Жемчужина у моря. Часть первая. Большой переполох в маленькой Одессе

После таинственной кончины Пионера завод «по наследству» перешел к Моше Иоффе. Тот продолжил развивать Одесскабель и превратил его в своеобразное «место встречи, что изменить нельзя». Здесь проводились собрания, хранилось оружие и транспорт, здесь пытали несговорчивых и убивали проговорившихся. Заброшенное предприятие подходило под деятельность Япончика как нельзя лучше, ведь находилось за чертой города, а потому не привлекало излишнего внимания милиции.

Сегодня во дворе Одесскабеля собрался весь состав группировки, кроме, пожалуй, бухгалтеров, управляющих заведениями и прочих гешефтмахеров, которые отродясь не держали в руках чего-то, кроме ручки с бумагой. Оглядев присутствовавших, стоявший возле бронированного «Мерседеса» Иоффе не смог сдержать самодовольной улыбки:

– Изя, ты-таки взгляни на этих гордых и мужественных людей! Да с нашей армией хоть Берлин брать!

– Это точно, – ответил Изя Вельтман, правая рука Моше. С ним Япончик был знаком еще с той поры, когда только присоединился к Пионеру и его банде. Изя сочетал в себе навыки хорошего боевика и грамотного управленца. От руки Вельтмана пала добрая сотня посмевших оспорить авторитет Иоффе, а под его чутким взором прошли лучшие сделки в истории одесского криминала. – Донские нам и в подметки не годятся. К слову, мы навели справки – Бандера сейчас у себя дома, на Академической.

– Вот как? – ухмыльнулся Моше. – Так поехали скорее – нанесем ему дружеский визит!

– Мойша, обожди… Дело в том, что не нравится мне эта затея. Билецкий уже не так силен, как раньше, но все так же уважаем. Сдается мне, что его убийство повлечет за собой не самые приятные последствия. Посуди сам: другим бандам мы как кость в горле – они только и ждут повода, чтобы растерзать нас и устроить очередной передел. Сейчас их сковывает договор, но, убив Билецкого, ты нарушишь его условия. Зачем тебе этот гембель?

– Я? Нарушу? Да в каком месте? – возмутился Япончик. – Бандера мне в суде, считай, войну объявил!

– Да, только вот кто в это поверит? Свидетелей нет, да и Аркадий Александрович отродясь себе такого не позволял. Для них это выглядит так, будто ты решил вывести Бандеру из игры, придумав для этого, прости уж, откровенно дешевую отмазку.

– Но ты-то знаешь, что это не так! – озлобленно воскликнул Иоффе.

– Я – знаю. Хотя причина столь странной выходки мне до сих пор непонятна. Но им ты ничего не докажешь. Увидев, что ты сделал с Билецким, они решат, что вскоре наступит и их черед. Тогда все оставшиеся группировки объединятся – и в этом случае даже наша многотысячная армия не спасет.

– Черт побери… и что ты предлагаешь?

– Тебе нужно ехать к Бандере одному. Потребуй объясниться. Кто знает? Мужик в возрасте – может он и не особенно-то соображал, когда все это говорил. Если извинится – конфликт исчерпан. Если нет – помни, что Билецкий – человек слова. Раз он такое сказал, значит имеет к тебе претензии. Раз имеет к тебе претензии – заявит о них на ближайшей сходке. Тут уже ты сможешь потребовать сатисфакции – все чин чином. Забьете стрелку, Бандера ответит за сказанное, а другие группировки, скрепленные договором, не получат основания сровнять нас с землей.

Некоторое время Моше, нахмурившись, расхаживал вокруг Вельтмана, анализируя услышанное. Наконец он остановился, и, повернувшись к Изе, спросил:

– Остальные знают, зачем я их собрал?

– Нет, конечно. Что я, первый день на работе? Сказал только место и время. Зная причину сбора, они бы не оценили твоего внезапного порыва все отменить.

– Так ты все знал наперед? – усмехнулся Япончик.

– Мойша, я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни был. И знаю, что на эмоциях ты, бывает, принимаешь несколько опрометчивые решения, совершенно не задумываясь о последствиях. Тогда тебя нужно от них отговаривать. Или ты держишь меня в банде для чего-то другого?

– Для этого, Изя. Именно для этого. – улыбнувшись, Иоффе протянул Вельтману руку. – Отзывай людей.

Изя, кивнув, ответил на рукопожатие:

– А теперь поехали к Билецкому. И извини уж, но лучше я подвезу тебя сам, а то по дороге еще в какие-нибудь неприятности влипнешь.

***

– Так, вот с этого момента поподробнее, – Майор Нечаев, кажется, впервые за время допроса проявил интерес к тому, что говорил Борис. – Что еще за договор?

– А вы разве не знаете? – удивился Гречко.

– Наша юрисдикция – Москва и прилегающие к ней территории. Заранее отвечаю на твой вопрос: я не знаю, по кой черт нам на стол упало дело Иоффе аж из Одессы. Но дело это, в случае успеха, сулит внеочередное повышение и нехилую премию, поэтому я хочу знать все.

– Что-то раньше не наблюдал у вас такой охоты до новых знаний, – усмехнулся Борис.

– Потому что раньше я слышал, должно быть, самую бесполезную брехню в своей жизни!

– Товарищ начальник, ну вы меня без ножа режете! Чтоб я давал ложные показания…

– Черт побери, да ты же сам говорил, что тебя там не было!

– Не было, – хитро улыбнулся Гречко, – но повторюсь еще раз: это не значит, что я вру.

– Заколебал ты уже с этим цирком, – устало вздохнул Нечаев. – Ладно, рассказывай свою правду, но помни: я все равно узнаю, лжешь ты или нет.

– Вот и чудненько. Так вот, про договор: вы наверняка понимаете, что в городе с хотя бы двумя преступными лидерами мира не будет никогда. А в Одессе до подписания договора их было… десять. И заметьте – это я только про самых влиятельных. Так вот, до восемьдесят второго года, группировки безостановочно враждовали между собой. Мелкие конфликты, начатые из-за неосторожного слова за барной стойкой, перерастали в полномасштабные войны. Кто-то на этих конфликтах находил, кто-то терял, но, на самом деле, – страдали все. Во-первых, гибли хорошие и верные люди. Во-вторых, постоянные вооруженные столкновения привлекали ненужное внимание милиции – а этого внимания и так, поверьте, хватало. В-третьих, даже если условный Вася отбирал у условного Пети условный одесский припортовый район, на него тут же набрасывался невесть откуда взявшийся условный Коля. А наш бедный условный Вася, напомню, неплохо так ослабел после войны с условным Петей, а значит условному Коле не требовалось особых усилий для того, чтобы добить условного Васю и забрать припортовый уже себе. Тут из кустов появлялся уже слегка восстановившийся условный Петя, который хочет, уж простите, нагнуть условного Колю и вернуть-таки район законному владельцу, – то есть себе. И так по кругу… К восемьдесят второму великие умы криминального мира все же поняли, что такими темпами к новому тысячелетию, а может и раньше, они и без помощи милиции искоренят всю преступность в Одессе. Правда, к этому моменту их стало уже четверо: Билецкий и его Донские, Мойша с Пионерами, Назар Сушко по кличке Дым, возглавлявший Суворовских, и Арташес Меликян, он же Мельник, заправлявший местной армянской диаспорой.

– С первыми двумя мы уже знакомы, – кивнул капитан Кривцов, – теперь расскажите про остальных, только вкратце.

– Запросто! Дым, – еще один представитель «новой» волны. Начал незадолго до Япончика и достиг не меньших высот. Обосновался, собственно, в Суворовском районе и получил известность тем, что избегал всяческих столкновений и перестрелок.

– Прямо-таки Махатма Ганди от мира преступников! – с усмешкой проговорил Нечаев.

– Ну, почти… Дыма, гражданин начальник, без огня не бывает. Конфликтов он избегал, скажем так, специфически: шпионаж, шантаж, угрозы близким, заказные убийства и прочие «тихие» методы. Человеком Назар был совершенно беспринципным, даже для бандитов. А что насчет Меликяна… Как он и его братья появились в Одессе, никто толком и не знал. Просто спустились с гор и подмяли под себя чуть ли не всю торговлю. Больше про них и сказать-то нечего. Одним словом – армяне. Любят выпить, закусить и пострелять из «Калашей» в воздух.

– Надо же… Четыре клана, и ни одной точки соприкосновения. Различия просто во всем – от национальности до стратегии ведения дел, – недоуменно пробормотал Кривцов. – Поверить не могу, что они сели за стол переговоров…

– А у них выбора не было. Иначе объединились бы они разве что на небесах. Хотя и там, учитывая их вероисповедания, вышли бы определенные размолвки… Что-то я опять отвлекся. Так вот, договор: тут все проще некуда. Честно сказать, идея его создания не принадлежит кому-то одному – тут как с изобретением радио. Все четверо почти одновременно решили, что им срочно нужно встретиться. Собрались они в ресторане «Фанкони», где некогда столовались Чехов, Куприн и Бунин, а каких-то шестьдесят с небольшим лет назад так и вовсе звенел бокалами легендарный Мишка Япончик. Там, за порцией свежего осетра в компании дорогого шампанского, был составлен исторической важности документ, положивший конец вражде одесского криминалитета. «Хозяева города сего» четко разграничили сферы влияния. Между прочим, вполне в духе ранних Советов – от каждого по способностям, каждому по потребностям. Мойша взял себе алкоголь, табак и несколько увеселительных заведений Одессы. Билецкий – тяжелую промышленность и коммунальные предприятия. Дыму отошла местная администрация и бордели – между прочим, тесно связанные между собой учреждения. Меликян-таки выпросил у Япончика виноделие вдобавок к местному порту и рынкам. Кроме того, на ведение войн между этими четырьмя группировками было наложено вето. В случае нарушения правила, оставшаяся троица сохраняла за собой право объединиться против восставшего, после чего поровну поделить «трофеи». А теперь, когда вы понимаете, почему Мойшу так удивило поведение Бандеры, и каких последствий ему стоило ждать от столь наглого нападения на него, я, с вашего позволения, продолжу рассказ.

***

Стрелки часов перешагнули за полночь, когда Изя остановил свой автомобиль у главных ворот особняка Аркадия Билецкого, хотя особняком это место едва ли можно было назвать – Бандера никогда не гнался за роскошью. Его дом был в разы скромнее величественного поместья Иоффе и был похож скорее на жилище обыкновенного владельца ювелирной лавки.

– Вот и все. Приехали. – Изя заглушил двигатель. – Мойша, только давай без глупостей. Зашел, получил ответ, вышел.

– Как я, по-твоему, это сделаю? – удивился Иоффе. – А если он спит? Люди его возраста обычно в такое время уже седьмой сон видят!

– Мойша, в окне свет горит. И сдается мне, что это свет в окне его кабинета.

– Изя, скоро это-таки будет свет в конце тоннеля!

– Мы же договорились, что ты будешь вести себя спокойно…

– Да ты что! Договорился он… Как ты себе это вообще представляешь? Захожу я, значит, к нему в дом, поднимаюсь в кабинет и говорю: «Аркадий, ты сегодня на суде выставил меня каким-то поцем. Я ничего против не имею, просто скажи: может, ты был пьян? Или с утра забыл выпить таблетки, и маразм подкрался незаметно? Главное ни в коем случае не обижайся, я всего лишь…»

– Смотри-ка! – Вельтман кивнул в сторону дома. – Похоже, нас ждут.

К воротам был небрежно прикреплен маленький тетрадный листок. Выйдя из машины, Иоффе сорвал его. Чиркнув зажигалкой, он осветил листок и наконец смог прочитать написанное:

«Заходи один. Все двери открыты. Жду на втором этаже. Бандера».

– Ну, что там? – нетерпеливо окликнул Япончика Изя, высунув голову из окна машины.

– Открыл все двери и ждет в доме. Ничего не понимаю… Хотя, способ разобраться у меня только один. Жди здесь. Если что – бей тревогу.

Моше расстегнул пальто и, поудобнее перехватив подстегнутый изнутри револьвер, толкнул ворота. Те со скрипом отворились, пуская Япончика на территорию дома.

***

Когда Иоффе, остервенело дернув ручку двери, ворвался в кабинет Билецкого, старик сидел за широким столом, невозмутимо покуривая толстую сигару. Похоже, он нисколько не удивился столь позднему визиту.

– Бандера! Какого хрена здесь происходит? – сходу заорал Моше, широкими шагами направляясь к столу.

– И тебе не хворать, Япончик, – тихим скрипучим голосом проговорил Билецкий. – Я рад, что ты принял мое приглашение.

– Какое еще к черту приглашение? Что за романтическую обстановку ты тут устроил? Свечи горят по всему дому, записки на воротах, – и это все после твоих слов в суде?

– Миша, ну не стал бы я тебя оскорблять просто так… Я всегда уважал то, как ты ведешь дела, да и с отцом твоим мы когда-то не разлей вода были. Мне просто нужно было, чтобы ты пришел в мой дом.

– Вот как? А пригласить нельзя было?

– Нельзя, – невозмутимо покачал головой Аркадий. – Понимаешь, Миша, по ряду причин мне нельзя было вызывать излишнее подозрение и открыто звать тебя на разговор.

– Да я людей собрал, хотел спалить вашу халупу дотла, а вас так и вовсе… впрочем, не важно. Аркадий Александрович, я человек нервный. Если бы в последний момент…

– Изя не отговорил? – усмехнулся Билецкий. – Я на это и надеялся. Вельтман бы просто не позволил тебе этого сделать. А теперь слушай внимательно: ты, Миша, человек честный, всегда по нашим законам жил, поэтому я тебе доверяю.

– Хватит! – бесцеремонно прервал Аркадия Япончик. – На суде я слушал другие речи. А сейчас вы просто оправдываетесь, поняв, в какой заднице оказались. Я что, на идиота похож?

– А я? – Билецкий придвинул к себе пепельницу и бросил туда сигару. – Миша, мне даже обидно! Ты принимаешь меня за какого-то маразматика. Я еще не настолько выжил из ума, чтобы со своими двумя-тремя десятками таких же стариков без всякого на это повода предъявлять что-то главарю опаснейшей группировки Одессы. Как ты не можешь этого понять? Хотя, ты еще молодой… кровь кипит, готов всех на своем пути разорвать. Я тоже когда-то таким был.

– Это когда? – с издевкой спросил Иоффе. – В войну, что ли?

– Об этом речь и пойдет. Присаживайся, разговор не из коротких. Поэтому располагайся и чувствуй себя, как дома.

Все еще с недоверием глядя на Билецкого, Моше тем не менее последовал его совету и уселся напротив. Аркадий открыл один из ящиков стола и, вытащив оттуда бутылку коньяка, разлил его по стаканам – тоже, видимо, заранее подготовленным.

«Отравленный!», – было первой мыслью Япончика. Разуверился он в ней лишь когда Билецкий выпил первым, после чего вдруг зашелся кашлем.

– Ядреный, чтоб его! – хрипло рассмеялся Аркадий, однако вмиг посерьезнел и, наклонившись ближе к собеседнику, спросил. – Думаешь, меня просто так Бандерой прозвали?

– За то, что евреев не любите? – осмелился предположить Иоффе.

– Евреев никто не любит. А я… а я воевал. Но не за Советы. Украинская повстанческая, седьмое отделение, если тебе это о чем-нибудь говорит. Под началом Бандеры, того самого.

– Это за немцев что ли? – потрясенно спросил Япончик.

– По сути – да. Но, согласно лозунгам на флагах, – за свободу и независимость Украины. Я по-другому не мог. Наше селение, когда взяли, поставили ультиматум: либо к ним в ряды, со штыком в руках, либо тоже со штыком, но уже в пузе. Еще и семью, мать с отцом престарелых, пообещали не трогать… Короче, пошел в повстанцы. И славу, скажу тебе, сыскал там недурную – аж до офицера дослужился. Не одну сотню по моей команде на тот свет спровадили. И партизан, и мирных – всех… Мозги мне здорово запудрили, думал, что это все правильно. Только вот сомнения все равно закрадывались – когда слезы матерей видел, когда иссохшие руки стариков к моему мундиру тянулись, – на глазах Билецкого заблестели слезы. – И в один день я не выдержал.

***

Февраль 1942 года

Первые лучики солнца, блестя и переливаясь, просочились сквозь щелки старой бревенчатой избы и ударили в лицо сидевшему за покосившимся набок дубовым столом Аркадию Билецкому, приятного вида светловолосому мужчине тридцати лет с померкшими глазами старика, под которыми налились болезненной синью круги от бессонницы.

– Черт побери, уже светает? – мелькнуло у Билецкого в голове. – Надо ж было так за бумагами засидеться…

Задув почти прогоревшую свечу, Аркадий отложил перо и, подняв лежавший на столе листок бумаги, на котором еще не просохли нанесенные минутой ранее чернила, пробежался глазами по написанному. После, удовлетворенно кивнув, он положил его на верх сгрудившейся за ночь стопки таких же листов. Очередной отчет командованию: нехватка боеприпасов и провианта, потери в личном составе, плохие условия проживания.

Прошел почти месяц с того дня, когда Билецкий в составе отряда Украинской Повстанческой Армии занял поселок Спасо-Кленовое под Кировоградом. Хотя, какой поселок? Восемь хат в ряд по улице, амбар под скотину да пожженная большевиками церквушка. Местечко, однако, обладало высокой стратегической важностью, так как стояло на возвышенности и было почти что в шаговой доступности от целого ряда ключевых транспортных путей. Командованием был отдан приказ – обосноваться в поселке и пробыть там до востребования. Под «востребованием» имелось ввиду скорое наступление на восток, на нужды которого должны были бросить чуть ли не весь состав УПА.

Только вот пресловутое командование не учло того, что отделение не планировало оставаться в Спасо-Кленовом надолго. Припасы, найденные в поселке, иссякли почти что сразу. Спустя еще две недели повстанцы истратили все награбленное в соседствующих селениях да хуторках. Тогда же, как назло, усилились морозы, принесшие болезни и унесшие жизни троих солдат. Еще четверо бесследно пропали в лесу. А командование все молчало, сколько бы бумаги не портил Билецкий, подгоняемый мыслью о том, что тех четверых, вероятно, схватили партизаны и выведали местонахождение отделения, – все было бессмысленно. «Сверху» приходили лишь приказания, жалобы же упорно игнорировались. В кругу повстанцев витала тягостная атмосфера уныния.

Позади Аркадия с грохотом распахнулась дверь избы. В помещение, громко чертыхаясь, вбежал «почтальон» отделения Микола Хлывнюк. На его раскрасневшемся на морозе лице впервые за долгое время блестела улыбка. Сбросив с себя запорошенную снегом шинель, он радостно воскликнул, потирая замерзшие руки:

– Доброго вам ранку, пане офiцер!

– Доброго, доброго, – устало ответил Билецкий, поднявшись со стула. – Ба! Да ты прямо светишься! И по какому поводу такое счастье?

– А я з добрими новинами!

– Вот как, – Аркадий невольно усмехнулся. – Давненько я от тебя «добрих новин» не слышал. Должно быть, с того самого дня, как мы поселок взяли.

– Так це кули було, пане офiцер! Ось, дивiться!

Микола порылся в карманах и вынул оттуда наполовину промокший конверт, при одном лишь виде которого Билецкий невольно поморщился: В таких конвертах всегда приходили приказы командования, и ничего хорошего в них никогда не было.

– Уже прочитал? – осведомился Аркадий, вскрывая конверт.

– Звiчайно. Звiдки ж iнакше знаю, що новини справдi добрi?

– Логично, – хмыкнул Билецкий. – И что пишут?

– За два тижнi сюди приiдуть резерви вiд третього вiддiлення. А нас вiдправляють бличже до тилу, де ми пробудемо до наступу.

– Микола, – радостно рассмеялся Аркадий, – да это же просто замечательно! Вот чертяка, поднял настроение с утра!

– Зачекайте, це не все. Ходiмо у двiр.

– Что там еще? – растерянно спросил Билецкий.

Хлывнюк молча распахнул дверь и, накинув на плечи шинель, жестом попросил Аркадия следовать за ним. Билецкий все еще ничего не понимал, но снял с вешалки китель, надвинул на лоб офицерскую фуражку и вышел во двор.

Через заметавшую все на своем пути пургу Аркадий долго пытался разглядеть что-то, что так хотел ему показать Микола, но видел лишь крупное черное пятно возле амбара. Подойдя ближе, он понял, что пятно шевелится. И лишь на подступах к амбару Билецкий смог все разглядеть.

Люди. Много, очень много людей. Мужчины, женщины, дети, старики. Стояли тихо – видимо, уже знали, что за каждым лишним звуком могла последовать пуля. Перед толпой, о чем-то переговариваясь и периодически заливаясь хохотом, стояло все девятое отделение – вернее то, что от него осталось.

– И куда всех этих людей? – осведомился Билецкий, безуспешно пытаясь зажечь папиросу промокшими спичками.

– Пане офiцер, де ж тут люди? – усмехнулся Микола, протягивая Аркадию сухой коробок. – суцiльно жиди та москалякi! Ясна рiч – на розстрiл. Наказано звести вдосвiта в Люцiй лiс i вирiшувати! На бiльше це лайно i не годно.

– Вот как, – угрюмо пробормотал Аркадий. – Ну, раз приказали…

– От и вiдмiнно! До речi, пане офiцер, – Хлывнюк наклонился ближе к Билецкому и заговорил тише, – не вважайте за грубiсть, але… ви чому завжди русскою размовляете? Невже по нашому не вмiете?

– Вмiю, Микола, вмiю, – сухо ответил Билецкий. – Привычнее мне так. А тебе какое дело? Ты ж меня понимаешь, а я тебя. Вместо того, чтобы отвлекать офицера от его работы, пошел бы лучше делом занялся.

Хлывнюк некоторое время сверлил начальника суровым холодным взглядом, после чего все же кивнул и, отдав честь, развернулся и зашагал вглубь поселка. Аркадий же еще некоторое время курил, не переставая рассматривать толпу «расстрельных». Вдруг его взгляд упал на изможденное голодом женское лицо: той девушке было не больше тридцати, но война обратила ее в жалкую, беспомощную старуху. Морщины испещрили лицо, а лежавшие на плечах скомканные волосы покрыла седина. Билецкого не покидало странное чувство, что где-то он уже видел эту девушку. Стремясь избавиться от внезапного наваждения, он на мгновение зажмурил глаза, а когда открыл, заметил, что вьюга стихла. Тут он увидел ее глаза.

Билецкий пошатнулся и чуть было не упал в снег. Развернувшись, он так быстро, как только мог, побежал к своей избе. Аркадий не слышал ничего, кроме какого-то мерзкого звона, глаза же медленно застилала белая пелена. Он уже однажды испытывал это чувство – когда в двух метрах от него рванула брошенная каким-то партизаном граната. На негнущихся ногах Билецкий ворвался в избу и, не снимая кителя и фуражки, бросился к столу. Схватив оставленную Миколой кипу бумаг с расстрельными списками, он забегал глазами по листкам.

– Ну же, ну же…вот она, буква «М»… Так… Миронова, Мошко, Мельник, Миранчук…вроде нет ничего. Черт возьми… Обознался, наверное.

Дойдя до последней фамилии, Аркадий еле слышно вскрикнул и отшатнулся от стола. На пол упал последний прочитанный им лист.

«Мальцева Наталья, 26 лет. Принята: Кировоград. Направлена: Спасо-Кленовое. Вердикт: расстрел».

***

Солнце опустилось за горизонт, а висевшие на стене избы часы с кукушкой пробили двенадцать раз. Билецкий все еще сидел за столом, неестественно сгорбившись. Его глаза, обращенные в одну точку, горели жутким болезненным огнем. Аркадий тяжело дышал, а его руки не переставали лихорадочно трястись.

«Она не должна умереть… да они все не должны! Как и те, кого мы убивали прежде, – вонзались в его голову, подобно острию ножа, мысли. – Они же ни в чем не виноваты! Такие же, как мы, такие же, как я. Нужно что-то делать. А что? Думай, думай, черт побери, думай!»

И тут же невесть откуда взявшийся вкрадчивый голос отвечал ему:

– Это вынужденная жертва. Да и как ты откажешь начальству? Вас же только поклялись вытащить из этой дыры! Ты подведешь под монастырь не только себя, но и всех своих подчиненных.

– Нет! Нет! Не могу! – вскочив из-за стола, Билецкий схватил деревянный подсвечник и швырнул его в стену. Тот, отскочив, с глухим звуком упал прямо под ноги Аркадию. Билецкий было наклонился, чтобы поднять подсвечник, как вдруг заметил, что охватившая его лихорадка куда-то пропала. Он наконец понял, что будет делать.

***

План Билецкого был донельзя прост, но опирался лишь на слепую веру Аркадия в то, что никому не придет в голову его остановить. Запахнув китель, офицер вышел на улицу. Там, нервно озираясь по сторонам, он вытащил из висевшего на шее футляра бинокль.

«Никого…», – довольно прошептал Билецкий, осмотрев каждый закоулок. Никогда еще он не был так рад безалаберности собственного отряда. Повстанцы наверняка упились самогоном – единственным продуктом, что еще оставался в распоряжении, и сейчас спали так крепко, что даже предательски хрустящий под ногами Аркадия снег не мог разбудить их.

Билецкий шел очень медленно. Всегда бесстрашный и первым рвавшийся в бой, сейчас он пугался даже чириканья птиц и завываний ветра. Наконец Аркадий добрался до амбара, где держали пленных. Трясущимися от холода руками он выудил из кармана ключ и вскрыл замок. Широкая дверь со скрипом открылась.

– Отлично, сейчас потихоньку выведу всех, а с утра скажу, что сбежали. Выбили дверь, а замок – старый, разлетелся, – подумал Билецкий. – Сейчас его чем-нибудь разобью и брошу у входа.

Вдруг в затылок Аркадия уперлось что-то громоздкое. Билецкий резко развернулся и шепотом выругался.

Перед Аркадием, нацелив наган прямо ему в лицо, стоял Микола.

– А ви менi, пане офiцер, нiколи не подобалися, – зло усмехнулся Хлывнюк. – Завжди здогадувався, що ви – засланець москальський.

– Микола, ты что несешь? – Билецкий сделал шаг назад, упершись спиной в дверь сарая. – Сам подумай: какие они враги? За что их убивать?