Серафима. Книга 1. Сирота

Девчонка живо закивала головой, и они отправились в гости.

Бабушка Ульяна разменяла уже седьмой десяток, но всё так же привечала гостей, особенно любила, когда к ней заходили внуки.

На крыльцо вышла сухонькая старушка. Её лицо было испещрено глубокими морщинами-сеточкой, седые редкие пряди волос выбивались из-под платка, тёмно-синие глаза излучали строгость и мудрость. Она согнулась от времени, и передвигаться ей было неимоверно тяжело. Заметив у ворот жеребца с молодыми наездниками, она проковыляла к воротам, опираясь на клюку.

– Ох, Димушка, женихаешься уже? – радостным, по-старчески скрипучим голосом приветствовала бабулька. Она торопливо потянула тяжёлую старую створку ворот и впустила наездников во двор.

Парень смутился и не нашёлся, что ответить, напустил на себя важность.

– Бабуль, а пирожки ещё остались?

– Ой, батюшки, они ж у меня в печи сидят! – досадливо всплеснула она руками и суетливо поковыляла в избу. На улицу вырвался приятный аромат хлеба. Из темноты комнат послышалось:

– Проходите, ребятки, отведаете моих шанежек.

Дмитрий привязал повод к ветхому забору и кивнул Серафиме, мол, идём за мной.

Посреди комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью с ажурным узором. Затейливые цветы, листики, завитки, птички соединялись тонкой сеточкой нитей и рождали замысловатое кружево. На божнице, на полке под потолком, где хранились старые, но всё же используемые в быту чугунки, горшки, крынки и берёзовые туески, на книжной этажерке – всюду лежали салфеточки с ажурной вязью. Старинная швейная машинка на кованой станине была накрыта такой же большой салфеткой с вышитыми фигурами девушек и парней, образующими круг. Одни девчата стояли, подбоченясь, другие шли в пляс, размахивая платочками, парни выплясывали «казачка» и играли на гармошке.

Бабушка заметила любопытство гостьи и улыбнулась беззубым ртом:

– Это я ещё по молодости мастерила. Раньше девка не смела сидеть без дела. Собирались в чьём-нибудь дому, в сенцах, и на вечёрках друг перед дружкой соперничали, кто красивше салфеточку вышьет.

Она разлила чай, достала из буфета горсть конфет и насыпала в простую, выщербленную у края тарелку. Дети с аппетитом принялись за угощение. Бабушка Ульяна долго рассматривала девочку подслеповатыми глазами и наконец спросила:

– А ты чья такая?

– Надеждина! Серафима!

– А-а, знаю! Отца твоего выхаживала после войны. Хороший он человек.

– Вы в больнице работали? – глаза девочки наполнились любопытством, она смешно таращилась на старушку.

– Не-ет, не в больнице, дома выхаживала. Помнится, в войну твой папка попал к немцам в плен, но вскоре сбежал и пришёл к своим. Он рассказывал, что из семерых выжили тогда он и парнишка-артиллерист. Оба были без документов. Их долго допрашивали, а потом отправили в лагерь на поселение, как предателей.

Бабушка замолчала и задумалась.

Это было в августе 44-го. Тогда Алексей спасся, но не знал, какой ценой это спасение ему обернётся. Его долго допрашивали, а потом отправили в ГУЛАГ как предателя, потому как не сумел достойно принять смерть и сдался в плен, как последний трус. Война… и кто поймёт – предатель он, пособник фашистов или настоящий коммунист, герой, чудом спасшийся от смерти?

Вернулся лишь в 49-м, измотанный, уставший, поседевший, как лунь, и потерявший всякий интерес к жизни. Пять лет лагерей оставили глубокий след в его душе. Мария лечила его, спасала, отогревала душу теплом своего сердца. Отогрела… Казалось бы, жизнь наладилась: по чужим углам не мыкались – жили у родителей Марии, держали небольшое хозяйство, Алексей устроился в колхоз, Мария работала в больнице. Но главное счастье всё никак не приходило: дети никак не рождались, возможно, на здоровье Марии сказались фронтовые годы.

Потом бабушка Ульяна встрепенулась, стряхнула остатки воспоминаний и продолжила:

– Вот он из лагеря вернулся больным – всё животом маялся. В больнице помочь не смогли, всё на операцию уговаривали. Так Мария меня позвала на помощь. Я с месяц ходила, травами отпаивала, живот ему сорванный правила. Потом рассказал, что пуп себе чуть не развязал непосильной лагерной работой на лесоповале.

У бабушки долго не засиживались: Дмитрию нужно было управляться по хозяйству, коней кормить, да и отец, наверно, заждался и уже сердился.

– Приходи к нам, сестрёнки рады будут, –сказал сквозь улыбку парень, ссаживая Серафиму с коня.

Девчонка неслась вприпрыжку домой. И уже забылся поломанный новый велосипед и противный соседский мальчишка Андрюшка Дворкин.

Глава 12. Не просят –не лезь!

Дмитрий всегда был занят, ни минуты не сидел без дела. Отец по праву считал, что парень стал настоящим хозяином. Коли требовалось, то сам загородки для скотины обновит, клетки для кур и кроликов сколотит, подправит покосившийся забор или подлатает прохудившуюся крышу – ничто не могло ускользнуть от внимания хозяйственного парня. Работа кипела в его руках, всё ему было по плечу. Умел и коров подоить, да и меньших братьев учил с ними управляться. Местные косились на Самохиных: бабье дело делают – насмехались, зубоскалили. Но братьев было не пронять, дружно ухаживали за скотиной: поили-кормили, навоз убирали, застоявшихся коней выгуливали.

С приходом весны прибавилось забот. Кроме работы по хозяйству и помощи отцу требовалось исполнить данное слово Агафье: помочь сироте со старым Дуняшиным домом. Дмитрий сколотил небольшую бригаду из двух пришлых мужиков, кои сведущи в строительстве и в плотницком деле. Серафима каждый день приходила к оголённому дому, с опаской наблюдая, как мужики ловко, совершенно не боясь высоты, шныряют по стенам старого домика, разбирая ветхую и прохудившуюся дощатую крышу, а затем срывают доски прогнившего местами потолка.

– Эй, Самохин! К тебе хозяйка пришла! – окликнул парня крепкий жилистый мужичок и деловито добавил, спрыгивая с мостков: – А мы на перекур!

Дмитрий воткнул топор в колоду и подошёл к Серафиме. Она смущённо протянула ему большую железную миску с пышными ароматными пирогами:

– Круглые – с картошкой, маленькие – с вареньем, а внизу треугольные – с яйцом и луком, – пока докончила второпях фразу, до ушей покрылась алыми пятнами.

Парень довольно улыбнулся и перенял угощенье из рук смущённой девушки.

– Так мы до зимы не управимся на таких-то харчах! – сквозь улыбку проговорил он. – Ты моих работников так откормишь, что они и на крышу не смогут влезть!

– Не преувеличивай, Матвеич! – подцепив из миски пузатый пирог, с улыбкой сказал поджарый смуглый мужик с густой чёрной бородой. – На таких пирогах работать веселее!

Дмитрий усмехнулся и тоже из миски вынул круглый пирожок. Серафима с удовольствием наблюдала, как её стряпню уплетают мужики, не переставая нахваливать угощенье.

– Может, вам чем-нибудь помочь? – неуверенно спросила Серафима у Дмитрия. – Я бы могла тоже что-нибудь делать.

– Спасибо за помощь, хозяйка, но пока справляемся! – вклинился в разговор жилистый мужичок.

При слове «хозяйка» Серафима засмущалась, тут же мысленно отдёрнула себя: «Опять краснеешь!»

– Тимофеич деньгами не хочет делиться! – засмеялся бородатый, кивая на друга.

– Ещё успеешь помочь! – ласково глядя в глаза, сказал Дмитрий.

Каждый день Серафима приходила и оглядывала окрепший остов дома, радовалась. Она тайком наблюдала за работой мужчин, иногда помогала, если попросят. Вскоре начали устанавливать стропила.

Жара стояла невыносимая, и мужики ходили по стенам дома, обнажив торсы и загорев до бронзового цвета. Серафима невольно залюбовалась Дмитрием. Сильное, молодое, атлетически сложенное тело, притягивающее девичьи взгляды, было результатом упорного ежедневного труда. У Самохиных повелось издавна вставать с рассветом и ложиться с заходом солнца. Так трудились его отец, дед и прадед. Дмитрий никогда не отлынивал от работы, в отличие от Захарки, понимая, что, кроме него, никто не сделает. Он любил трудиться, потому что в этом видел источник стабильного существования и процветания своей семьи.

Рядом с Дмитрием жилистый и худой Николай Трофимович казался скелетом, обтянутым скупыми мышцами, а плотный бородач Афанасий Агеев – заматеревшим и заплывшим жирком, а заодно и ленью.

– Ну, а гвозди-то где? – возмущался бородатый мужик и тут же подталкивал второго: – Трофимыч, шуруй за гвоздями!

– Тебе ближе, шуруй сам! – упорствовал жилистый мужичок.

– Николай! – недовольно окликнул Дмитрий. – Вы уж решите что-нибудь меж собой, вечер уже, а тут дел ещё невпроворот!

Услышав мелкую перебранку, Серафима отбросила грабли, которыми сгребала мелкий мусор у дома, подхватила небольшой ящик с гвоздями и натужно пошла наверх по шатким строительным лесам.

– Куды ты? – с опаской вскрикнул Агеич. – Свалишься же!

– Не мешай ей! Пусть влезает! – резко оборвал Трофимыч, наблюдая за помощницей и широко улыбаясь щербатым ртом.

Девушка втащила ящик на стену, его участливо переняла пара крепких рук.

– Сама спустишься? – тут же поинтересовался бородач.

Она неуверенно кивнула, но помедлила. В их сторону направился Дмитрий, не дождавшись гвоздей. Он хмуро и уверенно шагал по тонким досочкам, наваленным на матицы, не опасаясь свалиться вниз. Серафима невольно залюбовалась ловкостью парня. Её взгляд украдкой скользнул по обнажённому торсу, но, встретившись с его глазами, она невольно вздрогнула. То ли колени подкосились, то ли голова закружилась от высоты – она и сама не поняла, что произошло, однако почувствовала, что теряет равновесие. Пару раз взмахнула руками в надежде ухватиться за ближнюю стропилу, но промахнулась. Дмитрий в этот миг оказался рядом и успел подхватить девушку и вытянуть на доску.

– Ну говорили же: сиди внизу! – буркнул он и сурово хлестнул: – Тебя не просят – не лезь!

Девушка с опаской слезла с мостков и больше не порывалась помогать мужикам, дабы не услышать колючие замечания и ненароком не грохнуться с дома. Однако обидные слова Дмитрия задели её не на шутку. Теперь она про себя крепко зареклась не ходить больше к дому и не попадаться на глаза Самохину.

Глава 13. Свадьба

В начале мая на улице Рабочей собрались гулять свадьбу Гордея и Натальи. Девушка уже засиделась в отчем доме – двадцать первый годок пошёл, как говорится, пора и честь знать. В усадьбе Гордея приготовления к празднику шли полным ходом: мужики вытащили столы на улицу и соорудили длинные лавки. Женщины с раннего утра готовили праздничные блюда. На кухне было шумно и душно от работавшей газовой плиты и жарко натопленной печи. Даже открытые двери и окна не спасали от духоты. Беспрестанно шныряли туда-сюда женщины с красными, потными лицами и слипшимися прядями завитых волос; праздничные платья уже потеряли свой нарядный вид: взмокшие спины и помятые подолы говорили не о веселье, а о нескончаемом и торопливом приготовлении к празднику.

– Галя, ты ещё гуся не ощипала?

– Нет! – неслось из другого конца кухни. – Я только картохи начистила. Варить ставлю.

– Так не успеет же гусь приготовиться! – возмущалась мать Гордея, Нина Прокофьевна, – и печь уже остыла! Ленка! Ленка! Яблоки где?

– Какие яблоки? – оттирая сковороду от нагара, откликнулась женщина.

– Ну, гуся же в яблоках запекать хотели!

– В корзине под скамьёй погляди!

– Компот где? Десять банок компота доставала! – возмущалась родственница Нины Прокофьевны, Лидия Кирилловна.

– Уже унесли во двор!

– Господи! Огурцы с помидорами забыли достать! Салаты вот стоят! А закуска где?

– Солонину на стол по тарелкам разложите! Маринованные арбузы где-то здесь стояли! – командовала Нина Прокофьевна.

– Да здесь всё. Не суетись! – неслось в ответ.

– Поди, уж хватит? – хозяйка досадливо осматривала блюда, полные разносолов и салатов.

Нина Прокофьевна считалась среди родни самой молодой свекровью. Ещё не минуло ей сорока, как женила она своего первенца Гордея. Помощниц у неё было много, стол наполнялся всевозможными блюдами, в печи пеклись пироги, на плитах бурлила вода, кто-то нёс кастрюли с домашними деликатесами и салатами, загодя приготовленными для празднества. Нина Прокофьевна беспрестанно поглядывала на часы – вот-вот нужно ехать на регистрацию брака, а столько всего переделать требуется, чтобы не упасть в грязь лицом перед новыми родственниками.

– Да ты не бегай, как оголтелая! Почти всё готово. Сейчас гуся в печь посадим, и к трём часам всё будет готово! – успокаивала её Лидия Кирилловна.

Дом Гордея напоминал сердитый улей, где все торопились, сталкивались, ругались.

– Не переживай ты так! Наталья тебя ещё матерью назовёт, – шепнула ей сестра, припомнив недавний разговор.

– Ох, не знаю… Ты что, не знаешь, что ли, современную молодёжь? Не всякая готова с мужем делить счастье и горе пополам. Чуть трудности – разводиться бегут.

– Ну что ты на неё наговариваешь? Они год дружили с Гордеем. Разве не так?

– Да так-то оно так. По любви ли?

– Какие-то ты речи ведёшь, Прокофьевна, несуразные…

– Ой, да ладно, – сердито махнула та рукой.

Нина Прокофьевна негодовала, потому что сын невестку привёл из «сложной», как она говорила, семьи. Сложность заключалась в том, что семья Натальи была известна в селе с негативной стороны. Двое её братьев угодили по малолетке за решётку, и, хотя уже освободились и жили честным трудом, однако вызывали у Нины Прокофьевны крайнюю неприязнь и недоверие. «Вот только с Ерофеевыми и не хватало родниться! – возмущалась она. – Они же поголовно уголовники!» Да и Наталья была девушка своенравная и непослушная: учиться, как наказывал отец, не поехала, в колхозе осталась дояркой, да и Гордею не позволила учиться, когда ему предлагали поступать от колхоза. Будущая свекровь подозревала, что Наталья всеми силами желает попасть в «хорошую» семью.

– Ну на кой такой красавице мой Гордеюшка? Они же неровня! Чует моё сердце: брюхата Наталья! – с тревогой говорила Нина Прокофьевна.

– Так и радуйся! Внуков скоро понянчишь! – подбадривала её Лидия.

На улице столы уставили всевозможными угощениями, кои бывают в деревне. Всё было готово к встрече молодожёнов. Но встревоженная хозяйка сердито повторяла:

– Ну кто ж в мае-то женится?! Примета плохая!

– Что ж, примета, – вторила ей бабка Нетопыриха. – Фрухтов на стол не поставить – вот беда! А то поставили бы на стол яблоки, груши, дыни с арбузами, и не пришлось бы тратиться!

– Тебе бы всё деньги считать! – толкнула её бедром Лидия, неся в руках банку компота к накрытому столу.

Нетопыриха фыркнула, лениво подалась в сторону.

На свадьбу были позваны не только вся многочисленная родня, но и, конечно, соседи. Такие события принято праздновать всей улицей.

* * *

Необычайное оживление было и в доме бабушки Агафьи. Сёстры Самохины вместе с Серафимой собирались на свадьбу и принаряжались.

Серафима стояла перед зеркалом и недовольно оглядывала себя с ног до головы. Васильковое платье, узкое в талии и со свободной пышной юбкой, удивительно подчёркивало её красоту, вся фигурка казалась хрупкой и утончённой, но особенно ярко сияли её голубые глаза, словно впитавшие в себя кусочек голубого неба.

Но девушка не обратила на это внимания, она с досадой оттягивала подол платья, стремясь чуть удлинить его и прикрыть колени.

– Да что ты стесняешься? – возмущалась Ольга, перебирая нехитрые наряды подруги. – Это платье то, что надо. Смотри, какое весёленькое, и ты в нём хорошо смотришься.

Серафима ловко расстегнула замок на спине, выскользнула из платья и смущённо проговорила:

– Оно слишком короткое!

– Ну, подожди! – уговаривала Ольга. – Оно лучше всех остальных сидит на тебе. Ты в нём, правда, хорошо смотришься.

– Вот было бы у меня такое платье, я бы из него не вылезала, – с завистью проговорила Марья.

Серафима небрежно протянула подруге небесно-голубое платье:

– Бери. Дарю.

Та с недоверием посмотрела в ответ, прикинула к себе, повертелась у зеркала и тут же с сожалением повесила его в шкаф:

– Ну да. Мне-то оно мало.

– Меньше булки нужно было трескать! – сердито упрекнула старшая сестра.

– У меня кость широкая! – попыталась оправдаться младшая и, надув губки, села на кровать с обиженным видом.

Серафима огорчённо посмотрела на Ольгу, но та даже не думала извиняться, она была занята куда более важным делом.

– Смотри, что у меня есть! – из сумочки она вытянула чёрную коробочку с маленькой щёточкой и совершенно новую губную помаду нежно-розового цвета.

– О, божечки! А мне дашь? – подскочила Марья, протягивая руку к помаде.

Ольга осадила её холодным взглядом и важно сказала, вздёрнув бровь:

– Посмотрим.

Серафима тем временем вынула из шкафа бежевое платье в мелкий цветочек и задумчиво уставилась на него.

– Ну, нет! В этом ты будешь, как бабка старая! – брезгливо потянула Ольга за кружевной воротничок. – Такие уже не носят. Ты глянь!

Не слушая подругу, она упрямо натянула на себя неказистое бежевое платье и твёрдо ответила:

– У меня другого нет!

Ольга, чуть наклонив набок голову, оценивающе посмотрела на подругу и задумчиво сказала:

– Если ты пойдёшь в этом платье, то я с тобой не буду общаться. Это платье будто бабушки Агафьи!

– Да ну тебя! – надула губки Серафима. – Это мамино!

– Ещё лучше! – скривила гримасу Ольга и потянулась в шкаф за васильковым платьем. – Надевай это, иначе ты мне больше не подруга!

Серафима обиженно надулась, но всё же надела ненавистное платье, молния весело вжикнула, из-за спины выглянула довольная подруга и добавила: – А теперь волосы!

– Что волосы? – испугалась девушка, на минуту ей почудилось, будто Ольга схватит со стола ножницы и отрежет её косищу.

– Волосы лучше распустить! У неё волосы вьются – красиво будет! – восторженно подхватила Марья.

Сёстры принялись за причёску, над которой колдовали долго. Повертев Серафиму и убедившись, что задумка удалась, Ольга открыла коробочку с тушью, слегка плюнула на чёрную краску, провела по ней кисточкой и лёгкими движениями нанесла тушь на свои ресницы, затем то же самое проделала и с подругой. Серафима внимательно следила за каждым её движением, но боялась дёрнуться: если щетинки угодят в глаз, полчаса прорыдаешь от боли.

– Да, у тебя от природы хорошие ресницы, и можно пока их не красить, – деловито заметила Ольга, закончив с макияжем подруги. – Однако глаза у тебя стали такие огромные! Как из модного журнала!

Марья с завистью следила, как сестра с подругой прихорашиваются, и, заметив, что те отвлеклись и забыли о ней, подхватила оставленную без присмотра на столе тушь и быстрыми движениями начала краситься, но второпях ткнула щетинкой в глаз, вскрикнула от боли, и широкая чёрная дорожка пролегла по нежно-розовой щеке. Старшая сестра и не думала ругать недотёпу, она так звонко рассмеялась, что уже не от боли, а от обиды заплакала Марья:

– Вечно ты надо мной смеёшься!

– А ты слушай старшую сестру, и не буду смеяться!

Пока Марья бегала умываться на кухню, девушки воспользовались моментом и обновили помаду, цвет которой оказался весьма подходящим обеим.

– Ох, вы копуши! – заглянула в комнату бабушка. – У Тереховых уже невесту привезли, всё пропустите!

Подруги попеременно поглядели в зеркало и выскочили на улицу вслед за Агафьей.

* * *

Наталья и Гордей сидели во главе стола. Молодая жена смущённо принимала поздравления, а Гордей светился от счастья и важно кивал.

– Посмотри на жениха, – шепнула Ольга подруге. – Будто в лотерею выиграл!

Серафима еле сдержалась, чтобы не хихикнуть. На глаза попался Дмитрий. Она с интересом принялась наблюдать за ним. На свадьбу друга Дмитрий старательно принарядился: надел выглаженную белую рубашку, брюки со стрелками и новенький пиджак. Оттого было непривычно: в костюме Самохин ни разу не появлялся на людях. Парень сидел за праздничным столом хмурый, ни единого куска со стола не брал, всё по сторонам поводил глазами – наверно, кого-то искал. То и дело перед ним вертелась в красном платье Глашка. Она деловито облокотилась на край стола и о чём-то с ним разговаривала, но все её речи будто не долетали до слуха Самохина. Он отвечал ей неохотно, отводил взгляд или отворачивался, всем своим видом показывая пренебрежение к девушке. Вскоре Глашка горделиво выпрямилась и удалилась от наскучившего ей собеседника. В толпе уже повеселевших гостей танцевал с девчатами Захарка, Ольга тоже ушла с ухажёром, Марья сидела на лавке и тоскливо посматривала по сторонам, её брала досада оттого, что парни не обращали на неё никакого внимания.

Справа от Дмитрия сидел отец Татьяны, Макар Тимофеевич. Мужик радовался и пил от души, стопка за стопкой опрокидывалась в его широкое горло за здравие молодых. Спустя час беспрерывных тостов он захмелел, и понесло мужика на разговоры:

– А Танька-то моя какова? А? Пригожая девка?

Дмитрий смолчал, но весь напрягся, ожидая какого-то подвоха.

– Вон, смотри, за ней Мишка как ухлёстывает! Хорош зятёк! – и с маху хлопнул по спине парня так, что тот лёг грудью на дощатый стол и захлебнулся воздухом.

– Потише, Макар! – недобро пробасил Дмитрий в ответ и немного отодвинулся от мужика.

– Упустил ты мою дочку! Свататься надо было, а не клювом щёлкать! – смеялся охмелевший мужик.

Неожиданно Дмитрию на глаза попалась Татьяна. Она стояла рядом с трактористом Мишкой Гордиенко и о чём-то щебетала, кокетливо улыбаясь, потом взглянула на хмурого Самохина и, задрав свой курносый носик, демонстративно отвернулась. Рядом всё не умолкал Макар, он не слышал предупреждения парня, махал руками в стороны, что-то рассказывал о своём будущем зяте, хвастался, время от времени толкая его то в плечо, то в бок:

– Ты представляешь? Прям так подходит и говорит мне: «Отдай, Макар, Татьяну за меня! Люблю её, спасу нет!»

Заиграл медленный танец. Сзади прошла Серафима, задев пышной юбкой парня. Дмитрий обернулся и увидел девушку. Серафима собиралась присоединиться к Марье и посплетничать о своём, о девичьем, как кто-то легко тронул её за локоть. Она удивлённо обернулась и смущённо улыбнулась, а Дмитрий протянул ей руку, приглашая на танец. Она легонько положила тонкую ладошку на его горячую широкую ладонь. Дмитрий никогда не танцевал и теперь испытывал некую неловкость. Он чувствовал, как нежные холодные пальчики лежали в его левой руке, и про себя отметил: «Замёрзла».

– Ты перестала к нам заглядывать, – в его голосе прозвучала игривая усмешка.

– Я вчера к вам заходила, – прищурившись, девушка посмотрела на парня, словно хотела подловить на забывчивости.

– Нет, я про бабушкин дом, – сквозь улыбку заметил он.

– Последнего раза хватило. Чуть не грохнулась, – на нежном личике появилось жалостное выражение, и потом холоднее добавила: – Сам просил не лезть.

Дмитрий слушал внимательно, а потом задорно подмигнул и весело сказал, будто и не слышал её колкости:

– По твоей стряпне все скучают. Скоро работать перестанут и начнут бастовать.

Казалось, Дмитрий забыл в горячности брошенное едкое слово или мастерски делал вид, что не помнил сказанного…

Она еле заметно улыбнулась и неуверенно проговорила:

– Тогда приходи к нам на чай.

Дмитрий слегка улыбнулся уголками губ, но не успел ответить на приглашение, как на глаза попалась Татьяна, увлекаемая Мишкой на танец. В его груди что-то натянулось и, словно затрещало, как тонкая тетива перед выстрелом. В один миг он готов был оставить Серафиму, кинуться к Мишке и утереть наглую улыбку с его лица, но, с трудом уняв гнев, всё же постарался скрыть своё негодование под натянутой, рассеянной улыбкой и блуждающим взглядом. Между ними повисла неловкая пауза. Серафима безучастно смотрела по сторонам. В такие неловкие моменты нужно хоть что-то сказать, например, рассказать интересную короткую историю, но именно в этот миг улетучились все занимательные байки. Дмитрий перевёл взгляд на Серафиму, изучая вблизи её по-детски милое личико, и сам не заметил, как схлынул гнев и появились в душе иные чувства.

Серафима вдруг остановилась, слегка наклонила хорошенькую светлую головку и отстранилась. Дмитрий на мгновение опешил, задержал её руку, не желая отпускать. Но потом понял, что музыка закончилась и в воздухе повисла тишина. Он неохотно отпустил её ладонь и проводил до стола. В последний момент, спохватившись, накинул ей на плечи свой новенький пиджак. Серафима удивлённо вскинула глаза, но парень уже ушёл к несостоявшемуся тестю.