Привкус лимона

– Хороший? – спросил он.

– Очень.

– Здесь всегда хороший, – сказал он без гордости, просто как факт. – Нонно Бруно делает сам, каждое утро. Он говорит, что кофе – это не напиток, это – come si dice – ритуал. Начало разговора с днём.

– Начало разговора с днём, – повторила она. – Красиво.

– У нас много красивых слов для простых вещей, – сказал он. – Это, наверное, потому что мы думаем, что простые вещи – не простые.

Она посмотрела на него поверх чашки. За окном – узкий кусочек улицы, ноги прохожих, тот самый белый кот, перебравшийся теперь на ступеньку снаружи и наблюдавший за происходящим с философским спокойствием. Откуда-то снизу, с набережной, доносился шум туристической жизни – голоса, шаги, чей-то смех – но здесь, в полуподвале нонно Бруно, всё это было отдельно. Другой слой города. Настоящий.

– Вы сказали, что живёте в Амальфи, – произнесла она. – Но вы были в Москве. Год.

– Да.

– Учились чему?

– Архитектуре. – Он произнёс это без паузы, но что-то в интонации изменилось – едва заметно, как меняется свет, когда тучка закрывает солнце на секунду. – Потом вернулся. Работал здесь, в Неаполе, ещё в Риме немного. Потом отец заболел. Потом – ферма.

– Ферма?

– Оливки. И лимоны немного. – Он посмотрел на свои руки – мельком, привычно, как смотрит человек, который знает каждый шрам на своих ладонях, но давно перестал удивляться. – Это другая работа. Другие руки нужны. – Помолчал. – Я не жалею.

Она слышала в этих словах что-то ещё – не ложь, но и не всю правду. Тот самый характер, о котором он говорил применительно к Неаполю: есть, но не весь на поверхности. Она не стала спрашивать дальше. Рано, – сказала себе. – Это не последний разговор.

– А вы? – спросил он. – Москва, редакция…

– Откуда вы знаете про редакцию?

– Вы говорили. Там, у церкви. Когда я спросил, чем занимаетесь.

Она не помнила, что говорила это. Значит, говорила – просто сама не запомнила, потому что была занята тем, что не заблудиться ещё сильнее.

– Книги, – сказала она. – Редактирую рукописи. Художественная литература в основном.

– Значит, вы читаете много чужих историй.

– Да.

– И как – это помогает понимать людей?

Вопрос был прямым, без подвоха, просто вопрос. Она подумала честно.

– Иногда мешает, – сказала она. – Начинаешь искать в людях структуру. Завязку, развитие, кульминацию. А люди – не рукописи. У них нет редактора, который расставил всё по местам.

– Nessuno, – сказал он тихо. – Никто.

– Что?

– Это хорошо, – объяснил он. – Неотредактированный человек – настоящий. Со всеми lapsus, ошибками, повторами. – Он чуть улыбнулся. – Как этот город.

Она смотрела на него – и поймала себя на том, что улыбается. Не вежливо. По-настоящему. Нонно Бруно за стойкой, не глядя в их сторону, что-то негромко напевал – старое, мелодичное, родное ему с детства. Кофе остывал в чашках. Кот снаружи зевнул, показав розовую пасть, и снова сомкнул глаза.

– Покажите мне неофициальный Амальфи, – сказала Елена.

Рафаэлло допил кофе, поставил чашку – аккуратно, без звука.

– Con piacere, – сказал он. – С удовольствием.

* * *

Они ходили два часа – не по маршруту, а по тому, что он называл «il mio Amàlfi», «мой Амальфи». Это был город внутри города: старая бумажная фабрика в ущелье за центром, где с тринадцатого века делали бумагу и где до сих пор стоят жернова над ручьём – потемневшие, тяжёлые, пахнущие сыростью и временем. Здесь воздух был другим – влажным, прохладным, с запахом мха и старого дерева, и вода в ручье была удивительно чистой, прозрачной до дна, и в ней отражалось небо, и камни на дне были гладкими и разноцветными. Елена наклонилась над ручьём и коснулась воды рукой – холодная, живая, настоящая.

Потом – терраса над городом, куда вела лестница в сто двадцать ступеней. Подъём был крутым, и она не ожидала, что будет так тяжело: колени к пятидесятой ступени начали давать советы, а к сотой – настаивать на них. Но наверху – вид, ради которого лестница имела смысл: весь залив сразу, весь город внизу, крыши и колокольня, и лимонные сады на склонах, зелёные и густые, как будто кто-то нарочно их засадил, чтобы было красиво смотреть сверху. Воздух здесь был другим – чище, суше, с запахом нагретого камня и смолы от сосен на соседнем склоне.

– Лайнер, – сказала она, увидев его внизу, маленький, белый, точку в синеве.

– Да, – сказал Рафаэлло. – Отсюда всё видно.

– Страшно, что так маленький.

– Нет, – сказал он спокойно. – Это правильный масштаб. Когда видишь себя маленьким – это честно.

Она смотрела на корабль внизу и думала, что он прав. Это было честно. И немного освобождало.

Они рассказывали друг другу – не много, не мало, ровно столько, чтобы было интересно. Она – про издательство, про авторов, которым нужно сказать правду так, чтобы они не сломались. Он – про то, как оливки болеют, и как их лечат, и почему медленный старый способ лучше быстрого химического, даже если занимает втрое больше времени. Он говорит про оливки, но говорит про что-то ещё, – поняла она в какой-то момент. – Про то, что медленное – это не слабость.

Маленькая церковь на полпути, всегда открытая, всегда пустая. Внутри пахло воском и прохладой. Деревянные скамьи рассохлись, но стояли. Небольшая икона в углу – не итальянская, православная, откуда-то перевезённая и оставленная здесь кем-то, кто уехал и не вернулся.

– Сюда не водят туристов, – сказал он тихо. – Не знаю почему. Но я рад.

– Ты рад, что её не знают?

– Я рад, что она для тех, кто ищет, – поправил он.

Она стояла в тишине маленькой церкви и думала, что она искала и что нашла, и что эти два вопроса, возможно, имеют один ответ. Или нет – но было интересно проверить.

Глава 5. Вечером – да

Она стояла у поручня и смотрела на Амальфи.

Не специально – просто так вышло: ноги сами принесли её на эту маленькую кормовую площадку, куда никто почти не ходил, и она стояла, и держалась за поручень, холодный и слегка влажный от ночного воздуха, и смотрела на берег, который отдалялся – нет, нет, лайнер стоял на якоре, никуда не уходил, это она придумала, – и берег не двигался, просто светился в темноте, маленькими жёлтыми огнями вверх по склону, и где-то там, среди этих огней, был переулок, и парапет, и человек, который смотрел ей вслед и не пытался остановить.

Он понял, – подумала она. – Именно то, что я имела в виду, хотя я ничего не объяснила.

Это было странно и правильно одновременно. Она привыкла объяснять – всё, что делала, всегда объясняла, в рукописях маргиналиями, в разговорах – словами, в отношениях – ещё большим количеством слов, которые всё равно не доходили туда, куда нужно. А здесь – ничего не сказала, только шаг назад, только «мне пора», – и он понял. И не обиделся. И смотрел ей вслед как человек, который знает: уходящее возвращается, если ему дать пространство.

Ночной ветер с моря был острым, немного пронизывающим. Она подняла воротник – платье для вечерней прогулки, а не для стояния у борта в темноте – и всё равно не ушла. Потому что внутри было что-то такое тёплое, устойчивое, почти незнакомое, и она не хотела нести его сразу в закрытое пространство каюты, не хотела перемешивать с чужими запахами и корабельным воздухом. Хотела подержать ещё немного – вот так, под открытым небом, с запахом моря и далёким светом чужого города.

Три ингредиента, – сказала она себе. – И тишина между ними.

* * *

Оксана ждала её – не в коридоре и не у двери, а прямо в каюте, на нижней койке, с бокалом просекко и видом человека, который всё правильно организовал и теперь хочет деталей.

– Явилась, – сказала она. – Половина двенадцатого. Рассказывай.

– Здравствуй, Оксана.

– Ты светишься, – сообщила Оксана. – Я не преувеличиваю, это не комплимент, это наблюдение. Ты реально светишься. Что случилось?

Елена села на свою койку и сняла туфли. Ступни ныли – они прошли немало, по старому камню, который не прощает неудобной обуви. Ныли хорошо, правильно, как ноют после дня, который стоил каждого шага.

– Ничего особенного, – сказала она.

– Лена.

– Ужин. Разговор. Вид с парапета.

– С парапета, – повторила Оксана. – Вдвоём.

– Вдвоём.

Оксана подождала. Это было её особое умение – ждать, не давя, просто держать паузу так, что в неё хотелось что-то положить.

– Он показал мне кварталы за собором, – сказала Елена после паузы. – Там есть маленькая церковь, куда не водят туристов. И ресторан, где готовят каппеллини с морепродуктами. И парапет с видом на залив, где стоишь и понимаешь, почему люди остаются здесь жить, хотя места мало и дороги узкие и всё неудобно по московским меркам.

– И?

– И он предложил завтра вечером встретиться снова, – сказала она. – Говорит, есть место, которое нужно видеть в темноте. Набережная после заката, когда туристы уходят. Сказал, что городу нужно дать время стать собой.

– И ты?

– Сказала, что подумаю.

Оксана посмотрела на неё с выражением, которое у людей бывает, когда им хочется сказать «ну и глупости» и они держатся.

– Ты уже думаешь, – сказала она. – Ты с парапета думаешь. Это видно.

– Я просто не хочу торопиться.

– Лен, – сказала Оксана терпеливо, – он местный. Он живёт здесь. Он никуда не торопится по определению. Это ты торопишься – торопишься найти повод не идти.

Елена посмотрела на неё. Потом на бокал в её руке. Потом на иллюминатор, за которым была темнота и далёкие огни берега.

– Дай просекко, – сказала она.

– Ага, – сказала Оксана и налила. – Значит, идёшь.

– Посмотрим, – сказала Елена.

– Посмотрим – это да, – спокойно ответила Оксана. – Просто не думай слишком долго. Мы здесь ещё один день. Потом Позитано.

Они выпили молча. За иллюминатором покачивались огни Амальфи – те самые, которые она только что видела с борта, – и что-то в этом покачивании было баюкающим, тихим, как дыхание. Елена допила просекко и легла, не раздеваясь, прямо в платье, и слушала, как Оксана возится с кремом для лица и что-то напевает себе под нос, и за этим обыкновенным звуком незаметно провалилась в сон – лёгкий, без списков, без тревоги.

Впервые за много месяцев – просто сон.

* * *

Утром она написала ему.

Долго не думала над формулировкой – это было бы неправильно, это было бы про страх, а не про честность. Просто открыла переписку – они обменялись номерами накануне, когда он объяснял ей маршрут к ресторану, – и написала: Вечером – да. Во сколько и где?

Ответ пришёл через десять минут: В восемь. У нижней ступени лестницы собора. Я буду.

Она убрала телефон и пошла завтракать.

* * *

День начался правильно – то есть с группой, с Игорем Валентиновичем, с флажком и маршрутом. Она давала себе это: один день ещё по программе, потому что программа тоже часть путешествия, и потому что Оксана вставала в семь утра с видом человека, которому нужна компания, и отказывать Оксане после всего – было неправильно.

Первая половина дня шла ровно. Бумажная фабрика двенадцатого века – настоящая, действующая, с запахом мокрой целлюлозы и деревянных форм, где под руками чувствовалось, как из воды и волокна рождается что-то плотное, терпеливое, способное хранить слова. Елена купила там несколько листов – не для дела, просто так, потому что бумага была красивой и пахла временем. Потом – вилла Руфоло, сады над обрывом, откуда открывался весь залив разом: Тирренское море, горные склоны, небо такого синего, что казалось нарисованным. Игорь Валентинович рассказывал про Вагнера, который приехал сюда в восемьдесят каком-то году и именно здесь увидел сад Клингзора из «Парсифаля» – не придумал, а увидел готовым, живым, в этих террасах и этом воздухе.

Значит, места бывают такими, – подумала она. – Местами, которые дают тебе то, что ты искал, ещё до того, как ты успел это сформулировать.

Оксана в это время фотографировала бугенвиллею и обсуждала что-то с соседкой по группе, женщиной из Екатеринбурга, которая ездила в Италию уже пятый раз и знала про каждый город что-то, чего не было в путеводителе. Голоса их долетали приглушённо, слоями, как звуки из другой комнаты – различимые, но не обязательные.

* * *

После полудня группа разошлась на свободное время, и Елена сделала то, что было в ней уже с утра, просто ждало удобного момента.

– Пойдём, – сказала она Оксане. – Покажу тебе кое-что.

– Куда?

– Тут есть место. Совсем рядом.

Оксана посмотрела на неё с тем оценивающим прищуром, которым смотрят, когда подозревают, что сюрприз может быть разного рода.

– Ресторан?

– Нет. Кофе.

– Веди, – согласилась Оксана.

Они шли узкими улицами, поднимаясь чуть выше набережной – туда, где туристический поток редел, где вместо сувенирных лавок появлялись обычные двери с почтовыми ящиками, где на подоконниках стояли горшки с геранью и пахло обедом из чужих кухонь. Оксана шла молча – что для неё было редкостью – и смотрела по сторонам с тем особым вниманием, с которым смотрят люди, умеющие видеть не картинку, а жизнь за ней.

Бар нашёлся там, где она и помнила: чуть правее, за поворотом, с тремя столиками под тентом и той же кофемашиной за стойкой, потемневшей от времени и пара. Тент выцвел – не до унылости, а до той особенной мягкости, которую даёт только солнце многих сезонов. Хозяйки не было – за стойкой стоял немолодой мужчина, наверное, муж, с тем же невозмутимым лицом человека, который видел всё и давно перестал этому удивляться.

– Это место, – сказала Елена.

– Кафе, – сказала Оксана.

– Вчера здесь было хорошо.

Оксана оглядела пространство – три столика, старая машина, выцветший тент, горшок с базиликом у порога, запах кофе такой насыщенный, что казался осязаемым – и кивнула.

– Да, – сказала она просто. – Хорошее место.

Они сели. Кофе принесли без лишних слов – маленький, тёмный, правильный. Оксана взяла стакан воды, посмотрела на него, потом на Елену.

– Ты идёшь сегодня вечером, – сказала она. Не вопрос.

– Я написала ему утром, – призналась Елена.

– Я знаю. Ты с утра другая.

– Другая – это как?

Оксана подумала. Взяла чашку, понюхала кофе с закрытыми глазами – жест неожиданный, совсем не её обычный жест, – и открыла.

– Ты вчера вечером пришла и легла в платье, – сказала она. – Ты никогда не ложишься в платье. У тебя всегда ночной крем, контурная подушка и беруши. – Пауза. – А вчера – в платье. Это что-то значит.

Елена посмотрела на свою чашку. Маленькая, фарфоровая, с трещинкой у основания – старая чашка, много раз мытая, много раз наполненная. Такие вещи переживают своих хозяев, – подумала она некстати.

– Оксана, – сказала она. – Скажи мне честно.

– Всегда.

– Это же глупо. Один день в Амальфи. Послезавтра Позитано. Через неделю – Москва. Он – здесь, я – там, и между нами – море в прямом смысле слова. Это несерьёзно.

Оксана помолчала немного дольше, чем обычно. Поставила чашку. Посмотрела куда-то мимо Елены – на стену, на горшок с базиликом, на переулок за тентом, по которому шла кошка с видом существа, уверенного в своём маршруте.

– Лен, – сказала она наконец, – ты знаешь, что я думаю про несерьёзное?

– Нет.

– Я думаю, что несерьёзное – это то, что ты делаешь с закрытыми глазами, не думая, просто потому что можно. – Она взяла кофе и допила. – А то, что ты сейчас делаешь, – ты думаешь. Ты думаешь вчера с парапета, и сегодня утром, и сейчас. Это не несерьёзно. Это как раз серьёзно. Просто без гарантий.

– Без гарантий мне сложно.

– Я знаю, – сказала Оксана. – Но ты уже в Амальфи без гарантий. Ты на этом корабле без гарантий. Ты всегда всё делала без гарантий, просто называла это планом и думала, что так лучше. – Она поставила чашку с мягким стуком. – Иди вечером. Просто иди. Посмотри, что будет. Не нужно знать заранее.

За тентом переулок жил своим – кто-то прошёл с сумкой, где-то хлопнула ставня, запах кофе смешался с запахом базилика из горшка у порога и стал чем-то единым, южным, тёплым, правильным.

– Посмотрю, – сказала Елена.

– Вот и хорошо, – сказала Оксана. – Ещё кофе?

* * *

Послеобеденные часы они провели медленно: прошлись по набережной, постояли у причала и смотрели, как рыбаки чинят сети – не спеша, молча, с той сосредоточенностью людей, которые делают привычное и именно поэтому могут думать о другом. Потом вернулись на борт, и Елена легла на час с книгой, которую так и не открыла: лежала, смотрела в потолок каюты, слушала, как корабль дышит вокруг неё – ровно, глубоко, как большое живое существо на якоре.

Около шести встала. Умылась. Открыла чемодан.

Льняное платье – то самое, цвета морской волны – она взяла, не думая. Просто взяла и знала, что это правильно: оно было лёгким, и ткань в нём двигалась, когда двигался воздух, и это соответствовало чему-то в сегодняшнем вечере, что она ещё не могла назвать, но уже чувствовала.

Оксана смотрела на неё от зеркала, наносила что-то на скулы с кисточкой и молчала. Они обе понимали, что говорить необязательно.

– Ключ возьми, – сказала Оксана, когда Елена была уже у двери.

– Возьму.

– И телефон зарядила?

– Оксана.

– Всё, всё. Иди.

Дверь каюты закрылась за ней с мягким щелчком, и коридор встретил её знакомым корабельным гулом – ровным, механическим, равнодушным ко всему человеческому. Она шла по нему и думала, что ещё вчера шла этим же коридором совсем другим – не медленнее и не быстрее, но с другим центром тяжести внутри, с той тугой закрытостью, которую носила так давно, что перестала замечать её вес.

Сейчас было что-то другое. Не лёгкость – она не стала вдруг лёгкой, это не её природа. Но что-то чуть более открытое, чуть менее защищённое, как ставня, которую приоткрыли не потому, что опасность миновала, а потому что захотелось воздуха.

Просто иди, – сказала ей Оксана.

Она шла.

Трап вывел её на набережную, и вечерний Амальфи встретил её тем запахом, который она уже знала и который уже был немного её: море, жаровня, цветы с чьей-то террасы, лимон – всегда, везде, лимон. Небо над горами наливалось тёплым розовым, и в этом свете стены домов становились медовыми, живыми, словно дышали. Туристов на набережной оставалось всё меньше – вечерний час вытеснял их в рестораны и на корабли, и город постепенно становился собой.

Лестница собора была ближе, чем она помнила по вчерашней прогулке. Или просто шла быстрее, не замечая. На нижней ступени – у самого основания, где камень был тёмным и отполированным миллионом подошв – стоял он.

В руках – два стаканчика кофе.

Смотрел не на неё. На залив.

Она остановилась на секунду и просто посмотрела на него – прежде чем он её заметил, прежде чем начался вечер и всё стало другим. Свет заката за его плечом, стены цвета мёда, горы, море. Что-то в этом было неправдоподобно красивым – из тех красот, которые не по расписанию.

Потом он обернулся.

И Елена пошла к нему.

Глава 6. Гармония

Он обернулся в тот момент, когда она была ещё в нескольких шагах, – как будто почувствовал, не услышал. Посмотрел на неё спокойно, с тем тихим вниманием, которое она уже знала и которое всё равно каждый раз делало что-то с кожей – как лёгкий ток, почти незаметный, но присутствующий.

– Buonasera, – сказал он.

В каждой руке – по стаканчику кофе. Маленькие, бумажные, с тем особым дымком, который бывает только у кофе, принесённого только что и уже успевающего остыть на вечернем воздухе. Один он протянул ей – без слов, просто протянул, как протягивают что-то само собой разумеющееся.

– Вы знали, что я приду? – спросила она, берясь за стаканчик.

– Нет, – сказал он. – Надеялся.

Она взяла кофе. Пальцы на секунду соприкоснулись с его пальцами – кончики, только кончики, – и она почувствовала тепло, которое было скорее его, чем бумажного стаканчика. Сделала глоток, чтобы не думать об этом.

Кофе был крепким, почти горьким, с той смолистой глубиной, которая бывает у хорошей итальянской обжарки – не для тех, кто пьёт кофе с молоком, а для тех, кто пьёт его честно, без смягчений.

– Нонно Бруно? – спросила она.

– Кто же ещё, – сказал Рафаэлло. – Я сказал ему, что жду человека. Он налил два и ничего не спросил. – Пауза, и в паузе – почти улыбка. – Он видел, как вы пьёте кофе вчера утром. Сказал: ha carattere. У неё есть характер.

– И это хорошо?

– У нонно Бруно – это высшая оценка.

Она вдохнула вечерний воздух – чуть тяжелее дневного, насыщеннее, смешавший в себе море и жаровню из кафе напротив, и табачный дым от столиков на улице, и что-то цветочное сверху, то ли с чьей-то террасы, то ли просто из этого воздуха, который здесь, казалось, помнил всё, что когда-либо в нём цвело. Туристов на набережной почти не осталось – вечер вытеснил их в рестораны и на корабли, и город постепенно становился собой, другим, тем, которым бывает только для тех, кто остаётся.

– Снова carattere, – сказала она.

– Sempre, – сказал он. – Всегда.

* * *

Ресторан «Da Enzo» находился там, куда не доходили туристы – в тупиковом переулке над портом, куда вела лестница в тридцать ступеней без всяких указателей. Они поднимались молча, и она считала ступени – не специально, просто так получилось – и на двадцать второй заметила, что лестница поворачивает и запах меняется: снизу пахло морем и вечерней набережной, а здесь – едой, живой, горячей, с чесноком и зеленью, с чем-то томящимся. Из открытой двери впереди плыл свет – тёплый, неяркий, свечной.

Снаружи – просто дверь, открытая. Ни вывески с фотографиями блюд, ни меню на пяти языках, ни хостес с планшетом. Просто дверь, и за ней – голоса, запах, свет.

– Здесь нет меню, – сообщил Рафаэлло, прежде чем они вошли. – Энцо готовит то, что купил утром на рынке. Каждый день разное. Если не нравится – можно уйти, но никто ещё не уходил.

– А если аллергия?

– Тогда надо было родиться в другой стране, – сказал он с такой серьёзностью, что она не сразу поняла, что он шутит. А потом поняла – по тому, как придержал для неё дверь и как в уголке глаза на секунду появилась смешинка.

Внутри было просто. Семь столиков, не больше. Беленые стены, на которых висели старые фотографии – чёрно-белые, с теми особыми лицами, которые бывают на фотографиях середины прошлого века: серьёзными, немного удивлёнными тем, что их фотографируют. Свечи в бутылках из-под вина. Потолок низкий, деревянный, тёмный от времени, с балкой посередине, на которой кто-то когда-то вырезал что-то – цифры или слова, уже не разобрать. Пахло здесь сложно и правильно: горячим оливковым маслом, чесноком, морем, которое проникало даже сюда, и ещё чем-то – старым деревом, воском, едва уловимой сыростью каменных стен, которые помнили много обедов и много вечеров. Всё вместе создавало ощущение, что ты зашёл к кому-то домой – и тебе рады, но суетиться не будут.

Энцо оказался невысоким плотным человеком лет шестидесяти пяти, с фартуком, который, судя по всему, был белым лет двадцать назад. Он вышел из кухни, увидел Рафаэлло – и сразу заговорил, быстро, с жестами, с той итальянской интонацией, в которой даже нейтральная фраза звучит как маленькая опера. Рафаэлло отвечал – короче, спокойнее, с улыбкой. Несколько раз кивнул в сторону Елены. Энцо посмотрел на неё оценивающе – взгляд быстрый, внимательный, из тех взглядов, которые видят человека, а не туриста, – потом сказал одно слово и ушёл обратно на кухню.

– Что он сказал? – спросила Елена, когда они сели.

– «Finalmente», – сказал Рафаэлло.

– Что значит?

– «Наконец-то».

Она посмотрела на него.

– Он знал, что вы придёте с кем-то?

– Он знает всё, – сказал Рафаэлло просто. – Это Амальфи. Здесь всегда знают всё.

Вино принесли без спроса – местное, белое, в графине, холодное настолько, что графин сразу запотел и на столешнице под ним образовалось маленькое кольцо влаги. Рафаэлло налил ей, потом себе, взял бокал – не чокнулся, просто поднял немного, смотря на неё.

– За что пьём? – спросила она.

– За то, что вы свернули в переулок, – сказал он.

Она подняла бокал. Вино было сухим, с лёгкой горчинкой, с каким-то минеральным привкусом – как будто в нём было немного вулканического камня, немного морской соли, немного солнца, которое падало на виноградник под другим углом, чем везде. Правильное вино – именно здесь, именно в восемь часов вечера.

– Хорошее, – сказала она.

– Фалангина, – сказал он. – Кампанийский сорт. Знаете, почему хорошее? Потому что виноград рос на вулканической почве. Везувий – он чуть кивнул в сторону невидимого отсюда вулкана – разрушил Помпеи. Но почва после него – лучшая в мире для винограда. – Пауза. – Иногда то, что разрушает, потом даёт что-то редкое.

Она посмотрела на него поверх бокала. Он смотрел в вино – спокойно, как человек, сказавший что-то не для эффекта, а просто потому что думает именно так.