Серафима

– До ворот провожать не буду! Тут попрощаемся.

Татьяна замерла, наблюдая за каждым движением любимого, он докурил папиросу, немного помял окурок пальцами, потом бросил его куда-то в сугроб и как-то чёрство сказал:

– Ну, я пошёл.

– Так ты придёшь? – растерянно пролепетала она и вновь потянула его за рукав.

– Посмотрим… – холодно ответил Дмитрий и высвободил свою руку из онемевших тонких пальчиков девушки, повернулся и зашагал прочь. Она долго смотрела ему вслед и недоумевала, какая кошка меж ними пробежала.

«Разозлила? Обидела? – судорожно припоминала девушка все сказанные слова. – Ведь ничего плохого не сказала! Только про Серафимку… Но ведь она, действительно, растяпа! Давеча полное ведро молока опрокинула!»

К горлу подступил комок, слёзы защекотали холодные щёки. Девушка, утерев мокрые дорожки пуховой варежкой, побрела домой.

8.

Месяцы летели неумолимо. Долгая зима осталась позади. Весна принесла немало хлопот – снег начал таять быстро и дружно. Все мартовские каникулы Серафима помогала бабушке по хозяйству: крыша прохудилась и в дом через потолок просочилась талая вода. Два дня девушка сталкивала снег с крыши, взобравшись на ветхую веранду. Остальные дни они вместе с Агафьей отгребали снег от дома: неровен час, припечёт сильнее солнышко, и просочится вода сквозь завалинку прямо в подпол, где хранятся припасы на зиму и картошка.

Не успел снег сойти, как с холмов хлынула талая вода. Она стекала вниз по переулкам в речку, размывала овраги, стягивала грязь вперемешку с прошлогодней травой на проезжую часть и в огороды людей. В это время мужики около своих домов дружно прорубали отводы для спуска талой воды. Весёлые ручейки журчали у каждого дома. Дети гурьбой копошились на улице и пускали кораблики из берёзовой коры и бумаги.

Серафима каждую субботу ждала с нетерпением приход почтальона. Он приносил долгожданную весточку от тётки. Из скупых и редких писем она узнала, что старший Алексей начал заниматься спортом, Лизка учится в четвёртом на «отлично», Славка упрашивает мать отдать его в школу в шесть лет, а Иришка пошла в детский сад и начала помногу говорить. Иногда в таких письмах Лёшка делал небольшие вкладыши-приписки, где рассказывал об их буднях, трудностях и редких радостях. За последние месяцы Лёшка стал самым близким другом Серафимы, хоть и был её младше, однако рассуждал совсем как взрослый: «Сегодня много писать не буду: уроки сам не сделал, а ещё у Лизки проверять нужно. Мамка устроилась на ферму, и получает пока маловато. Отец подал какие-то документы на неё, и скоро будет суд. Я думаю, из-за дома. Мать вечерами плачет. Говорит, что теперь мы совсем денег не увидим, будем жить как нищие на паперти впроголодь».

В следующем письме он писал веселее, настроение у парня изменилось, и это радовало Серафиму:

«Не переживай, старушка, осталось немного, потерпи ещё чуток. Мамка обещала к лету нашу комнату переделать. Кстати, в нашем доме большие окна. Дом построен недавно, по-современному. Здесь зал, кухня, спальня и коридор. Представляешь, здесь даже есть небольшая ванная с туалетом. Не нужно баню топить и на улицу по малой нужде бегать. Горячая вода от титана, мы его топим по средам и субботам. Есть большая печь. От неё долго в доме тепло. Зал тут настолько большой, что мамка решила из него сделать две комнаты для нас. Я думаю, тебе здесь понравится. Иришка о тебе часто спрашивает, а Лизка жалуется, что уроки делать без тебя намного скучнее. Но она старается, учится на одни «пятёрки». Славка тоже передаёт «привет» и обещает, что сделает для тебя двухместный велосипед, чтобы с тобой кататься по улицам (осталось найти запчасти). Мы тебя ждём! Приезжай поскорее!»

А два месяца назад он вдруг замолчал, последнее письмо от тётки было скупым:

«Работаю. Денег ни на что не хватает. Придётся на подработку устраиваться. Бабушке Агаше скажи, что денег выслать сейчас не могу, но по возможности отправлю. Поблагодари её от меня и сама там помогай ей, не забывай».

* * *

В конце апреля люди вышли на огороды и принялись убирать оставшийся по осени мусор, сжигали сухую траву, складывали высокие навозные грядки под бахчу, перекапывали огороды под лук и чеснок. Серафима эти дни коротала в обществе бабушки Агафьи: помощь старушке требовалась постоянная, и бросить её одну на двадцати сотках было совестно.

– Ты, Симушка, не торопись! Сейчас покажу тебе, где вскопать нужно. Дай только за лопатою схожу!

Старушка тащила лопату чуть ли не волоком – по зиме переболев гриппом, стала быстрее уставать, а сила в руках как-то внезапно поубавилась.

– Ну вот. Ты мне латочку небольшую вот тут вскопай, я посажу лук с чесноком. Ты, поди, совсем не знаешь. Сегодня же «луковый день».

– Нет. Почему «луковый»?

– Если в этот день посадить лук и чеснок, то урожай будет хороший!

Девушка беспрекословно выполняла все наказы бабушки. Упрямо ковыряла плотную, слежавшуюся за зиму землю, переворачивала неподъёмные пласты, выравнивала грядку, чтобы на ней не осталось ни единого земляного камушка.

– Ведро там зольное стоит. Притащи его сюда!

– А зачем, бабушка?

– Так ты чего, всю жизнь в деревне живёшь и не знаешь, для чего золой землю посыпают?

– Не знаю. Как-то не спрашивала у мамы, – пожала плечами девушка.

– О-о, это самое лучшее удобрение, и от луковых червей защитит.

Девушка никогда не касалась огородных дел: в саду управлялся отец, в огороде – мать. Она лишь помогала родителям поливать грядки или выпалывать сорняки. А теперь, как заправская огородница, орудовала лопатой, а бабушка копошилась рядом и дёргала прошлогодние будылья у забора.

– Ну, чего там Любка пишет? – вдруг спохватилась старушка, отряхивая о передник запачканные ладони. – Нынче приедет?

Серафима задумалась на мгновение, живость в глазах куда-то пропала, она погрустнела:

– Третью неделю нет писем. Думаю, может, съездить и проведать их. Посмотрю, как они живут. Лёшка писал, что суд у них будет…

– Съездить-то, конечно, надо, мало ли что у них там произошло. Родственники всё-таки. Дмитрий же в райцентр снаряжался, поди, ещё не съездил. Давай-ка я спрошу?

Девушка густо покраснела, но продолжала ковырять лопатой землю, так и не ответив бабушке.

Вмиг ополоснув руки в бочке и утерев их о передник, бабушка скрылась из глаз. Явилась она нескоро, Серафима успела сделать грядку и утоптать дорожки. Солнце опускалось к горизонту, и становилось холодно.

– Ну, и хорошо! – послышался голос Агафьи. – Там сколько их у тебя? Три! Боже мой, куды их садить-то? Ну, Димка, ну удружил!

Из-за дома показалась бабушка, бодро семенившая за Самохиным. Парень нёс ведро, из которого торчали саженцы. Остановившись, он поставил ведро и улыбающимися глазами взглянул на девушку.

– Ну, вот, Симушка, ещё и яблоньки посадим, – довольно проговорила Агафья, склонившись над ведром и осматривая каждое растение. – Хорошие саженцы, сильные. Внуча, подай-ка лопату. (Серафима послушно выдернула инструмент из земли и передала Дмитрию.) А теперь пойдём-ка искать места для этих красавчиков, – обратилась она уже к парню.

Дмитрий игриво подмигнул девушке и послушно пошёл за старушкой. Бабушка командовала как заправский бригадир. Яблоньки она решила посадить недалеко от дома, чтобы весной любоваться ими во время цветенья и наслаждаться пьянящим ароматом. Парень выкопал приличную яму – по колено вглубь, отбросил лопату и с радостно выдохнул:

– Ямка готова. А перегной есть?

– Ой, да возле скотного двора, – махнула бабушка в сторону покосившегося глинобитного строения.

Серафима подхватила вёдра и с готовностью предложила:

– Я натаскаю!

Агафья, довольная тем, что дело спорилось гораздо быстрее, чем она себе представляла, принялась энергично отгребать граблями мусор, освобождая место под посадки:

– Не успели сжечь картофельную ботву-то, – досадовала старушка. – Давай-ка у забора ещё один посадим! Помнится, ты в райцентр снаряжался?

– Ну да. А чего надо? Привезти чего-нибудь?

– Да нет. Симушка к родственникам собралась, а наши автобусы ходят как попало. Довезёшь?

Дмитрий копал ямку, а сам улыбался, поглядывая на девушку, возившуюся у кучи перегноя.

– Да не вопрос, бабушка! Вдвоём всегда веселее! – и снова подмигнул Серафиме, подошедшей с полными вёдрами.

– Ну вот и сладились, – довольно сказала бабушка и тут же шёпотом обратилась к девушке: – Ты тихонько к нему в кабину сядешь, а обратно уж своим ходом. Заодно и гостинцы от нас увезёшь: медок, сыра, колбасы домашней. Не на себе же волочить сумки?!

Серафима лишь смущённо кивнула.

… «А надо ли было с ним договариваться? – вертелась назойливая мысль и не давала покоя. – Что я сама, что ли, не доберусь? Ну, ей-богу, как с маленькой!» Серафима ворочалась на кровати и не могла уснуть. почему-то постель ей казалась жёсткой. Она злилась, думала, а сон никак не приходил. «Опять же, смеяться надо мной будет, подшучивать. Достаточно с меня и тогдашних приключений! Да и девушка у него есть. О свадьбе по селу судачат. Поеду с ним, и сплетни поползут, мол, Таньку на Серафиму сменял. А мне на кой эти сплетни?!»

Мысли о Дмитрии никак не желали её покинуть. Вспомнилось, как ездили за сеном и как он участливо помогал всю зиму. Кое-как дождавшись рассвета, решила уйти тайком, пока бабушка доит корову. Однако проскользнуть мимо старушки не удалось. Агафья быстро вернулась с полным ведром. Белая пузырящаяся пенка аппетитно колыхалась в ведре. По дому разнеслись запахи парного молока, сена и навоза. Бабушка поставила трёхлитровую банку, уложила в неё воронку с марлей, процедила парное кружево и принялась убирать вёдра и посуду.

– Чего ж ты не снедаешь? Меня дожидаесся? Так уже седьмой час! Торопись! Дмитрий, поди, ужо, за воротами!

Досадуя на бабушку и злясь на себя, Серафима умяла пару блинов, и быстро одевшись, вынырнула на улицу, твёрдо для себя решив, что не поедет с Самохиным.

– Серафима! – окликнул её знакомый голос.

От неожиданности девушка вздрогнула и, словно застигнутая врасплох, опасливо обернулась. Дмитрий с интересом наблюдал, как она почти бегом выбежала из дома, совсем не заметив, что поодаль её дожидается грузовик. Серафима окинула его досадным взглядом и неспеша направилась к машине. Парень широко улыбался, что ещё больше её злило: «Сейчас опять подтрунивать начнёт!» Но Дмитрий поздоровался и без лишних разговоров помог взобраться в кабину и подал ей тяжёлую сумку с гостинцами.

Всю дорогу она молчала, слушая невероятные жизненные истории задорного водителя. Парень беззлобно шутил и смеялся, а девушка вяло улыбалась ему. Не зря в народе говорили, что Дмитрий – балагур. Но весёлые байки её не радовали: на сердце почему-то было тяжело. Когда грузовик въехал в райцентр, смешанные и противоречивые чувства с новой силой принялись терзать её: радостное желание увидеться с родными, расспросить Лёшку обо всём, что случилось в их жизни за эти долгие зимние месяцы, сменялось ледяным, спокойным ожиданием чего-то плохого и неминуемого. «Я им всегда буду чужой. Они никогда не станут моей семьёй», – вертелась в голове навязчивая мысль, от которой ей становилось страшно. Может ли человек в окружении родственников быть один как перст? Серафима именно так себя и чувствовала: она была одинока и не одинока одновременно. Тётка перестала интересоваться жизнью племянницы, да и раньше она довольствовалась парой сухих фраз о племяннице. Родня – это не оплот твоего счастливого существования, это не защита от одиночества и житейских неприятностей. В свои шестнадцать Серафима уже многое осознавала, но именно сейчас, когда впереди маячили выпускные экзамены и предстоял непростой выбор жизненного пути, ей особенно не хватало понимания и поддержки от близких. Пусть даже это была семья тётки, но она всё равно ощущалась родной и желанной.

Попрощавшись с Самохиным, девушка неспеша направилась по адресу, указанному на конверте. Не зная села, блуждала несколько часов, пока очередной прохожий не довёл её до нужной улицы, где, действительно, в основном стояли старые приземистые домики. И лишь в конце возвышался высокий дом, который так подробно и с любовью описал Алексей. Низкий забор и крашенная синяя калитка. За оградой стоял ровный и аккуратный, недавно крашенный дом с большими окнами, без ставней. Рядом расцвели липы, оттого повсюду разливался приятный, сладко-медовый пьянящий аромат.

Серафима крадучись зашла во двор. Дом и впрямь был новый, из брёвен, ещё не обшитый рейками и не покрашен, как следовало бы. Она обошла его кругом – позади находился небольшой огородик с яблонями и смородиной, вдоль забора ершилась малина.

– А ты кто такая? – внезапно окликнула Серафиму женщина, с неподдельным любопытством оглядывающая незнакомку с ног до головы.

Девушка от неожиданности бросила первое, что пришло в голову:

– Так я в гости … к тётке…

Женщина недоверчиво посмотрела на девушку и тут же нашлась:

– Так рабочий день. Тётка твоя на работе! А как зовут её?

– Любовь, – растерянно проговорила Серафима.

– Ну-ну, – в той же недоверчивой манере подтвердила она и, немного постояв у забора, отошла и вернулась к своим занятиям.

Серафима села на скамейку под деревом в ожидании хозяев. «Что же, я без подарков малым? Нехорошо. Нужно купить хотя бы игрушек…» – спохватилась Серафима, судорожно прикидывая, где она видела магазин и вынимая кошелёк из сумки, направилась было на выход. Вдруг дверь калитки протяжно скрипнула, во дворе послышались весёлые голоса. Девушка нерешительно выглянула из-за угла. Лёшка шёл вместе с Лизой и что-то ей увлечённо рассказывал, жестикулируя руками, но увидев нежданную гостью остановился и онемел, замолкнув на полуслове.

– Се-ра-фи-ма! – радостно кинулась к ней Лизка обнимать. – А мы не ждали тебя! Как здорово, что ты приехала!

Лизка подбежала и обхватила её шею своими тоненькими ручками. Лёшка сдержанно подошёл ближе и смущённо молчал. Оторвав от себя сестру, Серафима виновато промолвила, глядя то на брата, то на сестру:

– Так получилось. Я в мае хотела, – и с укором добавила, – но ни одного письма за две недели не получила!

Лёшка виновато улыбнулся, понял, что взгляд предназначался только ему и никому иному, но ни слова не проронил, молча отпер дверь и вошёл в дом.

– Входи, – коротко приказал, разуваясь на старом пошарпанном половичке, и в той же суровой манере обратился к Серафиме: – Чай будешь? Погрею?!

– Да, проголодалась, – протянула Серафима, тайком оглядываясь кругом.

Лёша, деловито хозяйничавший у плиты, не замечал удивления сестры или делал вид, что не замечает.

– Дом такой, как ты описывал! Красивый! – с восторгом выдохнула девушка.

Лёшка украдкой бросил на неё взгляд, но промолчал.

– Мамка на суд поехала! – вклинилась в разговор Лизка. – А нам Славку с Иркой скоро забирать из садика. Пойдёшь с нами? Мы тебе всё здесь покажем: и школу, и детский сад! Тут магазины есть! В них столько всего! Ты себе не представляешь!

Девушка наблюдала за долговязой и угловатой сестрёнкой и невольно улыбалась. Совершенно не слушая сухие замечания брата, она радостно скакала по кухне, суетливо собирала на стол, подпевала, тут же что-то с жаром рассказывала, а тоненькие косички забавно прыгали вместе с ней. Лизка ещё не умела скрывать свои чувства, и она радовалась от всей души приезду «доброй и хорошей» сестры. Серафима, сама того не желая, заразилась от неё этим неудержимым позитивным настроением, принялась рассказывать о своей жизни в деревне, мимолётно упрекая брата в том, что не удосужился написать даже пару строк, из-за чего заставил её изрядно поволноваться. Алексей держал молчаливую оборону: не пытался ни оправдаться, ни отшутиться, что чаще всего делал раньше, совершив какую-нибудь оплошность.

После скромного чаепития с хлебом и салом отправились на «экскурсию». Лизка щебетала без умолку, утаскивая гостью за руку в магазин игрушек или в мебельный, где мама хотела купить модный шкаф. Серафима послушно следовала за сестрёнкой, невольно поддавшись её детскому обаянию. Лёшка вышагивал лениво и всё время отставал от них. Прогулка по райцентру никак не поменяла настроения парня, он напряжённо молчал, а когда забрали Славку с Иркой из детского сада, вовсе принялся ворчать на них всю обратную дорогу.

Серафима удивлялась переменам в брате: не узнавала в этом хмуром подростке когда-то жизнерадостного мальчишку. Она помнила его улыбающимся, он никогда не грустил и не злился, по крайней мере при ней, а тут затих, слова не вытянешь, а глянет бирюком – и вовсе сердце замирает.

– Вы идите, я по делам схожу, – вдруг спохватился у самого дома Лёшка. Серафима не успела возразить, когда он уже мчался прочь по улице.

– Лиза, что это с ним?

Девочка пожала плечами. Все разговоры прекратились, лишь только переступили порог дома.

На звук хлопнувшей двери выскочила тётка. Она окинула недоверчивым взглядом Серафиму, в её глазах промелькнула тревога и с лёгкостью можно было догадаться, о чём в этот миг она подумала: «Зачем приехала? Неужто что-то случилось?» Но в другое мгновенье, она вновь приняла на себя невозмутимы вид и, вытирая руки о старый полинялый передник, с облегчением сказала:

– Наконец-то пришли! Серафима! Здравствуй! А чего не написала, что приедешь? Ну проходи! – и спохватилась. – А Лёшка где? Куда опять унёсся?

– Сказал – по делам, – как можно ровнее ответила Лизка, направившись в свою комнату, минуя кухню.

– Скоро будем ужинать! – крикнула ей вдогонку мать. – Малыми займись, переодень их!

Серафима прошла на кухню вслед за тёткой, но увидев мужчину, вальяжно сидящего за столом, остановилась и замерла в дверном проёме.

– Ну, проходи-проходи, будем знакомиться! – как можно дружелюбнее пригласил он жестом, но кривая ухмылка отталкивала и гнала прочь.

Девушка сделала над собой усилие, чтобы сесть рядом с незнакомым и неприятным мужчиной.

– Миша, я тебе рассказывала, это моя племянница, она осталась без родных, – сбивчиво попыталась объяснить Люба, виновато отводя глаза от пронзительного и тяжёлого взгляда мужчины.

Мужчина пристально смотрел на девушку, потом медленно закурил папиросу, придвинул к себе ближе хрустальную пепельницу, стряхнул пепел желтоватыми пальцами, ещё раз внимательно оглядел девушку и лениво, как будто невзначай протянул ей широкую грубую ладонь:

– Михаил.

Девушка последовала его примеру и с напускной важностью, пытаясь придать своему голосу твёрдость, ответила:

– Серафима.

– Вот и будем знакомы, – крепко сжав её ладонь, процедил сквозь зубы мужчина, не выпуская изо рта папиросы. – К нам надолго?

Девушка пожала плечами:

– Да нет, погостить хотелось. Давно не виделись, – и виновато спохватилась: – Я тут гостинцев от бабушки привезла.

– Ой, да не надо было, – с лисьими ужимками заговорила Любка, жадно перенимая из рук девушки сумки. – Мы, итак, Агафье всем обязаны. Это я ей должна всякую всячину везти.

Серафима уселась на облупленный табурет и принялась осматривать комнату. Мебели в кухне было мало, и от того кухня казалась огромной: раковина, буфет с посудой, шкаф для крупы и обеденный стол с четырьмя табуретами.

– да, давненько не виделись. Так с декабря уж, почитай, четыре месяца, – помешивая в кастрюле суп, протянула Любка.

В такой неловкой обстановке Серафима была вынуждена коротать весь вечер. Даже семейный ужин не развеял смущения, которое завладело всем её существом. Лёшка пришёл после девяти. В это время все готовились ко сну, а Серафима играла с Иришкой в комнате. Она решила дождаться, когда парень зайдёт к ним, чтобы расспросить его об этом Мишу. В этот момент на кухне послышались женская ругань и хлесткие удары, по-видимому, полотенцем:

– Ах ты, паскудник! Опять вздумал сбегать! Да я тебе! Ну-ка постой!

– Ты погоди, Люба, я с ним сам поговорю! Иди, иди!

Девушка посмотрела на Ирку, та испуганно кинулась к ней и обхватила её шею. Лизка, бросив свои занятия, тоже пугливо покосилась на старшую сестру.

– Сейчас бить будут! – прошептала она и съёжилась так, словно это её собираются ударить.

И, действительно, послышался торопливый топот, и на какой-то миг всё в доме затихло. Откуда-то из глубины дома слышался низкий и напористый мужской голос:

– Я кого спрашиваю? Ну, отвечай!

Серафима притихла, силясь разобрать слова. Лёшка что-то невнятное отвечал, а мужик басисто ревел:

– Мать переживает за тебя, а ты цирк тут устраиваешь! Снимай штаны! Живо! Пороть тебя буду, как и обещал!

В ответ послышался дерзкий мальчишеский голос:

– Ты мне не отец, чтоб лупить! Ещё раз тронешь – совсем из дому сбегу!

Затем – глухое бурчанье, потом шаги и стук двери. Серафима выглянула в окно, за калиткой мелькнула фигура Лёшки. Она сунула куклу Иришке и бегом побежала одеваться. Дядя Миша проводил её тяжёлым взглядом, закуривая на кухне очередную папиросу.

Лёшку она догнала только в конце улицы. Он шёл остервенело, словно вбивая пятки в землю. Парень сильно вытянулся за прошедшие месяцы и уже был почти вровень с девушкой.

– Постой! Постой же! – хватала она за рукав парня, но тот вырывался и шёл прочь, а она почти кричала ему вслед: – От меня-то ты зачем бежишь?

Лёшка сделал ещё несколько шагов, потом резко остановился и крутнулся на пятках. В его глазах сияла неутолимая тоска, словно им завладело горе, которое невозможно пережить, которое точит и мучает его, следует по пятам и не даёт покоя. И этот взгляд почти взрослого мужчины, который хоть и был ещё щупленьким с длинной шеей и нескладным телом, но уже сейчас в нём угадывался твёрдый, упрямый, а, может, даже непримиримый характер.

– Толком расскажи, что у вас происходит?! – с тревогой проговорила Серафима.

Глаза его сверкали яростными огоньками, но рассказать всё он не смел, лишь сильнее сжал губы до белизны.

– Он часто тебя бьёт? – тихо и несмело спросила Серафима.

В кромешной темноте звёздной весенней ночи его глаза сверкали отчаяньем и обидой, ещё не возмужавший и не окрепший парень был уязвлён до глубины души.

– Куда ты идёшь? – не унималась Серафима, неминуемо сокращая расстояние и стремясь взять его за руку.

– Не ходи за мной! Иди домой! Чего ты привязалась? – вскричал Лёшка, размахивая руками, словно отгоняя сестру от себя. – Ей лучше будет, если я не вернусь!

Только сейчас Серафима догадалась, что происходило все эти месяцы в его семье. Он был предан матерью, и простить ей этого не мог: она уходила в другую комнату каждый раз, когда этот пришлый мужик унизительно избивал парня старым солдатским ремнём. Серафима чувствовала, что в брате что-то надломилось, он страдал и метался от этой внутренней боли…

– Я его убью! – внезапно сквозь зубы процедил он.

Девушка испуганно вцепилась в его руку, заглядывая в бездонные карие глаза, он отводил взгляд. Серафима тихо притянула к себе брата и обняла, уткнувшись в его плечо, слёзы потекли по её щекам – она всё поняла, и ей вдруг стало больно где-то внутри, где бьётся сердце.

– Не вздумай! Ты не такой! Ты сильнее! –сбивчиво шептала она.

Лёшка слегка обнял сестру, его руки дрожали, но говорить он не мог – предательски дёрнулись губы, и он с силой до крови их закусил, сглатывая подступившие слёзы.

Возвратились домой, когда все уже спали. Любка не вышла даже встретить, не то, чтобы поговорить с сыном. В зале на диване посапывали меньшие, Лёшке и Серафиме постелили на полу.

В её голове кружился разговор, каждое слово застряло в памяти, как репей: «Ты больше не сбегай. Только хуже сделаешь. Сам понимаешь, что взрослого человека не переделаешь. Ты лучше в техникум поступай, пару месяцев доучишься и поступай». А он шептал, уткнувшись в её плечо: «Мы переехали сюда, всё изменилось, стало только хуже. Думал – счастливо здесь заживём, по-другому. А мы для мамки чужими стали. Она на меня Лизку с Иркой оставляла, а сама по вечерам где-то пропадала. А два месяца назад привела этого Мишу. Как что не по его – он сразу хватается за ремень. И мать боится ему слово поперёк сказать! Вцепилась в него клещами, ему во всём вторит, меня во всём обвиняет!»

Тишину прервали голоса, Серафима напряжённо прислушалась.

– Так ты за неё опекунские, что ли, получаешь? – слабо донёсся из спальни низкий голос.

– Ага, до восемнадцати.

– А чего она в деревне живёт? Почему ты не забрала её сюда?

– Она сама на этом настаивала. Я думаю, что так будет лучше для неё.

– А потом сюда заберёшь? И мне её тоже кормить придётся? В добавок к четырем малым?

Женщина недовольно выдохнула:

– Ну, поди, уж не тебе их кормить. На мне они все, голубчики, висят.

– Не знаю. Тут и без неё теснота, а с ней вообще друг на дружке спать будем. (Женщина шумно вздохнула.) А то гляди… Она не твоя дочь, пусть сама устраивается как-нибудь – уже взрослая. Нам твоих ещё на ноги поднимать нужно.