Серафима. Книга 1. Сирота

– Михаил.

Девушка последовала его примеру и с напускной важностью, пытаясь придать своему голосу твёрдость, ответила:

– Серафима.

– Вот и будем знакомы, – крепко сжав её ладонь, процедил сквозь зубы мужчина, не выпуская изо рта папиросы. – К нам надолго?

Гостья пожала плечами:

– Да нет, погостить хотелось. Давно не виделись, – и виновато спохватилась: – Я тут гостинцев от бабушки привезла.

– Ой, да не надо было, – с лисьими ужимками заговорила Любка, жадно перенимая из рук племянницы сумку. – Мы и без того Агафье всем обязаны. Это я ей должна всякую всячину везти, – и с любопытством заглянула в сумку. – Ух, сколько всего натащила! Тяжеленная какая! Где столько добра набрали? – с довольной завистью пела она.

Серафима уселась на облупленный табурет и принялась осматривать комнату. Мебели было мало, и оттого кухня казалась огромной: раковина, буфет с посудой, шкаф для крупы и обеденный стол с четырьмя табуретами.

– Да-а… Давненько не виделись. Так с декабря уж, почитай, четыре месяца, – помешивая ложкой в бурлящей кастрюле, протянула Любка.

В такой неловкой обстановке Серафима была вынуждена коротать весь вечер. Даже семейный ужин не развеял смущения, которое завладело всем её существом. Лёшка пришёл после девяти, когда все готовились ко сну, а Серафима играла с Иришкой в комнате. Она решила дождаться, когда брат зайдёт к ним, чтобы расспросить его об этом странном Мише.

В этот момент на кухне послышались женская ругань и хлесткие удары, по-видимому, полотенцем:

– Ах ты, паскудник! Опять вздумал сбегать! Да я тебе! Ну-ка постой! – визжала тётка.

– Ты погоди, Люба, я с ним сам поговорю! Иди, иди! – доносилось басовитое из коридора.

Девушка недоумённо посмотрела на Ирку. Та испуганно кинулась к ней и обвила её шею своими маленькими цепкими ручонками. Лизка, бросив свои занятия, тоже пугливо покосилась на старшую сестру.

– Сейчас бить будут! – прошептала она и съёжилась так, словно это её собираются ударить.

И действительно, послышался торопливый топот, и на какой-то миг всё в доме затихло. Откуда-то из глубины дома слышался низкий и напористый мужской голос:

– Я кого спрашиваю? Ну, отвечай!

Серафима притихла, силясь разобрать слова. Лёшка что-то невнятное отвечал, а мужик басисто ревел:

– Мать переживает за тебя, а ты цирк тут устраиваешь! Снимай штаны! Живо! Пороть тебя буду, как и обещал!

В ответ послышался дерзкий ломающийся мальчишеский голос:

– Ты мне не отец, чтобы лупить! Ещё раз тронешь – совсем из дому сбегу!

Затем – глухое бурчанье, потом шаги и стук двери.

Серафима выглянула в окно, за калиткой мелькнула угловатая и худая фигура Лёшки. Она сунула куклу Иришке и бегом побежала одеваться, чуть не сбив нахального мужика, вставшего на её пути.

Дядя Миша проводил её тяжёлым взглядом, закуривая очередную папиросу.

Лёшку она догнала только в конце улицы. Он шёл остервенело, словно вбивал пятки в землю. Парень сильно вытянулся за прошедшие месяцы и уже был почти вровень с сестрой.

– Постой! Постой же! – хватала она парня за рукав, но тот вырывался и шёл прочь, и тогда она с обидой закричала ему вслед: – От меня-то ты зачем бежишь?

Лёшка сделал ещё несколько шагов, потом резко остановился и крутнулся на пятках. В его глазах сияла неутолимая тоска, словно им завладело горе, которое невозможно пережить, которое точит и мучает его, следует по пятам и не даёт покоя. И этот взгляд был не парня четырнадцати лет, а взгляд взрослого мужчины, пережившего множество жизненных тягостей и лишений. Лёшка был ещё щупленьким, с длинной шеей и нескладным телом, но уже сейчас в нём угадывался твёрдый, упрямый, а может, даже непримиримый характер.

– Толком расскажи, что у вас происходит?! – с тревогой проговорила Серафима, чуть отдышавшись.

Глаза его сверкнули яростными огоньками, но рассказать всё он не пожелал, лишь до белизны сжал губы.

– Он часто тебя бьёт? – тихо и несмело спросила Серафима.

В светлой лунной весенней ночи его глаза сверкали отчаяньем и обидой; ещё невозмужавший и неокрепший парень был уязвлён до глубины души. Он упрямо молчал и лишь крепче сжимал кулаки.

– Куда ты идёшь? – не унималась Серафима, неминуемо сокращая расстояние и стремясь взять его за руку.

– Не ходи за мной! Иди домой! Что ты привязалась? – кидался жестокими словами Лёшка и размахивал руками, словно отгоняя от себя что-то мерзкое и противное. – Для неё только лучше будет, если я не вернусь!

– Что ты такое говоришь?! Не смей даже думать об этом! – вскричала испуганно Серафима.

Только сейчас она догадалась, что происходило все эти месяцы в его семье. Он был предан матерью и простить ей этого не мог: она уходила в другую комнату каждый раз, когда этот пришлый мужик унизительно избивал парня старым солдатским ремнём. Серафима чувствовала, что в брате что-то надломилось: он страдал и метался от этой внутренней боли…

– Я его убью! – внезапно сквозь зубы процедил он, вырвав руку из пальцев Серафимы.

Девушка испуганно вцепилась в его плечи, заглядывая в бездонные карие глаза. Он отводил взгляд, слёзы стояли в них горькими озерками. Серафима тихо притянула к себе брата и обняла, уткнувшись в его плечо. Слёзы потекли по её щекам – она всё поняла, и ей вдруг стало больно где-то внутри, там, где бьётся сердце. Больно за брата, за несправедливость, за чёрствость тётки. Гладила его тонкую загорелую шею и сбивчиво шептала:

– Не вздумай! Ты не такой! Ты сильнее!

Лёшка слегка обнял сестру, его руки дрожали, но говорить он не мог: предательски дёрнулись губы, и он с силой до крови их закусил, сглатывая подступившие слёзы.

Потом они долго говорили и не хотели идти домой, где всё Лёшке опостылело и было противно.

Возвратились, когда все уже спали. Любка не вышла даже встретить, не то чтобы поговорить с сыном, извиниться или объяснить свой поступок. В зале на диване посапывали меньшие, Лёшке и Серафиме постелили на полу.

В её голове кружился разговор, каждое слово застряло в памяти, как репей: «Ты больше не сбегай. Только хуже сделаешь. Сам понимаешь, что взрослого человека не переделаешь. Ты лучше в техникум поступай. Доучишься в школе и сразу же поступай в город, чтоб не видеть всего этого…». А он горячо шептал, уткнувшись в её плечо и уже не стыдясь своих слёз: «Когда мы переехали сюда, всё изменилось, стало только хуже. Думал – счастливо здесь заживём, по-другому. А мы для мамки вмиг чужими стали. Она на меня малых оставляла, а сама по вечерам где-то пропадала. А два месяца назад привела этого Мишу. Как что не по его – он сразу ремнём лупить. И мать боится ему слово поперёк сказать! Вцепилась в него клещами, ему во всём вторит, меня во всём обвиняет!»

Тишину прервали негромкие голоса. Серафима напряжённо прислушалась.

– Так ты за неё опекунские, что ли, получаешь? – слабо донёсся из спальни низкий голос.

– Ага, до восемнадцати.

– А чего она в деревне живёт? Почему ты не забрала её сюда?

– Она сама на этом настаивала. Я думаю, что так будет лучше для неё.

– А потом сюда заберёшь? И мне её тоже кормить придётся? Вдобавок к четырём малым?

Женщина недовольно выдохнула:

– Ну, поди, уж не тебе их кормить. На мне они все, голубчики, висят.

– Не знаю. Тут и без неё теснота, а с ней вообще друг на дружке жить будем. (Женщина шумно вздохнула.) А то гляди… Она не твоя дочь, пусть сама устраивается как-нибудь – уже взрослая. Нам твоих ещё на ноги поднимать нужно.

– Это и её дом, – категорично выпалила Любка.

– Как это?

– Я её дом продала прежде, чем этот купить. Это по закону так.

– И ты ей ещё скажи об этом, – хмыкнул мужчина.

– Не кури в постели! – сердито одёрнула тётка, скрипнула кровать, послышались шаги. – Хочешь, чтобы мы все сгорели от твоей папиросы?

– От папиросы ещё никто не сгорел! – ухмыльнулся в ответ Миша.

– Много ты знаешь! – огрызнулась Любка и, немного подумав, сердито добавила: – Мне и Борьки хватает. Суд был, присудили мне выплачивать полторы тыщи рублей. Не хватало, чтобы и Серафима потребовала вернуть свои деньги!

– Вот ты и молчи. Погостит немного и уедет. Да и вообще, она учиться собралась… На кого она хотела?

– Не знаю. Мы об этом не говорили, – растерянно проговорила Любка.

– Ну, не суть. Комнату в общежитии ей уж точно дадут. Сироте-то! Со временем и личное жильё получит. Зачем ей сюда возвращаться? Не резон!

Любка в ответ промолчала.

Вскоре в доме всё затихло. Громко и тяжело захрапел Миша, ему вторил глухой храп тётки. Серафима сидела на постели и плакала. Ещё не рассвело, когда она покинула дом, даже не попрощавшись с родственниками.

Глава 10. Несчастная тётка

Старые ходики отмерили полдень. В доме стало оживлённо. Бабушка Агафья копошилась на веранде у плиты.

– Так я не знаю, что с ней там приключилось. Молчит, – тревожный сон Серафимы рассёк приглушённый голос Агафьи. Девушка сонно потёрла глаза.

Старушка с кем-то обсуждала недавнюю поездку в Павловск.

Серафима на миг оторвала голову от подушки и прислушалась.

– Может, обидела её тётка… – донёсся тихий басовитый голос молодой женщины.

– Ох, Матрёна, не знаю. Кабы чего дурного там не произошло. Попробую с ней поговорить. Там посмотрим…

– Эх, хорошо Любка устроилась. Нажаловалась, что в нужде, и ни копейки девчонке не отправляет, а она здесь, бедная, надсажается на ферме. Хоть бы совесть поимела родственница!

– Ишшо не вечер. Отольются кошке мышкины слёзки. Девчонке бы экзамены хорошо сдать, а там поступит, и забудется былое лихо, – и, чуть подумав, добавила: – А то, что Симушка умеет работать, это даже хорошо: в городе одна не пропадёт. Помяни моё слово!

Дверь гулко хлопнула, голоса женщин затихали, удаляясь. Дом погрузился в тишину.

Неведомо, сколько Серафима проспала. Тело всё ныло, слушалось нехотя, каждое движение отзывалось болью. Вставать не хотелось. Долго лежала, уставившись в потолок, слушала шорохи дома, тиканье часов, завывание ветра и скрип ставней.

Она проснулась, когда за окном сгущались сумерки и в кухне зажёгся свет, а дом ожил в хлопотах Агафьи: забрякала посуда, защёлкали дрова в печи, забурлила вода в чугунке, и вскоре потянуло по всем комнатам ароматом свежесваренных щей.

Агафья заглянула в комнату, долго присматривалась в полутьме – спит ли девчонка или нет, неуверенно спросила:

– Вечерять пойдём?

Серафима пошевелилась, шмыгнула носом, но промолчала. Старушка прошлёпала босыми ногами, присела на краешек кровати, провела по сгорбленной девичьей спине тёплой ладонью:

– Ну и чего ты? Чего?

– Просто я дурочка! – всхлипнула девушка. – Поверила ей, а она родной дом продала. Теперь я без своего угла осталась, – и вновь утёрла катившиеся слёзы пальчиками.

– Это ещё не горе. Ну и пусть радуется, что обманула тебя, что дом отобрала, ей всё отольётся, тут не сомневайся, – тепло заговорила старушка, поглаживая её по голове. – Пусть она радуется, что получила своё. А ты живи у меня. Я всё равно одна, а вдвоём нам веселее будет. Да и не обеднею я от куска хлеба и стакана молока.

– Так не могу я у вас постоянно… – не унимая слёз, говорила девушка.

Бабушка задумалась, не зная, как утешить сироту, как ободрить.

– Если стесняешься у меня жить, так знай, что дом твоей прабабки Евдокии целёхонек стоит. Сходи и проведай, может, жить там можно. Какой-никакой, а всё-таки свой угол!

– Это тот, что в конце улицы?

– Он самый. Подновить его только, а так… Не хочешь со мной – живи отдельно.

– Сергей Иванович уговаривает пойти учиться на ветеринара. Говорит, из меня будет толк.

– Значит, хочешь здесь остаться? Может, это и правильно, как говорится: где родился, там и сгодился.

Конечно, Агафья приободряла девчонку. Она-то знала, что дом, оставшийся после прабабушки Евдокии, был ещё древнее родительского: полы перекосились, с потолка от сырости штукатурка частично обвалилась, оставшаяся могла в любую минуту рухнуть на голову. Но как поддержать сироту, чтобы не отчаялась, не разочаровалась в людях, не обозлилась?..

Серафима вытерла слёзы рукавом кофты и неуверенно спросила:

– Разве так бывает, чтобы родственники из-за дома такое творили?

Агафья тяжело вздохнула:

– Ох, внуча, и не такое бывает! Век поживёшь, такое повидаешь, не приведи бог! Есть такие люди, сами свою жизнь выстроить не могут, во всех бедах кого угодно клянут. Вот, например, Любка ухватилась за мужика своего, Борьку, пьяницу несчастного, видите ли, у неё любовь. Он и деньги все в доме пропивал, даже детям не на что было одежду купить, и её, дурочку, колотил. Она с ним нянчилась, пылинки с него сдувала. В итоге осталась одна с оравой ребятишек.

Серафима утирала слёзы, слушала бабушку и никак не могла понять: тётка столько зла ей сотворила, а бабушка её жалеет, называет неразумной и несчастной женщиной. А у этой «несчастной» всё хорошо: и дом есть, и дети, и новый муж. Где ж она несчастная?

– Что ж… Тогда подновим домик немного, потом въезжай и живи. А она пусть от своей жадности лопнет. Бог не Тимошка, видит немножко! Всё ей вернётся, окаянной!

– За что она так со мной? Ведь я с ней честно, а она…

– Ну как сказать?.. Не ты виновата. Любка сама по себе такая. Злая у тебя тётка. Всю жизнь зло на сестру старшую держала и, видно, по старой памяти и на тебя держит. Зависть это, зависть и непомерная жадность… – старушка внимательно посмотрела на заплаканную девочку, тяжело вздохнула и осторожно попыталась объяснить ей: – Видишь ли, не все такие добрые и отзывчивые, какими были твои родители. Мария была тихая и ласковая, никогда дурного слова я от неё не слышала. Брат у них старший был Михаил, на фронт его забрали, там и погиб. А самая младшая из них – Любка. Ох, и своенравная росла. Она была поздним ребёнком в семье, мать и отец в ней души не чаяли, баловали, многое позволяли. Вот и выросла девчонка капризная и себялюбивая. В начале войны Мария окончила курсы медсестёр и вслед за братом на фронт ушла. Всё хозяйство и заботы свалились на плечи Любки. Но война есть война. Всем тогда тяжело было. Из каждой семьи забирали мужей и сыновей. Страшно было…

– Так мама же вернулась! За дедом и бабой потом долго ухаживала!

– Всё верно. Мария вернулась, правда, вся больная. Жила вместе с родителями. А Любка ещё в конце войны выскочила замуж и переехала к мужу. С Борькой она жила плохо, хатёнка маленькая у них, а деток много народилось, как говорят, семеро по лавкам и все есть хотят. Поэтому Любка частенько бегала к родителям и жаловалась на свою несчастную долю. Однажды набралась наглости и предложила поменяться с родителями домами. Но те отказали. Ох, как она кричала на улице: «Вы меня не любите! Вам куды таки хоромы! А у меня орава какая! Вы всё для Машки стараетесь, а про меня забыли! А у Машки ни котёнка, ни ребёнка!» Дед твой был строгий, обрубил её раз и навсегда: «Вышла замуж – живи с мужем. Сама добро наживай, сама хозяйство умножай! Мы, как могли, помогали, полдвора скотины вам отдали!»

С тех пор Любка забыла дорогу в отчий дом. В то время вернулся твой отец. Мария разрывалась между стариками и больным мужем. А когда умерли родители, тебе уж годика три было, тогда-то и началась настоящая война. Любка, как дочь, имела право на долю в доме, но это по закону, а по-человечески – где ж она была, когда родителям помощь нужна была, уход и забота? Кто их в последний путь провожал? Правильно, Мария! Любка и носа не показала в этот дом. Зато после похорон пришла и такой скандал учинила, не приведи бог! «Отдавай, – говорит, – моё наследство!» Мария тогда ей денег дала в счёт её доли. На эту сумму твоя тётка могла легко купить хороший, добротный дом. Но её муж, пьяница, всё пропил, а Любка продолжала винить сестру во всех своих бедах, вновь требовала деньги, скандалила. Но потом затихла и лет десять молчала. Остальное ты знаешь: взяла опеку над тобой и лихо провернула дельце.

– И что мне тогда делать?

Агафья вздохнула и покачала седой головой:

– Решай сама, милая. У тётки твоей умок с ноготок, невдумчивая она. Если пожалуешься в опеку, то на неё дело заведут, а то и в тюрьму посадют. Ребятишек в детдом заберут. И тебя тоже! Так-то!

Девушка задумалась, в этот момент ей стало жалко не себя, а своих братьев и сестёр: лишать их дома и семьи было бы самым подлым и низким поступком. Не равная цена мести. Она знала, как живётся на белом свете без родителей, знала, что весь мир чужд её горестям. Пусть Любка была никудышной матерью. Пусть творила зло, сама того не понимая. Но зачем наказывать детей из-за нерадивой матери? Лишать их семьи было бы верхом жестокости. А родных Серафима любила, какими бы они ни были: просто других у неё не было.

Тем временем бабушка убежала на кухню и принялась вновь хлопотать у печи, втащила ловко большой противень с ватрушками и пирогами на шесток, смазала стряпню гусиным крылом, обмоченным во взбитое яйцо, и аккуратно задвинула в нутро печи.

Глава 11. Что в ней есть такого?

Жизнь потихоньку налаживалась, появилось немало людей, желающих помочь сироте, всё село интересовалось жизнью Серафимы. К дверям Агафьи несли мёд, мясо, домашнюю колбасу и сыр. Сердобольные соседи старались помочь девушке, сокрушались о её нелёгкой судьбе. На это бабушка сердито бурчала: «Что ж, у нас денег, что ли, нет?! Дают подаяние, словно мы безрукие!» Матрёна успокаивала старушку: «Не сердись, люди делают это от сердца». Но Агафья почему-то не испытывала благодарности, а ещё больше негодовала. И не зря она сердилась. Вслед за людской помощью пришли и сплетни: «Девчонка прибедняется, а у самой полна хата добра», «Тётка её зовёт к себе, а та ни в какую. Свободы захотелось», «Казалось, такая скромница, а с Самохиным крутится. Неровен час, в подоле принесёт, будет Любке забот – такую ораву воспитывать!»

Дмитрий не обращал внимания на сплетни: о нём и не такое судачили. Парень часто по-соседски заглядывал к бабушке Агафье. Его порой и звать не приходилось: ещё беда не случилась, а он тут как тут, хватается за любое дело. Да и как не помочь по-соседски, когда в доме мужичка нет, и обе – старая да малая – маются и справиться не могут?!

Вскоре Агафья пригласила на разговор Дмитрия. Гостя старушка угощала чайком да стряпнёй, даже самогон поставила на стол (так она делала, когда намечалось серьёзное дело). Дмитрий был в весёлом расположении духа, осмотрел празднично накрытый стол и задорно сказал, подмигнув Серафиме:

– Что-то ты темнишь, бабушка Агаша. Словно на смотрины позвала!

Девушка вздрогнула и поперхнулась чаем.

– Чего говоришь, негодник? Девчонка чуть не захлебнулась кипятком! Я тебя, Дмитрий, позвала о помощи просить, а не шутки шутить, – гневно осадила незадачливого шутника Агафья.

После этих слов парень замолчал и потупил взгляд.

Агафья рассудительно продолжила:

– Серафима у нас сирота, сам, поди, знаешь, как её тётка обидела. Помощи ей ждать неоткуда. Так вот, просить я тебя хотела, чтоб помог ты ей дом бабушки Дуни привести в надлежащий вид. Дом-то от времени покосился, да и внутри невесть что творится. Негоже в такой дом заезжать и новую жизнь начинать. А ты, парень, как я знаю, толковый, неплохой плотник – помнится, сам родительский дом перестраивал.

Во время неторопливой речи старушки Дмитрий жевал пирог, посматривал на потупившую взор девчонку, зардевшуюся маковым цветом. Та не могла себе места найти, так испугалась, что и глаз не смела поднять, сидела за столом тихая и рассматривала в чашке плавающие чаинки.

– Мы сходим и посмотрим, что там можно сделать, – бодро сказал парень, встав из-за стола и шумно придвинув табурет.

Серафима вдруг подскочила на стуле, как ужаленная, и произнесла обиженно и совершенно невпопад:

– Деньги у меня есть!

Дмитрий захохотал громко и раскатисто, по всему было видно – такого ответа он не ожидал.

* * *

Долго они осматривали дом, а когда закончили, Дмитрий сел на завалинку и озадаченно заключил:

– Конечно, дел тут непочатый край: завалинку надо убирать и фундамент лить, может, нижние брёвна придётся заменить, окна все поменять – уже рассохлись, зимой от них холодом будет тянуть, однозначно пол менять, крышу заново перекроем. Пока всё. Сегодня всё прикину по материалам.

Серафима хлопала глазами и ничего не понимала. Дмитрий огляделся ещё раз, задержал взгляд на печке и утвердил решение:

– Печь сам переложу.

С этими словами он шагнул на улицу, а девчонка плелась за ним следом, как привязанная.

– Сколько у тебя? – ровно бросил он через плечо.

Она неуверенно выпалила:

– Семьдесят пять.

– Негусто, – протянул парень, бросил окурок в землю и придавил носком сапога.

– Так не надо убирать завалинку и окна менять, только пол да потолки сделать! – торопливо высказалась девушка, следуя за ним по пятам.

Дмитрий неторопливо нашарил пачку папирос в кармане, закурил и, прищурившись, задумчиво ответил вместо прощания:

– Посмотрим, – и с этими словами исчез за воротами своей усадьбы.

Последнее время почему-то было трудно разговаривать с ней, слова сами с языка не хотели слетать, будто вымучивал каждое слово, и шутка, как назло, на ум не приходила. Порой это злило парня и обескураживало – не водилось такого за ним, чтоб как красна девица смущался. Хотя, если подумать, что в ней есть такого? Обычная, как и все…

И вроде знал он её сызмальства, и дружба меж ними водилась, относился он к ней как к сестрёнке, но всё же, когда она была рядом, в его душе возникали странные, необъяснимые чувства, и даже на подвиги вдруг начинало тянуть с непонятной силой. Такое впервые произошло, когда Дмитрию было четырнадцать лет.

Однажды Серафиме купили новый велосипед. Она колесила по переулку и радостно пела песенки. Забавно это выглядело: оттолкнётся от земли, проедет пару метров, крутнёт раза два педали, опять остановится и снова отталкивается ногой.

В это время Дмитрий с отцом вернулись с покоса. Парень заводил коней во двор. Вдруг он увидел соседского мальчишку, коршуном кружащего вокруг маленькой тоненькой девчонки. Тот бегал кругами, задирал Серафиму и пытался отобрать велосипед. Дмитрий скорым шагом направился к обидчику. Задира поднял тяжёлый гладкий камень и кинул его на колесо, новые блестящие спицы уродливо погнулись от удара, руль выбило из её рук, велосипед беспомощно завалился на бок. Торжествовать злодей не успел: сильный удар сшиб его с ног. Мальчишка сидел на земле, недоумённо вертел головой и утирал рукавом свой конопатый расквашенный нос. Спохватился было дать сдачи (оба парня были ровесниками), но Дмитрий с маху усадил его на задницу, потом грозно и страшно сказал:

– Ещё раз её тронешь – со мной разговаривать будешь!

Серафима плакала, взявшись за руль сломанного велосипеда, и не знала, как вести его домой: страшилась родителей, их укоризненных слов. Дмитрий заглянул в её глаза и ласково сказал:

– Ничего. Починим. Не плачь, – и вдруг предложил: – Хочешь верхом прокатиться?

Девчонка лишь шмыгнула носом:

– Угу…

Они загнали велосипед во двор и убежали кататься на Булате. Дмитрий сидел позади и держал поводья, ловко обхватив ногами крутые бока жеребца. Серафиму он усадил впереди. Одной рукой парень придерживал девчонку: ненароком свалится с жеребца, ведь толком не умеет сидеть верхом, а тут ещё и без седла – вообще беда. Спустились вниз по переулку к реке, отпустили коня воды напиться. Булат зашёл в речку и жадно припал бархатистыми губами к воде.

– Ты знаешь, что кони – самые верные животные? – спросил парень, наблюдая за Булатом, хлюпающим по протоке.

– Вернее собаки? – заглянула в его глаза Серафима своей голубой стынью.

– Вернее, – кивнул парень и смутился на миг от её чистого и наивного взгляда, но сразу же нашёлся: – Моего деда во время Гражданской войны конь вынес с поля боя. Дед был ранен пулей, а конь к своим его принёс.

Серафима недоверчиво посмотрела на Дмитрия и с наивностью в голосе сказала:

– А я коней боюсь. Они лягнуть могут!

Парень засмеялся:

– И то верно. А ты сзади не подходи – тогда не лягнёт.

– И затоптать могут… – тише добавила девочка, недоверчиво косясь на Булата.

– Могут. Они змей топчут. Сам видел на покосе прошлым летом.

Жеребец выпрямился, встряхнул гривой, фыркнул и вышел на илистый берег. Дмитрий потянул Булата за поводья, похлопал по лоснящейся сильной шее, ловко вскочил верхом и подал руку Серафиме. Она ухватилась и легко, без натуги уселась рядом, испуганно схватившись за гриву.

Возвращаться домой не хотелось, и парень вдруг предложил:

– Сегодня у бабушки Ульяны пироги. Поедем к ней?