевал: что это со мной? Часто под действием страстей он восставал против нового, переживаемого сердцем, с молниеносной быстротой нанося удар за ударом сердцу. Бедное сердце, борясь и страдая, верило. В минуты изнеможения оно чувствовало, как неведомая благодатная сила, вливаясь в него, превращала горечь страданий в источник неземной радости. Сам Утешитель-Дух Святый в немощи являл Свою силу. Тогда смирялся высокий ум, сознавая величие открывающегося ему духовного мира.

Таковы, друг мой, истинные причины, приведшие меня к новой жизни. Убедительны ли они? Думаю, что не для всех, как не для всех открыты тайны духовной жизни. Не считая нужным утруждать твое внимание хронологией событий моей жизни, приступаю к самому основному, к изложению чувств, пережитых при постриге.

После зачисления в Троице-Сергиеву лавру мне предложили подать прошение на иноческий постриг. 25 октября (ст. ст.) 1948 года за всенощным бдением, накануне праздника святого великомученика Димитрия Солунского Мироточивого, мне назначен постриг.

Пошел я на исповедь. Исповедь подробная: вся жизнь с шестилетнего возраста. После исповеди отстоял литургию, пришел к себе в келию и пережил то, что во всю жизнь не придется уже переживать, разве только накануне смерти. Лаврские часы пробили полдень. Еще несколько часов, и должен начаться иноческий постриг.

О, если бы ты знал, как дорога мне была каждая минута, как старался я эти минуты не потерять напрасно! Я заполнял их молитвой или размышлением, или чтением святых отцов. Читал, размышлял и вспоминал, особенно святых отцов: преподобного Сергия Радонежского, Серафима Саровского, протоиерея Иоанна Кронштадтского, иеросхимонаха Амвросия Оптинского, епископа Феофана Затворника.

Говорят, что человек перед смертью невольно вспоминает всю свою прошлую жизнь. Так и я: в одно мгновение, в ясных картинах представилась вся моя жизнь. И что я чувствовал! Что переживал! Одному Богу известно! Никогда и ни за что, если не коснется благодать Божия, не поймет этих переживаний самонадеянный мир.

Перед вечерней началось томление души, и какое ужасное томление – страшно вспоминать! Какая-то сплошная тоска, словно что-то сосало сердце, томило, грызло; что-то мрачное и безнадежное – и ниоткуда помощи, ниоткуда утешения. Так будет еще только перед смертью. То демон борол последней и самой страшной борьбой. И, веришь ли, если бы не помощь Божия, я бы не вынес этой борьбы.

Но Господь всегда близ человека. Смотрит Он, как идет борьба, и, едва увидит, что человек изнемогает, посылает сейчас же Свою благодатную помощь. Так и мне в самые решительные минуты попущено было пережить полную оставленность, но потом внезапно даровано было подкрепление. Душа моя исполнилась необыкновенного умиления и благодатной теплоты: в изнеможении упал я ниц пред Святым образом и заплакал сладкими слезами. Обрадованный и восхищенный, я стал читать Евангелие.

Ударил колокол, возвещая о начале вечернего богослужения. После краткой келейной молитвы Спасителю и Божией Матери душа умилилась. Если бы ты знал, что делалось с моею душою! Послышался тихий стук в дверь келии. Вошел инок, говоря: «Пора, идем». Я встал и еще раз, вместе с иноком, помолился Спасителю, Божией Матери и поклонился Спасителю, Божией Матери и образу святителя Николая Чудотворца.

Вошли в церковь. В преддверии храма полумрак, тихо мерцают лампады. Я остался один в стороне, отделенный занавесью, где стоял аналой; на аналое находился образ Спасителя, перед образом горела свеча. На столике увидел власяницу, носки… Надо было переодеваться. Всю прежнюю одежду снял, совлек с себя ветхого человека, облекся в нового, одев власяницу. Во власянице и в носках стоял всенощную за занавесью перед образом Спасителя. С упованием и верою взирал я на Божественный Лик; и Он, Иисус Христос, кроткий и смиренный сердцем, смотрел на меня. Хорошо мне было: мирно и отрадно. Взглянешь на себя – весь белый, власяница до пят, стоишь раздетый в сознании своего ничтожества перед своим Творцом.

Припадешь к иконе, охватишь голову руками… и утопаешь в созерцании Бога… «Святый Боже, – последний раз тихо и плавно, как при погребении, пропел хор, – Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас». Мерными, торжественными шагами приближался ко мне сонм иноков в клобуках, в длинных мантиях, с возженными свечами в руках; подошли ко мне и повели меня к солее. На амвоне, у аналоя, стоял с крестом и Евангелием отец архимандрит, Наместник Лавры.

«Объятия Отча отверсти ми потщися», – тихо и грустно пел хор. Войдя в притвор, закрытый мантиями, я пал ниц, касаясь лицом самого пола, крестообразно раскинул руки, не помню хорошо, что со мной было, все помутилось… Снова упал… вдруг, когда я уже лежал у амвона, слышу особое чтение, положенное при совершении чина пострижения.

«Бог Милосердый, яко Отец чадолюбивый, зря твое смирение и истинное покаяние, чадо, яко блудного сына приемлет тя кающагося и к Нему от сердца припадающаго».

Отец архимандрит, Наместник Лавры, подошел ко мне и поднял меня. Затем я давал всенародно, перед Лицом Бога, великие и трудные иноческие обеты. После этого облекли меня в иноческие одеяния, на рамена мои надели параман, черный с белым крестом, а вокруг него написаны были дивные слова: «Аз язвы Господа моего Иисуса Христа на теле моем ношу». Порою так сильно дают себя ощущать эти слова… – Надели мне на грудь деревянный крест во всегдашнее воспоминание злострадания и уничижения, оплевания, поношения, заушения, распинания и смерти Господа Иисуса Христа.

Надели подрясник, опоясали кожаным поясом, облекли в мантию и клобук. Потом вручили горящую свечу и деревянный крест. Так погребли меня для мира! Я умер и перешел в духовный мир, хотя телом остаюсь еще на земле.

Что чувствовал и переживал я, когда в монашеском одеянии стоял пред образом Спасителя у иконостаса с крестом и свечой, – не поддается описанию. Моя душа почувствовала, что в Иисусе Христе сокрыт источник вечных благ. И цель иночества – чрез непрестанное призвание спасительного имени Господа нашего Иисуса Христа быть причастником небесных благ.

Пять суток безвыходно провел в храме, каждый день приобщаясь Святых Христовых Таин. Я пережил, передумал за это время столько, что не переживу, наверное, за всю последующую жизнь. Все тут было: и блаженство небесное, и мука адская, но больше блаженства.

Кратко скажу тебе, друг мой, о моей новой иноческой жизни. Скажу словами одного отца церкви, инока: «Если бы мирские люди знали все те радости и душевные утешения, кои приходится переживать монаху, то в миру никого не осталось бы; но если бы мирские люди наперед ведали те скорби и муки, которые постигают монаха, тогда никакая плоть не дерзнула бы принять на себя иноческие обеты, никто из смертных не решился бы на это». Глубокая правда, великая истина!

В 1949 году в день Благовещения Пресвятой Богородицы Святейший Патриарх Алексий рукоположил меня в сан иеродиакона, а потом в иеромонаха. В 1954 году Святейший Патриарх всея Руси Алексий направил меня в Псково-Печерский монастырь, где я и пребываю, выполняя священноиноческое послушание.

На литургии держу с любовью и радостью, со страхом Божиим в своих недостойных руках «Содержащего вся». Вкушаю Бессмертную Трапезу. Каждый день – праздник для меня! Священнодействуя у жертвенника, вынимая частицы из просфор, я вспоминаю тебя, друг мой, и всех ближних, как живых, так и умерших, испрашиваю при этом у Господа прощения всех их грехов и своих личных. Во время причащения Святых Христовых Тайн, пребывая в благодарном настроении и небесном осенении, воздавая поклонение приближающемуся к нам Господу, сподобляясь соединения с Ним, сердце преисполняется неземной радостью и готово воскликнуть, подобно апостолу Фоме: «Господь мой и Бог мой!» О, какое счастье, и какой, в то же время, великий и долгий подвиг!

Вот, друг мой, чувства и переживания, испытанные мною до пострига и после. Когда я все это вспоминаю, мне становится страшно: если б не помогла мне благодать Божия, не вынес бы я того, что пережил в те, никогда не забываемые мною дни.

«Смотри, брате, запасайся, – ласково приговаривал одному новопостриженному монаху некий старец, – на всю жизнь теперь запасайся. Того не будет уже больше, что теперь переживаешь! Вот пойдут скорби, тогда вспоминай эти минуты, и тебе хватит на всю жизнь». Боже! Какая это глубокая, дивная правда! Слава Богу за все! Исполняя твое желание, дорогой друг, я открыл тебе переживания моего сердца – чувства, пережитые при совершении надо мною пострига.

В этом мне помог промыслительный случай – в мои руки попала рукопись преосвященного Серафима (Звездинского), в которой владыка поделился своими переживаниями при совершении над ним пострига. Дивное совпадение описанного преосвященным Серафимом с моими личными переживаниями, к тому же – одно место пострига, одинаковое время стояния в алтаре; даже одно и то же имя до пострига, – все это не только придало мне решимости изложить пережитое, но и с прежней силой воскресило былые чувства. Нахлынувшие впечатления переполнили мое сердце, и вот я поведал тебе, мой друг, о великих благодатных переживаниях.

Призываю благословение Божие на малый труд сей и прошу, да отверзутся благодатью Его ум и сердца читающих, стремящихся ко спасению и заботящихся об исполнении святой воли Его, по реченному: Пути Твоя, Господи, скажи ми, и стезям Твоим научи мя (Пс. 24, 4).

Благочестивые наставления вступившему на путь иноческой жизни

Возлюбленный о Господе брат! Слава Богу! Дав пред лицем Церкви обеты целомудрия, послушания и нестяжания, ты вступил на путь иноческой жизни – не той, которой ты жил до сих пор. Ты вступил на иной путь – не на тот, которым идут люди, пребывающие в миру. Ты стал иноком, а инок должен иметь иное житие, житие не телесное, но духовное.

Ты дал обет целомудрия, чтобы приобрести господство духа над влечением плоти.

Ты дал обет послушания для облегчения борьбы с самолюбием и гордостью.

Ты дал обет нестяжательности, чтобы воспитать в себе полное бескорыстие и беспристрастие к земным благам.

Всегда помни эти обеты, помни, что ты вступил на путь иноческой жизни. Ты взял на себя крест, чтобы следовать за Христом, а путь ко Христу совершается внутри, он незрим для людей, а ведом только совести и Богу. Помни, что твое внешнее вполне исправное поведение не имеет решающего значения в следовании за Христом.

Быть истинным последователем Христа – это значит распять страсти, то есть обессилить их, подавить и совсем искоренить их, умертвить себя миру, поработить тело духу, а это совершается только с помощью Божией при постоянном напряженном труде над своим внутренним человеком. Чтобы оправдать присвоенное тебе наименование инока, то есть человека, живущего по духу, а не по плоти, тебе предстоит постоянная борьба против тела, мира и диавола.

Для ведения этой борьбы ты как воин Христов облачен в иноческие одеяния, на рамена тебе – параман, черный с белым крестом, а вокруг него написаны слова: «Аз язвы Господа моего Иисуса Христа на теле моем ношу». Порою так сильно дают ощущать себя эти слова… Надели тебе на грудь деревянный крест во всегдашнее воспоминание распятия и смерти Господа Иисуса Христа. Параман вместе с крестом, как сильное оружие, необходимо носить на себе всегда неразлучно.

Ты вооружен мечом духовным – тебе вручены четки для постоянной молитвы именем Господа нашего Иисуса Христа: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». Сим ты победишь и восстание плоти, и мирские соблазны, и приражения диавола.

Хочу тебе напомнить, что в апостольские времена бравшие на себя обеты, назывались не иноками, а рабами Божиими. Схиархимандрит Паисий (Величковский), много сделавший для русского монашества, учит нас, что как раб не свободен у господина своего, так и инок никогда не освобождается от работы Богу, но непрестанно работает Ему день и ночь: хвалением, благодарением, пением, бдением, пощением, покаянием и богомыслием. Это воистину дела раба Господня! Всей своей жизнью стремись оправдать звание раба Божия, и тогда исполнятся на тебе слова Господа Иисуса Христа: идеже есмь Аз, ту и слуга Мой будет (Ин. 12, 26).

Монашество ублажается нашей Православной Церковью как ангельский чин. Но указывая на великое значение монашеского звания, Святая Церковь не скрывает от нас всей тяжести его подвига, не скрыла она и от тебя, по какому тяжкому и скорбному пути ты должен идти в своей жизни. По принятии монашества скорбные искушения попускаются человеку, чтобы привык он к брани духовной и стал искуснее в борьбе. Не должен истинный монах рассуждать, зачем и почему произошло с ним то или другое, а просто должен терпеть и смиряться, и не оправдываться, принимать поношения и уничижения, во-первых, за грехи; во-вторых, ради того, что добровольно избрал он спасительный путь, который называется тернистым, тесным и трудным.

Все досаждения ты обязан переносить благодушно, хотя бы они являлись и без поводов с твоей стороны, потому что при твоем пострижении в невидимом присутствии Самого Бога, Его Пречистой Матери и святых Ангелов, ты давал великие обеты поста, целомудрия, послушания и терпения всякой скорби.

Монашество само по себе имеет великое духовное значение и приносит большую пользу духовную тем, кто приступает к нему с искренним расположением и проходит его в простоте, незлобии и смирении. Иди этим путем, не уклоняясь в такое монашество, которое схиархимандрит Паисий (Величковский) назвал «упадшим», то есть когда монахи во всех своих начинаниях следуют своему желанию, своей воле. Такие монахи, по словам св. Кассиана Римлянина «лицемерствуют, а не иночествуют».