Серафима

* * *

Дмитрий иногда заглядывал к старушке: то забор от метелей падал и ломал яблоньку, то вьюгой железный лист с крыши срывало и уносило в чужие огороды, то ещё что-то случалось у одинокой пожилой женщины. Самохины всегда откликались на чужую беду, ничего взамен не просили – у вдовицы последнее дело деньги брать.

После сделанной работы бабушка усаживала парня за стол и угощала пирогами да шанежками, ватрушками да хворостом. Всё, что было в её запасах, хранящееся в холодной кладовой, тащила на стол.

Серафима, услышав знакомый басистый голос, быстро оставляла свои учебники и тетрадки, на цыпочках кралась к занавеске и тихонько выглядывала сквозь неё. Пару раз Дмитрий даже заметил девчонку за этим занятием, но виду не подал. Спустя некоторое время Серафима всё же выходила из своего убежища, увлекаемая сердобольной и дотошной Агафьей.

– Садись с нами и поешь! Чего над книжками чахнуть? И в чём душа держится! – приговаривала бабушка, усаживая девушку за стол.

Дмитрий на девчонку украдкой поглядывал, а та и виду не подавала, что парень ей нравится. Но разве щёки заставишь не краснеть? Хоть и скрывала она своё смущение, однако не всегда это у неё получалось. Было в нём какое-то необъяснимое обаяние и притягательность, что заставляло потерять голову, но Серафима каждый раз себе внушала, что это лишь мимолётное увлечение, симпатия и не более. Всеми силами она уговаривала себя, что для Дмитрия её чувства как медная монетка в его копилку: вниманье девушек ему льстило, подпитывало мужское самолюбие. Но не хотелось Серафиме стать одной из толпы его поклонниц, мучительно переживающих неразделённую любовь. Тем более, что он уже выбрал себе невесту. Все колхозные бабы знали, что к нему в гараж частенько заглядывала Танюшка Мельникова. Она звала парня на гулянья, пироги утром ему таскала в гараж, стало быть, невеститься начала. Каждый вечер люди видели Мельникову дочку рука об руку с Самохиным, загодя женили, ждали вестей о сватовстве. Девушка радовалась, хлопотала о подвенечном платье, грезила о счастливой семейной жизни. Но с недавнего времени что-то колючее стало появляться в их общении.

– Давеча ты ездил за сеном? – как бы невзначай вспомнила Татьяна во время прогулки с Дмитрием.

– Ну было, – нехотя подтвердил он, вышагивая неторопливо и потягивая широкими ноздрями морозный декабрьский воздух.

– И Серафиму с собой взяли?.. – неуверенно, чуть тише, проговорила девушка.

– И что? Тебе какое дело? – ни с того ни с сего взъерошился парень и на миг остановился, вынул из кармана пачку папирос и закурил.

– Да никакого, – испуганно повела плечами Татьяна и хотела было сглотнуть подступившие к горлу обидные слова, секунду помедлила, но всё же сказала: – Какая из неё помощница? Она ведь некудышная, малохольная! С неё помощи, как с козла молока!

Дмитрий резко остановился, словно в землю врос, с головы до ног окинул её колючим взглядом, пристально посмотрел в глаза:

– А тебе что за печаль?

Хочешь-не хочешь, а ответ держать придётся. Татьяна сникла, закусив губу до боли – вот и первые дрязги меж ними появились, судорожно прикинула, как избежать ссоры:

– Да никакой печали… – как можно безразличнее ответила она. – Просто, если нужна была помощь, звал бы меня. Уж сено-то метать я умею! Сколько с отцом ездила, уж не упомнить!

– Посмотрим, – как-то угрюмо процедил он сквозь зубы, выпуская густой дым из ноздрей.

Пол-улицы шагали молча. Татьяна прикидывала, стоит ли серьёзный разговор начинать или лучше погодить, не торопиться.

– Ты в пятницу в гости зайдёшь? – как можно мягче спросила девушка, нежно взяв его за локоть.

– Зачем? – пренебрежительно пробасил он в ответ.

– Да так, просто… Думала, ты соскучился… Так зайдёшь ко мне?

Дмитрий не отвечал. Вечерний снежок весело хрустел под ногами, на небе высыпало множество звёзд. В окнах понемногу гас свет, но в нескольких домах ещё топились печи, дымок из труб поднимался кверху сизым столбом и пропадал в ночном небе. Вдалеке показался дом Татьяны, Дмитрий замедлил шаг, остановился и аккуратно высвободил свой локоть из нежных девичьих рук:

– До ворот провожать не буд. Тут попрощаемся.

Татьяна замерла, наблюдая за каждым движением любимого, он докурил папиросу, немного помял окурок пальцами, потом бросил его куда-то в сугроб и как-то чёрство сказал:

– Ну, я пошёл.

– Так ты придёшь? – растерянно пролепетала она и вновь потянула его за рукав.

– Посмотрим… – холодно ответил Дмитрий и высвободил свою руку из онемевших тонких пальчиков девушки, повернулся и зашагал прочь. Она долго смотрела ему вслед и недоумевала, какая кошка меж ними пробежала.

«Разозлила? Обидела? – судорожно припоминала девушка все сказанные слова. – Ведь ничего плохого не сказала! Только про Серафимку… Но ведь она, действительно, растяпа! Давеча полное ведро молока опрокинула!»

К горлу подступил комок, слёзы защекотали холодные щёки. Девушка, утерев мокрые солёные дорожки с лица пуховой варежкой, побрела домой.

9. Ты сильнее!

Месяцы летели неумолимо. Долгая зима осталась позади. Весна принесла немало хлопот – снег начал таять быстро и дружно. Все мартовские каникулы Серафима помогала бабушке по хозяйству: крыша прохудилась и в дом через потолок просочилась талая вода. Два дня она сталкивала снег с крыши, взобравшись на ветхую веранду. Остальные дни они вместе с Агафьей отгребали снег от дома: неровен час просочится вода сквозь завалинку прямо в подпол, где хранятся припасы на зиму и картошка.

Солнце пекло неумолимо, и с холмов дружно хлынула талая вода. Она стекала вниз по переулкам в речку, размывала овраги, стягивала грязь вперемешку с прошлогодней травой на проезжую часть и в огороды людей. В это время мужики около своих домов дружно прорубали отводы для спуска талой воды. Весёлые ручейки журчали у каждого дома. Дети гурьбой копошились на улице и пускали кораблики из берёзовой коры и бумаги.

Серафима каждую субботу ждала с нетерпением приход почтальона. Он приносил долгожданную весточку от тётки. Из скупых и редких писем она узнала, что старший Алексей начал заниматься спортом, Лизка учится в четвёртом на «отлично», Славка упрашивает мать отдать его в школу в шесть лет, а Иришка пошла в детский сад и начала помногу говорить. Иногда в таких письмах Лёшка делал небольшие вкладыши-приписки, где рассказывал об их буднях, трудностях и редких радостях. За последние месяцы Лёшка стал самым близким другом Серафимы, хоть и был её младше, однако рассуждал совсем как взрослый: «Сегодня много писать не буду: уроки сам не сделал, а ещё у Лизки проверять нужно. Мамка устроилась на ферму, и получает пока маловато. Отец подал какие-то документы на неё, и скоро будет суд. Я думаю, из-за дома. Мать вечерами плачет. Говорит, что теперь мы совсем денег не увидим, будем жить, как нищие на паперти, впроголодь».

В следующем письме он писал веселее, настроение у парня изменилось, и это радовало Серафиму:

«Не переживай, старушка, осталось немного, потерпи ещё чуток. Мамка обещала к лету нашу комнату переделать. Кстати, в нашем доме большие окна. Дом построен недавно, по-современному. Здесь зал, кухня, спальня и коридор. Представляешь, здесь даже есть небольшая ванная с туалетом. Не нужно баню топить и на улицу по малой нужде бегать. Горячая вода от титана, мы его топим по средам и субботам. Есть большая печь. От неё долго в доме тепло. Зал тут настолько большой, что мамка решила из него сделать две комнаты для нас. Я думаю, тебе здесь понравится. Иришка о тебе часто спрашивает, а Лизка жалуется, что уроки делать без тебя намного скучнее. Но она старается, учится на одни «пятёрки». Славка тоже передаёт «привет» и обещает, что сделает для тебя двухместный велосипед, чтобы с тобой кататься по улицам (осталось найти запчасти). Мы тебя ждём! Приезжай поскорее!»

А два месяца назад он вдруг замолчал. Последнее письмо от тётки было скупым:

«Работаю. Денег ни на что не хватает. Придётся на подработку устраиваться. Бабушке Агаше скажи, что денег выслать сейчас не могу, но по возможности отправлю. Поблагодари её от меня и сама там помогай ей, не забывай».

* * *

В конце апреля люди вышли на огороды и принялись убирать оставшийся по осени мусор, сжигали сухую траву, складывали высокие навозные грядки под бахчу, перекапывали огороды под лук и чеснок. Серафима эти дни коротала в обществе бабушки Агафьи: помощь старушке требовалась постоянная, и бросить её одну на двадцати сотках было совестно.

– Ты, Симушка, не торопись! Сейчас покажу тебе, где вскопать нужно. Дай только за лопатою схожу!

Старушка тащила лопату чуть ли не волоком – по зиме переболев гриппом, стала быстрее уставать, а сила в руках как-то внезапно поубавилась.

– Ну вот. Ты мне латочку небольшую вот тут вскопай, я посажу лук с чесноком. Ты, поди, совсем не знаешь. Сегодня же «луковый день».

– Нет. Почему «луковый»?

– Если в этот день посадить лук и чеснок, то урожай будет хороший!

Девушка беспрекословно выполняла все наказы бабушки. Упрямо ковыряла плотную, слежавшуюся за зиму землю, переворачивала неподъёмные пласты, выравнивала грядку, чтобы на ней не осталось ни единого земляного камушка.

– Ведро там зольное стоит. Притащи его сюда!

– А зачем, бабушка?

– Так ты всю жизнь в деревне живёшь и не знаешь, для чего золой землю посыпают?

– Не знаю. Как-то не спрашивала у мамы, – пожала плечами девушка.

– О-о, это самое лучшее удобрение, и от луковых червей защитит.

Серафима никогда не касалась огородных дел: в саду управлялся отец, в огороде – мать. Она лишь помогала родителям поливать грядки или выпалывать сорняки. А теперь, как заправская огородница, орудовала лопатой, а бабушка копошилась рядом и дёргала прошлогодние будылья у забора.

– Ну, чего там Любка пишет? – вдруг спохватилась старушка, отряхивая о передник запачканные ладони. – Нынче приедет?

Серафима задумалась на мгновение, живость в глазах куда-то пропала, она погрустнела:

– Третью неделю нет писем. Думаю, может, съездить и проведать их. Посмотрю, как они живут. Лёшка писал, что суд у них будет…

– Съездить-то, конечно, надо, мало ли что у них там произошло. Родственники всё-таки, – и задумалась на миг. – Постой-ка! Дмитрий же в райцентр снаряжался, наверняка, ещё не съездил. Давай-ка я спрошу?

Девушка густо покраснела, но продолжала ковырять лопатой землю, так и не ответив бабушке.

Вмиг ополоснув руки в бочке и утерев их о передник, бабушка скрылась из глаз. Явилась она нескоро, Серафима успела сделать грядку и утоптать дорожки. Солнце опускалось к горизонту, и становилось холодно.

– Ну, и хорошо! – послышался голос Агафьи. – Там сколько их у тебя? Три! Боже мой, куды их садить-то? Ну, Димка, ну удружил!

Из-за дома показалась бабушка, бодро семенившая за Самохиным. Парень нёс ведро, из которого торчали саженцы. Остановившись, он поставил ведро и улыбающимися глазами взглянул на девушку.

– Ну, вот, Симушка, ещё и яблоньки посадим, – довольно проговорила Агафья, склонившись над ведром и осматривая каждое растение. – Хорошие саженцы, сильные. Внуча, подай-ка лопату. (Серафима послушно выдернула инструмент из земли и передала Дмитрию.) А теперь пойдём-ка искать места для этих красавчиков, – обратилась она уже к парню.

Дмитрий игриво подмигнул девушке и послушно пошёл за старушкой. Бабушка командовала, как заправский бригадир. Яблоньки она решила посадить недалеко от дома, чтобы весной любоваться ими во время цветенья и наслаждаться пьянящим ароматом. Парень выкопал приличную яму – по колено вглубь, отбросил лопату и с радостно выдохнул:

– Ямка готова. А перегной есть?

– Ой, да возле скотного двора, – махнула бабушка в сторону покосившегося глинобитного строения.

Серафима подхватила вёдра и с готовностью предложила:

– Я натаскаю!

Агафья, довольная тем, что дело спорилось гораздо быстрее, чем она себе представляла, принялась энергично отгребать граблями мусор, освобождая место под посадки:

– Не успели сжечь картофельную ботву-то, – досадовала старушка. – Давай-ка у забора ещё один посадим! Помнится, ты в райцентр снаряжался?

– Ну да. А что надо-то? Привезти что-нибудь?

– Да нет. Симушка к родственникам собралась, а наши автобусы ходят как попало. Довезёшь?

Дмитрий копал ямку, а сам улыбался, поглядывая на девушку, возившуюся у кучи перегноя.

– Да не вопрос, бабушка! Вдвоём всегда веселее! – и снова подмигнул Серафиме, подошедшей с полными вёдрами.

– Ну вот и сладились, – довольно заключила бабушка и тут же шёпотом обратилась к девушке: – Ты тихонько к нему в кабину сядешь, а обратно уж своим ходом. Заодно и гостинцы от нас увезёшь: медок, сыра, колбасы домашней. Не на себе же волочить сумки?!

Серафима лишь смущённо кивнула.

… «А надо ли было с ним договариваться? – вертелась назойливая мысль и не давала покоя. – Что я сама, что ли, не доберусь? Ну, ей-богу, как с маленькой!» Серафима ворочалась на кровати и не могла уснуть. Почему-то постель ей казалась жёсткой. Она злилась, думала, а сон никак не приходил. «Опять же, смеяться надо мной будет, подшучивать. Достаточно с меня и тогдашних приключений! Да и девушка у него есть. О свадьбе по селу судачат. Поеду с ним, и сплетни поползут, мол, Таньку на Серафиму сменял. А мне на кой эти сплетни?!»

Мысли о Дмитрии никак не желали её покинуть. Вспомнилось, как ездили за сеном и как он участливо помогал всю зиму. Кое-как дождавшись рассвета, решила уйти тайком, пока бабушка доит корову. Однако проскользнуть мимо старушки не удалось. Агафья быстро вернулась с полным ведром. Белая пузырящаяся пенка аппетитно колыхалась в ведре. По дому разнеслись запахи парного молока, сена и навоза. Бабушка поставила трёхлитровую банку, уложила в неё воронку с марлей, процедила парное кружево и принялась убирать вёдра и посуду.

– Чего ж ты не снедаешь? Меня дожидаесся? Так уже седьмой час! Торопись! Дмитрий, поди, ужо за воротами!

Досадуя на бабушку и злясь на себя, Серафима умяла пару блинов, и быстро одевшись, вынырнула на улицу, твёрдо для себя решив, что не поедет с Самохиным.

– Серафима! – окликнул её знакомый голос.

От неожиданности она вздрогнула и, словно застигнутая врасплох, опасливо обернулась. Дмитрий с интересом наблюдал, как она почти бегом выбежала из дома, совсем не заметив, что поодаль её дожидается грузовик. Серафима окинула его досадным взглядом и неспеша направилась к машине. Парень широко улыбался, что ещё больше её злило: «Сейчас опять подтрунивать начнёт!» Но Дмитрий поздоровался и без лишних разговоров помог взобраться в кабину и подал ей тяжёлую сумку с гостинцами.

Всю дорогу она молчала, слушая невероятные жизненные истории задорного водителя. Парень беззлобно шутил и смеялся, а девушка вяло улыбалась ему. Не зря в народе говорили, что Дмитрий – балагур. Но весёлые байки её не радовали: на сердце почему-то было тяжело. Когда грузовик въехал в райцентр, смешанные и противоречивые чувства с новой силой принялись терзать её: радостное желание увидеться с родными, расспросить Лёшку обо всём, что случилось в их жизни за эти долгие зимние месяцы, сменялось ледяным, спокойным ожиданием чего-то плохого и неминуемого. «Я им всегда буду чужой. Они никогда не станут моей семьёй», – вертелась в голове навязчивая мысль, от которой ей становилось тошно. Может ли человек в окружении родственников быть один, как перст? Серафима именно так себя и чувствовала: она была одинока и не одинока одновременно. Тётка перестала интересоваться жизнью племянницы, да и раньше она довольствовалась парой сухих фраз об её житье-бытье. Вывод напрашивался сам. Родня – это не оплот твоего счастливого существования, это не защита от одиночества и житейских неприятностей. В свои шестнадцать Серафима уже многое осознала, но именно сейчас, когда впереди маячили выпускные экзамены и предстоял непростой выбор жизненного пути, ей особенно не хватало понимания и поддержки от близких. Пусть даже это была семья тётки, но она всё равно ощущалась родной и желанной.