Жемчужина у моря. Часть первая. Большой переполох в маленькой Одессе

Ваксман немым кивком поблагодарила Сергея Тарасовича. Тот по рации приказал Мурашову вести Моше в комнату для допросов. Сара направилась туда же.

Местные «застенки» отличались от московских, описанных ранее, лишь тем, что застенками по сути и не были – в левом крыле отделения расположилась хорошо освещенная комната со столом и двумя стульями посередине. Стены, пол и потолок были одного бело-блестящего цвета.

Когда Сара зашла в комнату, Иоффе уже сидел на одном из стульев, закинув ногу на ногу, и скучающим взглядом изучал небогатое убранство помещения. Ваксман плотно закрыла за собой дверь и, убедившись, что по ту ее сторону никого нет, возмущенно вскричала:

– Ты что устроил? Зачем ты привел сюда эту толпу?

– Они сами пришли, – невозмутимо ответил Япончик.

– Как сами?

– Ножками, Сара, ножками. Они спросили, куда я иду – я и ответил.

– То есть соврать ты не мог?

– Кому? – брови Моше возмущенно взметнулись вверх, а сам он чуть привстал со стула. – Сара, кому? Этим добрым людям? Сара, да когда евреи вообще кому-либо врали?

– Евреи? Миша, ты идиот?

– Тише ты, – испуганно шикнул на Ваксман Япончик. – Сказал же, не называй меня так. Вдруг кто услышит?

– Ах, вот оно что! – рассмеялась Сара. – То есть за этот пустяк ты переживаешь, но совсем не беспокоишься, что кто-то возьмет и узнает вот об этом?

Ваксман сунула руку в карман брюк и, вытащив что-то оттуда, со звоном бросила на стол. После она залезла во второй карман и, положив рядом еще одну вещь, сказала:

– Это, кстати, твое. Вчера обронил в машине.

На столе, блестя и переливаясь, лежали два позолоченных обручальных кольца с вкрапленными по кайме изумрудами.

Глава 2

– Что? Главный преступник и главный борец с преступностью Одессы – женаты? – изумленно воскликнул майор Нечаев, поперхнувшись чаем, любезно принесенным в допросную одним из оперуполномоченных тремя минутами ранее. – И как мы должны в это поверить? Такое просто-напросто невозможно!

– Почему же? Очень даже возможно! – возразил Гречко. – А что? Сердцу, знаете ли, не прикажешь. Так что не удивляйтесь, гражданин начальник, не удивляйтесь. Мы, одесситы, вообще дважды за всю историю удивлялись – когда Христос воскрес и когда Брежнев умер. – Борис наклонился ближе к Кривцову с Нечаевым и доверительно прошептал. – Мы, честно говоря, и вправду думали, что Советы собрали в секретных лабораториях бессмертного киборга, а ордена и медали к нему просто магнитились, как к холодильнику.

Кривцов оглушительно расхохотался, заставив стены подвала содрогнуться, а штукатурку – вновь посыпаться с потолка. Нечаева же, кажется, остроты Бориса начали порядком раздражать.

– Говори по существу! Что ты мелешь, актеришка? – побагровев от злости, вскричал майор. – По-твоему, никто во всей Одессе об этом бы не знал?

– Кому не надо, те не знали. А не надо, как вы понимаете, было всем, кроме узкого круга приближенных. Я вам больше скажу – Моше и Сара не просто состояли в гражданском браке. Как бы не так! У евреев всегда все по букве закона. Они на частном самолете выбрались за границу, куда глаза и уши людей в милицейских фуражках уже не дотягиваются, и благополучно обручились, сыграв свадебку человек так на десять.

– А как же хваленый воровской кодекс? – насмешливо протянул Нечаев. – Ваша братия, насколько мне помнится, всегда презирала советскую милицию.

– Говорю же вам – сердцу не прикажешь, – настойчиво повторил Борис.

«Это существенно меняет курс дела…» – заключил Кривцов, не переставая беспорядочно испещрять свой блокнот многочисленными заметками.

– Да уж, существенно, – буркнул в ответ майор, нахмурив брови, – но мы еще во всем разберемся. Рассказывай, что было дальше.

– А дальше, друзья мои недоверчивые, было вот что…

***

Моше резко протянул руку к столу и, схватив оба кольца, положил их в нагрудный карман пиджака, после чего боязливо огляделся вокруг и недовольно проговорил:

– Что ты творишь? Еще одна подобная выходка – и на Колыму поедем всей нашей дружной семьей!

– Что?! Это у меня – выходки? – Сара разгневанно сверкнула глазами и подошла ближе к Иоффе. – Ты почему не дождался группы захвата? Какая разница, как бы ты оказался в участке? Знаешь, как это называется? Утечка информации! Предлагаешь мне теперь еще и придумывать, откуда ты узнал о штурме?

– Что значит «какая разница»? Нет, вы послушайте! Да где это видано чтобы меня – благородного, честного, а главное, ни в чем не повинного человека, в наручниках в клетку волокли? – Моше горделиво поправил шляпу, упавшую на глаза.

– Тебе, «неповинному», за полгода удалось столько наворотить, что прокурор и присяжные считают расстрел слишком мягким наказанием. Даже шли разговоры о том, что надо писать Горбачеву и просить вернуть в обиход четвертование, колесование или, на худой конец, повешение.

– Сарочка, милая, ты же знаешь, – Иоффе изо всех сил старался сгладить напряжение, – от моей руки еще ни одного хорошего человека не пострадало! Да ваша милиция должна в ногах у меня ползать! Я избавил вас от необходимости вести дела против, – Моше запнулся и принялся сосредоточенно загибать пальцы на руках, – одного, двух, трех… да, кажется трех авторитетов. Благодаря мне они просто исчезли и больше, поверь, никогда не будут докучать добропорядочным одесситам. Боюсь, из могилы преступить закон крайне сложно.

– Скажешь это в суде. Хотя… лучше вообще ничего там не говори. Все уже сделали за тебя.

– Слушаю и повинуюсь, – покорно кивнул Япончик. – А долго еще все это будет продолжаться? Нет сил больше здесь находиться – гнетуще-белые тона этого ужасного местечка плохо влияют на мое самочувствие.

– Не больше двух-трех часов. Придется потерпеть. Но больше, гарантирую, ты сюда не вернешься.

Еще раз оглядевшись вокруг и убедившись, что дверь надежно закрыта, а окна задвинуты шторами, Сара наклонилась к Моше, поцеловала его, и, шепнув «Удачи!», направилась к выходу. Распорядившись, чтобы кабинет закрыли на ключ, Ваксман проследовала по узким коридорам участка в кабинет Сергея Тарасовича.

***

Корнейко сидел за столом, сосредоточенно уставившись в стоявший на покосившейся табуретке черно-белый телевизор «Радуга», из динамиков которого хрипло доносилось:

– Напоминаем, что ровно два года назад, второго сентября 1987 года в Москве начался суд по делу Матиаса Руста – немецкого летчика, незаконно пересекшего границу СССР и приземлившегося…

– Что думаете: и вправду этот Руст – летчик-любитель? – участливо спросила Ваксман, пытаясь завязать беседу. – Больно уж похоже на намеренную провокацию западных спецслужб.

– А черт его знает, Сара. – проговорил безучастно Корнейко. – Даже если и так – нам доложат в последнюю очередь. Честно говоря – вообще до лампочки, кто он на самом деле. Куда больше меня сейчас наш «летчик-испытатель» интересует. Ты с ним говорила?

Ваксман кивнула.

– И? Не томи!

– Все идет так, как и задумывалось. – невозмутимо ответила Сара. – Сергей Тарасович, мы наконец-то добились своего. Голову даю на отсечение, что этот подонок будет расстрелян еще до захода солнца.

– Похвально, похвально… Если все и вправду так – без новых погонов тебя не оставят. Жди заслуженной награды, а повезет – и перевода в столицу, уж я поспособствую. Но не будем делить шкуру неубитого медведя. Приходи после суда – тогда и поговорим.

***

– Постойте, постойте, – прервал рассказ Капитан Кривцов, – мне не дает покоя один вопрос. Давайте вернемся немного назад. Вы говорили о том, что Япончик много лет водил всю одесскую милицию за нос, как вдруг принялся прямо-таки усыпать места преступлений уликами. Почему? Откуда такая системная неаккуратность у прожженного профессионала?

– Мне нравится ход ваших мыслей, капитан! – довольно улыбнулся Борис. Но вы, кажется, сами ответили на свой вопрос. Очевидно, что такой опытный бандит как Иоффе не мог просто взять, да и перестать просчитывать все наперед до последней детали. Он, конечно, человек донельзя несдержанный, но при том и великий стратег. А что из этого следует?

Оба милиционера недоуменно переглянулись и пожали плечами. Гречко устало вздохнул и продолжил:

– А следует из этого, что необъяснимая рассеянность – часть очередного хитрого плана Иоффе. Он так хотел «отпустить грехи» и заодно показать, что милиции с ним не тягаться. По крайней мере, мне так кажется…

– А женушка, значит, ему в этом помогала? – вмешался Нечаев, бесцельно вертя в руках уже опустевшую пачку «Парламента».

– Они вообще частенько друг другу помогали. И, скажу я вам, этот тандем действовал весьма продуктивно. Поверьте, Мойша сделал для одесской милиции вполовину больше, чем все ее сотрудники. Ведь сами знаете: иногда зло бывает крайне скользким и с легкостью выбирается из лап правосудия. Тогда на помощь и приходят… не совсем законные меры. Короче: долгие годы Мойша убирал тех, кто мешал Саре, подставлял конкурентов и портил их планы, а Сара – копала компромат на его коллег по преступному цеху и делала так, чтобы ее драгоценный супруг ненароком не угодил за решетку.

– Чертова Одесса… интересные у вас там порядки, – зло усмехнулся майор. – Ладно. Рассказывай, что было дальше.

– Да погодите вы! – вновь подал голос Кривцов. – В этой его истории вопросов больше, чем ответов! Посудите сами: Все улики неопровержимы и доказывают вину конкретно Иоффе, а даже не его подельников. Да это не уголовное дело – это самая настоящая «Гренада!». Однако, насколько мне известно, Моше тем не менее оказался на свободе. Как ему удалось и здесь увильнуть? При всем уважении – тут даже Ваксман вместе с самым дипломированным адвокатом на свете не смогли бы помочь.

– А вот сейчас вы ошибаетесь! Учтите, что Сара, во-первых, – лучший следователь Одессы, а значит, очень умна. А во-вторых, – женщина, а значит, очень коварна. Не забывайте и про то, что у Мойши все было спланировано заранее и до мелочей.

– И даже это ничего не меняет! – возразил капитан.

– Товарищ, да вам не угодишь! – рассмеялся Борис. – Что же… Я расскажу вам, как Мойша избежал наказания. Этот пункт – следующий в моей исповеди. Так вот, слушайте: через час в допросную вошли двое…

***

Через час в допросную вошли двое: уже знакомый вам младший сержант Мурашов и один из его подчиненных.

– Иоффе – на выход! Суд начинается! – объявил уже провинившийся сегодня глава группы захвата, все еще чувствовавший себя неловко после произошедшего, но до последнего не понимавший, что именно он сделал не так.

– Постойте, уже? – делано удивился Япончик, встав из-за стола. – И таки даже не покормят? Зохен вей, дайте мне жалобную книгу и отведите к начальнику!

– Отставить разговоры! Пройдемте в зал судебных заседаний.

Милиционеры подхватили Моше под руки и повели в соседнее здание.

***

Суматоха, царившая в здании суда, была видна даже с улицы. В окнах мелькали беспорядочно сновавшие по коридорам силуэты, а от гудящего шума, производимого одновременно на трех языках, звенели стекла. Больший беспорядок творился только в самом зале судебных заседаний.

Еще никогда на памяти коренных одесситов здесь не было столь огромного скопления людей всех социальных статусов и национальных принадлежностей. Пресса, милиционеры, присяжные заседатели… Те же, что не поместились в сам зал суда или не были туда допущены, наблюдали за происходившим, высунув головы из-за дверей.

Как только Япончик появился на пороге, все присутствующие тут же отвлеклись от пересказа сплетен и обсуждения последних новостей, обратив все внимание на «виновника торжества». К Моше ринулись десятки репортеров, крикливо погоняя сопровождавших их операторов. Последние, матерясь под нос, расталкивали зевак и торопливо настраивали камеры.

– Прямо сейчас на наших глазах разворачивается история – Моше Иоффе, печально известный криминальный авторитет, закован в кандалы и вот-вот понесет заслуженное наказание! – громко продекламировала Анна Верижникова, ведущая городского телеканала. – Этот судебный процесс еще раз дает понять, что никому в нашей стране не сойдет с рук нарушение законодательства. Советские граждане могут спать спокойно!

Япончик, услышав это, протиснулся сквозь толпу, мягко отстранил корреспондентку и, глядя в камеру, с улыбкой проговорил:

– Не могут советские граждане спать спокойно! Не могут, и все тут! Всевышний, да как они вообще могут спать, когда по телевизору показывают такую рожу? (Иоффе кивнул в сторону Верижниковой). А по поводу заслуженного наказания… Эх, то ли еще будет, господа-товарищи!

Слова Иоффе заставили Анну побагроветь. Моше расхохотался и, подмигнув в камеру, крикнул Мурашову с его помощниками:

– Не беспокойтесь, я уже иду! Вей из мир, какую замечательную клетку вы мне приготовили!

Когда Иоффе уже сидел на дубовой лавке в огороженном стальной решеткой отсеке для подозреваемых, он вдруг увидел направлявшегося к нему Аркадия Билецкого по кличке Бандера – главу Донской группировки. Билецкий представлял из себя старика семидесяти лет, худощавого и низенького, одетого в строгий бежевый костюм и широкополую шляпу. В руках Аркадий держал увесистую трость из слоновой кости, увенчанную набалдашником в форме черепа.

Билецкий когда-то держал под контролем почти всю Одессу и прилежащие к ней территории. О его «подвигах» слагались легенды, а сама личность Аркадия была покрыта мраком всевозможных мифов разной степени достоверности. Вплоть до восьмидесятых без его ведома, что называется ни одна пушка в Одессе не стреляла. Однако в те самые восьмидесятые одно поколение воров сменило другое, и в город пришли новые группировки и новые лидеры, рьяно желавшие вписать себя в учебники криминальной истории. Билецкий, впрочем, был не против – он распределил между новопришедшими большую часть своих предприятий, раздал сферы влияния и практически отошел от дел. Конечно, часть производств Аркадий оставил себе «на пенсионные», сохранив и группировку, правда, в разы уменьшив ее численность. Сейчас Билецкого все еще уважали по обе стороны закона и никому даже в голову не могло прийти окончательно сбросить старика с корабля современности присвоив оставшиеся у него богатства.

– Мир вашему дому, Аркадий Александрович! – почтительно кивнул Билецкому Моше, протянув тому руку прямо через толстые прутья клетки. – Какими судьбами? Пришли посмотреть, как опозорится наша милиция?

Билецкий, однако, руки не пожал. Исподлобья глянув на Япончика, он хрипло ответил:

– Пришел посмотреть, как тебя, наглого ублюдка, в цепях увезут в шахты батрачить – там тебе самое место.

Моше, явно не ожидавший столь «сердечных» пожеланий изумленно уставился на Аркадия. Тот же, еще раз одарив Иоффе уничижительным взглядом, развернулся и, застучав по полу тростью, засеменил к выходу из зала.

– Старикам, конечно, у нас ничего, кроме почета, но это уже ни в какие рамки не лезет, – процедил Япончик, глядя ему вслед. – С чего бы он так ко мне? Впрочем, мне еще предстоит это выяснить. Пусть не думает, что может себе что угодно позволить…

– Встать, суд идет! – прервал размышления Моше звучный голос секретаря. За высокую деревянную трибуну прошла Агата Сергеевна Беллерман – судья с пятнадцатилетним стажем и, похоже, единственная еврейка в правоохранительных структурах кроме Сары.

– Слушается дело номер 1344 от второго сентября 1989 года по обвинению гражданина УССР Иоффе Моше Аароновича в…

Список совершенных Япончиком преступных деяний зачитывался около получаса: спекуляция, незаконная торговля, шантаж, вымогательства, всевозможные виды воровства и даже вандализм (шальная пуля в одной из пьяных драк в центре города повредила памятник Дюку Ришелье так, что его легендарный свиток, на который непременно нужно смотреть «со второго люка» был слегка обломан, или, как выразился Моше, – обрезан). За описанием преступлений следовало представление всех «действующих лиц», после чего, наконец, судья дал слово прокурору – также повидавшей многое легенде уголовного сыска Вано Швелидзе. Широкоплечий грузин с густой пепельно-черной бородой поднялся со своего места и, говоря с легким акцентом, принялся обвинять Иоффе в организации преступной группировки. Сообщив суду общую информацию, он, светясь от счастья и, видимо, уже представляя, как это дело станет еще одним из сотни с легкостью выигранных, попросил внести улику номер один. Назначенный ему помощник с готовностью кивнул и выбежал из зала заседаний.

Моше, все это время отрешенно наблюдавший за происходившим, наконец отыскал глазами в столь большом скоплении людей Сару. Та сидела на задних рядах рядом с главой отделения Корнейко и нервно барабанила пальцами по спинке впереди стоявшей лавки. Увидев молчаливый вопрос во взгляде Япончика, Ваксман едва заметно улыбнулась и кивнула головой, как бы говоря: «Все под контролем». Моше, правда, уже начинал в этом сомневаться – слишком уж гладко шел процесс. Очевидно, сказывалось и то, что Иоффе впервые находился в суде в статусе подсудимого – до этого дня он лишь пару раз проходил свидетелем по никак не связанным с ним делам.

Однако уже через мгновение уверенность вернулась к Моше. Отправленный за уликой помощник прокурора стремительно вбежал в зал и, истекая потом, обреченно произнес:

– Материалы пропали… все. Дело, улики, доказательства – ничего нет.

– Э, ты что такое говоришь, а? – сорвался с места, забыв обо всяких приличиях, Швелидзе. – Я еще час назад в кабинет заходил – все на месте было, мамой клянусь! Ты кому лаш…паш…лапшу на уши вешаешь, ишак позорный?!

– Вот именно! – вслед за прокурором подскочил к его помощнику Сергей Тарасович. – Что за бред? Как могли пропасть шкаф материалов по делу и четыре сейфа вещественных доказательств? Это даже звучит глупо!

– В том-то и дело, товарищ начальник отдела. Пропали не просто материалы дела и вещественные доказательства. Пропал шкаф и четыре сейфа.

В этот момент сердце Вано Швелидзе, еще год назад перенесшее микроинсульт, похоже, сдалось от настолько сильных переживаний. Прокурор побледнел и, закатив глаза, с грохотом упал на пол, подняв вокруг себя столп пыли. Даже не обратив на это внимания, Корнейко перешагнул через него и беспомощно развел руками, обратившись к судье:

– Агата Сергеевна, и что нам теперь делать?

Тут Моше не выдержал и, вскочив со своего места, крикнул в ответ:

– Что делать? А вы подумайте, товарищ Корнейко – или в вашей большой голове катастрофически отсутствует мозг? Может, пора отпустить честного человека на волю и-таки извиниться перед ним прямо среди здесь за предоставленные неудобства?

– Ты? Честный человек?! – Корнейко так раскраснелся от возмущения, что стал одного цвета с висевшим позади него советским флагом. – Да я тебя насквозь вижу, подлец! В лучшие годы таких как ты бы – без суда и следствия на эшафот! Товарищ судья, ну вы-то хоть не молчите!

– А что я могу сказать? – усмехнулась Агата Сергеевна. – Вы и так все знаете, Сергей Тарасович. Нет тела – нет дела. Моше Иоффе – оправдан. Процесс – окончен. Можете расходиться.

***

– Значит, вы утверждаете, что Япончик был оправдан, потому что все без исключения материалы по делу каким-то образом бесследно исчезли прямо накануне суда? – уточнил капитан Кривцов, сосредоточенно склонившись над записной книжкой.

– Совершенно верно! – кивнул Гречко.

– Мать твою, Витя! Ты что… Ты это все… Да выбрось нахрен свои каракули! – Нечаев резким движением выбил из рук капитана блокнот, после чего, глядя на по-детски обиженное выражение лица напарника, все-таки решил его успокоить:

– Витя, ну не надо это все записывать! Ты же видишь, что этот придурок нам просто голову морочит. Тебе эти россказни, уж поверь, никоим образом не пригодятся!

Кривцов был явно недоволен и удручен тем, что его лишили возможности фиксировать показания, но ничего не ответил и лишь кивнул. Майор тем временем продолжал, крича уже на Бориса:

– Долго мы еще будем слушать твои сказки? Как, по-твоему, из охраняемого здания за пару минут до суда могли пропасть улики государственной важности, на которые молилась вся ваша милиция?

– А Бог его знает, – отрешенно заключил Гречко, ставший намного серьезнее, – он уже понял, что майора Нечаева лучше не злить.

– Бог его знает?! Конечно! Тебя же там вообще не было, так?

Борис согласно кивнул.

– Так объясни мне, откуда ты тогда знаешь все в таких подробностях? Кто куда пошел, что сказал и что ему ответили… Тоже мне, Мессинг…

– Товарищ майор, обижаете, – Гречко насупился. – Я, вообще-то, не последний человек в этом деле, и знаю все из надежных источников – других у меня отродясь и не было.

– И мы должны тебе верить? – усмехнулся Нечаев.

– А у вас есть выбор?

Ответа на очевидно риторический вопрос не последовало. Вновь заулыбавшись, Борис откинулся на стуле и загадочно проговорил:

– Тогда слушайте дальше…

***

У порога отделения милиции Моше встретили две машины. Первая – черный блестящий «Мерседес», за рулем которого сидел водитель Япончика. Вторая – потрепанная «скорая», вся в пыли и грязи, сирена которой умельцами городской больницы была переделана так, что при включении завывала «Хава Нагилу». Она приехала за Вано Швелидзе. Про то, что тот лежал в зале суда без сознания, вспомнили только через десять минут после окончания процесса – все были так ошарашены исходом заседания, что напрочь забыли обо всем, что ему предшествовало. С того момента, как прокурора привели в чувства нашатырем, он не сказал ни слова по-русски, а лишь беспрестанно твердил что-то на родном грузинском, при этом уставившись в одну точку. Прикрепленный к отделению врач решил, что Вано просто-напросто сошел с ума, и потому заблаговременно попросил санитаров больницы прихватить с собой смирительную рубашку, которая, впрочем, не пригодилась – пока Швелидзе «упаковывали» в машину он ничуть не сопротивлялся, кажется, даже не осознавая, что происходит. Наблюдавший за всем этим с порога Моше не смог сдержать улыбки.

Тут к Япончику, словно коршун, подлетел Корнейко. Начальник отдела хотел было вновь разразиться гневной тирадой, но осекся и смог лишь беспомощно выдавить:

– Ты… мерзавец. Как ты это сделал? Просто скажи!

– Я? – Иоффе удивленно уставился на Сергея Тарасовича. – Я вообще ничего не делал! Послушайте, я-таки вынужден думать, что у вас вместо головы – какая-то тазобедренная композиция. Я сидел в допросной и уж точно никак не мог оттуда выйти. А потом меня отвели в суд – опять же, под чутким контролем ваших сотрудников.

– Да! Но это сделал кто-то из твоих! Помяни мое слово, Иоффе – я вас всех достану! И тебя, и твоих пособников!

– Свежо предание, товарищ Корнейко, – Моше ободряюще похлопал того по плечу, – свежо предание… Вы главное не сдавайтесь – и у вас все получится. А сегодня можете отдохнуть. Приходите в мой кабак, что на пристани – вам сегодня выпивка за счет заведения!

Сергей Тарасович, находясь вне себя от наглости Япончика, не смог промолвить и слова. Он лишь полным отчаяния взглядом наблюдал за тем, как Иоффе запрыгнул в машину и та, подняв вокруг себя клубы пыли, стремительно унеслась в неизвестном направлении.

Повернувшись к стоявшей чуть поодаль Саре, Корнейко с какой-то мрачной безысходностью в голосе спросил:

– Как, Сара, как? Как ему в очередной раз удалось отвертеться? Ведь все козыри были у нас! Почему Япончик всегда на шаг впереди?

– Не знаю, Сергей Тарасович, – невозмутимо ответила Ваксман. – Может, утечка данных, а может мы вновь чего-то не учли. Я непременно разберусь в этом, обещаю.

– Разберешься, разберешься… Я в тебе не сомневаюсь. Только не сегодня. Можешь ехать домой – выписываю тебе дополнительный выходной. День сегодня был тяжелый, и пусть опять все пошло псу под хвост, ты все равно старалась.

– Это моя работа…

– Похвально, но с такой работой и с ума сойти можно. Отдохни, сходи куда-нибудь, развейся. Считай, что это приказ.

– Хорошо. Спасибо, Сергей Тарасович, – кивнув начальнику на прощание, Ваксман пошла было к ее скромной «Таврии», припаркованной во дворе отделения. Однако тут же Сара обреченно вздохнула, стоило ей лишь глянуть в сторону автомобиля: рядом с «Таврией» стоял младший лейтенант Александр Паршин. И как бы Ваксман была рада, если бы сейчас прямо на его голову с крыши суда случайно свалился кирпич или любая другая смертельно опасная тяжесть.

Причиной столь «теплого» отношения к Паршину было его, уже буквально, теплое отношение к ней. Младший лейтенант не давал Саре проходу с тех пор, как появился в отделении. Он вовсе не был некрасив или глуп – напротив, Александр был хорош собой, имел за плечами прекрасное образование и неплохие карьерные перспективы. Но человек этот был, объективно, не для Сары. Да и к тому же, Ваксман была вот уже почти шестнадцать лет как обвенчана с Япончиком и чисто физически не могла ответить Александру взаимностью. Паршин же, при всех своих недюжинных (по крайней мере, так было написано в его дипломе об окончании школы милиции с отличием) умственных способностях, никак не мог этого понять. Что поделать? Он, очевидно, был безнадежно влюблен в Сару, и как бы старательно она не намекала на то, что им не быть вместе ни при каких обстоятельствах, своих попыток завоевать сердце Ваксман он не оставлял, чем уже начал порядком ее раздражать. Кроме того, Сара прекрасно знала о том, как ревнив ее супруг, а потому искренне надеялась, что Иоффе никогда не узнает об этом.