Привкус лимона

Орнелла Бьянки

Привкус лимона

Предисловие

Есть вещи, которые я долго не могла объяснить.

Не события – с событиями как раз всё понятно: лайнер, Генуя, середина сентября, две недели маршрута по побережью, который я выбрала потому, что других вариантов не осталось, а нужно было куда-то уехать, и это был самый убедительный повод. События поддаются пересказу, у них есть начало и конец, между ними – хронология, которую при желании можно уложить в несколько фраз. Познакомилась. Влюбилась. Вернулась. Купила билет обратно.

Но объяснить – почему именно так, почему именно тогда, почему этот человек и этот город, а не кто-то и что-то другое – вот это я долго не могла. Наверное, потому что объяснение требует слов, а слова требуют понимания, а понимание приходит не сразу. Иногда оно приходит только тогда, когда уже не нужно ничего объяснять – просто живёшь с тем, что случилось, и знаешь, что это правда.

Я редактор. Работаю с чужими текстами много лет – нахожу в них то, что автор хотел сказать, но не сказал, убираю то, что мешает, выстраиваю то, что рассыпалось. Я привыкла думать структурами: завязка, развитие, кульминация, финал. Когда что-то происходит в жизни – я ищу эту структуру там тоже. Где завязка. Где точка невозврата. Где финал, который объясняет всё предыдущее.

Но у этой истории структуры не было. Или она была – только не та, к которой я привыкла. Не острая, не архитектурная, а что-то вроде медленного разворота корабля в открытом море: огромного, почти незаметного, занимающего столько времени, что в какой-то момент перестаёшь понимать, двигаешься ты или нет, – и только потом оглядываешься и видишь, что берег уже совсем в другой стороне.

Я уезжала в конце лета человеком, который умеет быть в порядке. Это важное умение – быть в порядке: отвечать на письма, соблюдать дедлайны, не опаздывать, не жаловаться без причины, держать себя в тех рамках, в которых всё работает и ничего не рассыпается. Я им гордилась – тихо, без демонстрации, так гордятся вещами, которые стоили труда и теперь просто есть. Три года после последнего – в порядке. Работа шла. Квартира была чистой. Список дел выполнялся. Всё стояло на своих местах, и это казалось достижением.

Только иногда, по вечерам, когда закрывала ноутбук и оставалась наедине с тишиной, – что-то внутри было не в порядке. Не сломано, не разбито – просто тихо, тихо, тихо. Как комната, из которой вынесли мебель: стены целые, потолок на месте, а стоять внутри – неуютно. Я называла это усталостью. Работой. Сезоном. Чем угодно, только не тем, чем это было на самом деле.

На столе у меня стоит баночка оливкового масла. Маленькая, с надписью от руки, слегка затёртой с одной стороны – там, где я её каждое утро беру и ставлю обратно. Рядом – флакон лимончелло, наполовину полупустой, и книга Ферранте с закладкой на той странице, которую я перечитывала три раза. Три предмета. Маленькие, обыкновенные – на чужой взгляд, ничем не примечательные.

Я смотрю на них сейчас – смотрю так, как смотрят на вещи, которые стали якорями, – и думаю о том, какой я была, когда уезжала. Как стояла у стойки регистрации с чемоданом, в котором было всё необходимое и не было ничего красного – никакого красного, ни одной вещи, – и как это казалось тогда просто деталью, незначительной, случайной. Думаю о списке, который составила за три месяца до отплытия: что смотреть, куда идти, что читать о каждом городе. Подробном, аккуратном, разбитом по дням списке, в который было вложено столько заботы о правильном отдыхе, что на сам отдых почти не оставалось места.

Думаю о том, как долго человек может принимать собственную закрытость за порядок. Принимать дистанцию – за самодостаточность. Принимать страх получить – за мудрость не требовать лишнего. Это очень удобная система. Она работает. Она не болит. Единственное, что в ней не работает, – это жизнь, которая снаружи системы, живая, чужая, непредсказуемая, пахнущая солью и лимоном, стоящая у той же ступени с двумя стаканчиками кофе.

Я не знала тогда, что всё это изменится. Не планировала. Не искала. Если бы кто-то сказал мне на палубе в то первое утро – когда лайнер выходил из Генуи в полшестого, и небо ещё не решило, каким ему быть, и кофе у меня в руках давно остыл, – если бы кто-то сказал: вот он, поворот, – я бы, наверное, не поверила. Или поверила бы, но испугалась. Или испугалась бы, но всё равно пошла.

Сложно сказать.

Я расскажу, что было. Постараюсь честно – насколько умею быть честной с тем, что до сих пор немного болит и одновременно немного светится, и я ещё не привыкла, что это может сочетаться, что больно и хорошо – это иногда одно и то же.

Три ингредиента. Тишина между ними.

Всё остальное – потом.

Елена

ЧАСТЬ I. ПРИБЫТИЕ

Глава 1. Палуба

Лайнер вышел из Генуи в половине шестого утра, когда небо ещё не решило, быть ему серым или розовым, и завис в этой нерешительности – перламутровый, тихий, пахнущий солью и чем-то далёким, не поддающимся названию. Елена стояла на верхней палубе с чашкой кофе, который взяла в баре, так и не успев выпить. Кофе давно остыл. Она не заметила.

Ладони согревали фарфор по привычке, хотя никакого тепла там уже не осталось, и она просто стояла, смотрела на воду и дышала. Воздух здесь был другим – солёным, с той особенной йодистой горечью, которую не спутаешь ни с чем, которую невозможно вспомнить в Москве, сколько ни пытайся, и которая каждый раз открывается заново, как будто встречаешься впервые. Что-то в этом воздухе было чуть резким, чуть сырым – не неприятным, а честным, как бывает честным всё, что не старается понравиться. Где-то за кормой негромко гудели двигатели, и этот гул проходил сквозь подошвы прямо в ноги – ровный, глубокий, как пульс очень большого существа.

Палуба была почти пустой. Несколько ранних пташек в шезлонгах, укутанных пледами, пара фотографов с телефонами, поднятыми к горизонту. Металлические поручни под её ладонями успели отсыреть за ночь – холодные, чуть шершавые, – и этот холод тоже был правильным, не давал провалиться в то сонное, ватное состояние, в котором она прожила последние несколько месяцев.

За спиной – триста семьдесят два пассажира, завтрак по расписанию, экскурсионные группы с флажками и соседка по каюте Оксана, которая в шесть утра уже успела нанести макияж, выпить просекко и сообщить, что «надо брать от жизни всё, Лен, ну ты понимаешь». Елена понимала. Она просто не была уверена, что жизнь готова отдавать.

Тридцать четыре года – это не много и не мало. Это ровно столько, сколько нужно, чтобы перестать ждать, что что-то случится само, и начать организовывать это «что-то» самостоятельно. Редакторская работа научила её выстраивать структуру из хаоса. Три серьёзных отношения научили её, что структура и живой человек – вещи плохо совместимые.

Первый ушёл, потому что она «слишком много думала и мало чувствовала». Второй – потому что «слишком много чувствовала и мало говорила». Третий не объяснил ничего, просто однажды перестал отвечать на сообщения, а потом она увидела в инстаграме его новую девушку – простую, светлую, с открытой улыбкой. Долго смотрела на эту улыбку и думала: вот оно что. Вот чего не хватало. Простоты. Проблема в том, что простоте не научишься.

Море было спокойным – почти неправдоподобно, будто кто-то разгладил его ладонью. Поверхность была такой ровной, что отражала небо почти без искажений – перламутровое, растворённое, между ночью и утром. Вдали проступали контуры берега: мягкие, выгоревшие, совсем не похожие ни на что из её московской жизни. Другой свет, – подумала она. – Здесь совсем другой свет. Как будто кто-то убрал один фильтр, который всегда стоял между мной и тем, что снаружи. Елена сделала глоток холодного кофе и поморщилась.

– Горький? – спросили у неё за левым плечом.

Она обернулась. Незнакомая женщина лет шестидесяти, в льняном платье цвета морской волны, смотрела на неё с выражением необидного любопытства – так смотрят люди, которые давно перестали притворяться, что им всё равно.

– Холодный, – поправила Елена.

– Это хуже, – согласилась женщина и протянула ей маленькую плоскую фляжку. – Граппа. Гораздо лучше с утра, чем холодный кофе.

Елена посмотрела на фляжку, потом на женщину. Незнакомый человек на незнакомой палубе в половине шестого утра. Почему нет.

– Вы всегда предлагаете граппу незнакомым людям?

– Только тем, кто стоит на палубе с видом человека, который не знает, зачем он здесь, – сказала женщина без тени насмешки. – Меня зовут Маргарита Сергеевна. Я из Питера, еду уже в пятый раз. Каждый раз говорю себе «последний». И каждый раз Италия делает что-то со мной, и я возвращаюсь.

– Что она делает?

Маргарита Сергеевна задумалась – по-настоящему, без кокетства, глядя куда-то в сторону горизонта, где небо всё ещё не решило, каким ему быть.

– Напоминает, что жить можно медленнее, – сказала она наконец. – Итальянцы умеют это. У них нет слова «успею». У них есть только «сейчас».

Она кивнула Елене, как будто поставила точку, и ушла вглубь палубы – туда, где стояли шезлонги и пахло чужим солнцезащитным кремом, – лёгкой, уверенной походкой человека, давно освоившегося в собственной жизни.

Елена снова повернулась к морю.

Медленнее, – повторила она про себя. Слово было красивым, но чужим, как платье не её размера. Она всегда жила быстро: дедлайны, рукописи, списки, маршруты. Даже отпуска планировала так, чтобы успеть везде. Даже сейчас – в телефоне лежали распечатанные расписания и ссылки на статьи о каждом городе.

Может, дело в этом.

Небо между тем сдвинулось – решилось наконец: стало розовым, потом быстро, почти нетерпеливо – золотым. Первый луч лёг поперёк воды длинной дрожащей полосой, и море ответило – заискрилось мелко, радостно, как будто тоже ждало этого момента и дождалось. Елена смотрела и не двигалась. Где-то за кормой закричала чайка – один раз, резко, и снова тишина, только вода и двигатели, и этот нарастающий свет, который менял цвет каждую минуту и делал это не торопясь, с достоинством, будто знал, что спешить некуда и незачем.

Вот что значит медленнее, – подумала она. – Просто не отводить взгляд.

* * *

Каюту они с Оксаной делили по принципу «вы не против, у нас почти одинаковые пакеты?» – это выяснилось уже после посадки, когда выяснять что-либо было поздно.

Оксана Рябова, тридцать восемь лет, Воронеж – Москва – снова Воронеж – снова Москва, менеджер по страхованию с голосом, которым хорошо объявлять посадку на самолёт. Яркая, громкая, искренняя с той особенной женской искренностью, которая граничит с беззащитностью и именно поэтому сразу располагает. Она разводилась третий раз – «каждый следующий легче, Лен, поверь, к третьему уже почти в кайф» – и везла с собой чемодан платьев, три флакона духов, стопку романов в мягких обложках и намерение «отдохнуть так, чтобы забыть имя предыдущего мужа». Имя предыдущего мужа было Виталий.

– Ты вообще зачем едешь? – спросила она Елену в первый же вечер, устраиваясь на кровати с бокалом просекко и перебирая платья с видом полководца перед сражением.

– Отдохнуть.

– От чего?

Елена не ответила сразу. За иллюминатором чернела вода, и тихо покачивалась палуба, и пахло морем даже сквозь закрытый иллюминатор – неустранимо, настойчиво, как запах, который проникает сквозь всё и остаётся ещё долго после того, как ты уехала. В каюте стоял слоистый запах чужих духов – Оксана успела открыть все три флакона, – и под ним была ещё корабельная сырость и чуть-чуть мыло, и всё это вместе было запахом чего-то нового, неустановившегося, ещё не ставшего привычным.

– От себя, наверное.

Оксана посмотрела на неё – долго, с тем особым бабьим вниманием, от которого обычно хочется отвести взгляд, но на этот раз почему-то не захотелось.

– Это не работает, – сообщила она наконец. – От себя не уедешь. Но если повезёт – встретишь кого-нибудь, кто покажет тебе себя с другой стороны. Это лучше.

– Ты веришь в курортные романы?

– Я верю в людей, которых встречаешь случайно, – сказала Оксана серьёзно, без своей обычной интонации. – Просто в поездках их замечаешь, а дома пробегаешь мимо.

Она помолчала, потом вытащила красное платье и встряхнула его над головой.

– О. Вот это я надену в Неаполе.

Елена смотрела на красное платье и думала, что у неё с собой нет ничего красного. Это казалось важным, хотя она не могла бы объяснить почему. Что это значит – не иметь с собой ничего красного? Что я разучилась замечать себя? Что я давно хожу в том, что удобно, а не в том, что хочется? Мысль была неожиданной и скользкой, как мокрая ступенька, – она от неё отступила.

Перед сном достала телефон и открыла папку с сохранёнными ссылками. Три месяца назад, когда только бронировала круиз, она составила себе список – что смотреть, куда идти, что читать о каждом городе заранее. Неаполь: Помпеи, Национальный археологический музей, капелла Сансевери со статуей «Христос под вуалью». Амальфи: вилла Чимброне, лимоновые рощи, бумажная фабрика шестнадцатого века. Позитано: узкие улочки, церковь Санта-Мария Ассунта с майоликовым куполом. Всё отмечено, всё расписано, к каждому пункту прикреплены ссылки на статьи.

Она смотрела на этот список и вдруг поняла, что читает его как рабочее задание.

Когда я перестала ездить в отпуск и начала ездить в командировки к самой себе?

Мысль была неприятной – не потому что обидной, а потому что точной. Именно такие мысли, острые и точные, приходят в темноте, когда некуда деться. Она закрыла телефон и долго лежала, слушая, как за иллюминатором шумит вода – не тревожно, а ровно, баюкающе, как дыхание, – и где-то в соседней каюте кто-то смеётся – легко, без причины, просто так. Этот смех был из другого мира, из мира людей, которые не составляют списков. Она лежала и завидовала этому смеху тихой, беззлобной завистью, почти нежной.

Снаружи всё глубже темнело море. Лайнер качало едва заметно – ритмично, как колыбель, – и этот ритм был чем-то древним, телесным, старше любого беспокойства. Она лежала и чувствовала его всем телом: через матрас, через переборку, через саму воду, которая несла их куда-то, пока она пыталась отпустить тугой узел внутри.

Медленнее, – повторила она ещё раз, уже почти во сне. На этот раз слово легло чуть ближе. Почти как своё.

* * *

Неаполь появился на горизонте на следующее утро. Сначала – просто полоса, темнее воды, светлее неба, потом – силуэты, потом – город, живой, шумный, нагромождённый веками без всякого плана, как будто его не строили, а он сам нарос из земли и скалы и морской соли.

Елена стояла на палубе и смотрела, как он проявляется, и думала, что не ожидала вот этого. Она ожидала открытку – пастельные дома вдоль набережной, Везувий на заднем плане, синяя вода. Но Неаполь не был открыткой. Дома лепились друг к другу, светлые и охристые, с облупившейся штукатуркой и бельём на верёвках между окнами – и это было красиво, хотя в фотографиях этого не передавалось: эта красота требовала живого воздуха, живого запаха, живого шума, который уже начинал доноситься с берега. Над всем этим стоял Везувий – не такой грозный, каким казался по описаниям, а почти домашний, дымчато-синий, немного сонный, как пожилой человек, которого давно перестали бояться и начали любить.

Что-то сжалось в груди – не больно, скорее как предчувствие чего-то хорошего, которое ещё не случилось, но уже где-то рядом. Невидимое, но совершенно ощутимое – как запах дождя за секунду до первой капли.

Вот оно, – подумала она, хотя не могла бы сказать, что именно «оно» и что именно «вот».

Оксана появилась рядом в красном платье, с кофе в руках и с видом человека, готового к завоеванию.

– Ну? – сказала она, кивая на город.

– Я не ожидала, что он такой, – призналась Елена.

– Какой?

– Настоящий.

Оксана посмотрела на неё, потом на Неаполь, потом снова на неё – с той особой улыбкой, которой улыбаются, когда видят, что кто-то начинает просыпаться.

– Лен, – сказала она с интонацией человека, делающего важное наблюдение. – Ты, кажется, живой человек. Я начинаю подозревать.

Елена засмеялась – коротко, немного удивлённо, как будто не ожидала от себя.

Глава 2. Переулки

Трап опустили в половине одиннадцатого. Причал был шумным, пёстрым, пахнущим рыбой и горячим камнем – запах сложный, некомфортный по отдельности, но вместе составлявший что-то острое и правильное, что-то похожее на саму жизнь в её неотредактированном виде. Портовые рабочие перекрикивались по-итальянски, чайки орали над головами, продавец воды толкал тележку и что-то пел себе под нос – монотонно, счастливо, ни для кого.

Елена сошла с трапа и остановилась.

Под ногами был камень – старый, горячий, нагретый солнцем так, что это чувствовалось даже сквозь подошвы. Над головой – небо такого синего цвета, который в Москве бывает только на детских рисунках и никогда в жизни. Воздух был другим: плотным, тёплым, с той особой влажностью, которая не давит, а обволакивает – как тёплая вода, в которую входишь медленно. В нём смешивалось всё сразу: солёная горечь моря, острый запах рыбы с соседнего лотка, смоляная тяжесть причальных канатов, и откуда-то сверху, с набережной, – запах жареного теста и кофе, который долетал и тут же растворялся, но успевал сказать: ты приехала.

Она стояла и дышала.

Не думала о списке. Не думала о маршруте. Не думала о том, что в три часа нужно быть обратно на борту. Просто стояла и дышала, и чувствовала, как что-то в ней, что было сжато в тугой узел уже, наверное, несколько лет, чуть-чуть, самую малость, начинает отпускать. Вот зачем я приехала, – подумала она вдруг. – Не за музеем. Не за Помпеями. Вот за этим – за секундой, когда можно просто стоять и ни о чём.

Рядом Оксана уже фотографировала Везувий, держа телефон над головой и что-то говоря про свет. Где-то впереди Игорь Валентинович собирал группу вокруг синего флажка с белой надписью «Морские горизонты» и объяснял про встречу в три. Чайки кричали. Продавец воды пел.

А Неаполь стоял перед ней – живой, пыльный, пахнущий морем и пиццей и ещё чем-то неназываемым, что было, кажется, просто жизнью, – и смотрел на неё с тем спокойным любопытством, с каким смотрят на человека, который наконец-то приехал.

* * *

Игорь Валентинович провёл лет двадцать, объясняя русским туристам, почему Везувий не взорвётся прямо сейчас. Голос у него был усталым – не от работы, а от самого себя, от собственных слов, которые он слышал слишком много раз. Он шёл впереди с поднятым флажком и говорил ровно и складно, как диктофонная запись, которую кто-то давно нажал на воспроизведение и забыл остановить.

– Неаполь основан греками в седьмом веке до нашей эры, первоначальное название Неаполис означает «новый город», хотя к нашему времени он, разумеется, давно перестал быть новым…

Елена шла в середине группы. По обе стороны – пожилая пара из Екатеринбурга, которые фотографировали всё подряд синхронно, как два автоматических устройства, и молодой человек с рюкзаком, слушавший что-то в наушниках и, кажется, вообще забывший, что он на экскурсии. Оксана шла впереди, рядом с Игорем Валентиновичем, и время от времени задавала вопросы – живые, неловкие вопросы человека, которому и правда интересно.

Через двадцать минут Елена поняла, что перестала слушать. Не потому что было неинтересно – потому что город говорил громче. Запах жареного теста из подворотни, густой и масляный, такой, что сглатываешь непроизвольно. Старуха в чёрном, идущая с авоськой так медленно, будто никогда и никуда не торопилась – и правильно делала. Кот на подоконнике, смотрящий на улицу с таким видом, словно он здесь хозяин, а люди – так, туристы проходящие. Из распахнутого окна на втором этаже – обрывок разговора, женский голос, смех, потом снова голос. Это всё не войдёт в список, – подумала она. – И правильно, что не войдёт.

На площади Пьяцца дель Плебишито группа остановилась для фотографий, и Елена тоже остановилась – не для фотографии, а просто чтобы посмотреть, как солнце ложится на охристые фасады, превращая их в нечто совсем живое, почти тёплое на ощупь. Тени были резкими – южными, не московскими, – и в них был почти фиолетовый оттенок, который она никогда не видела дома. Она не заметила, как отстала. Не заметила, как группа двинулась дальше, а она осталась – с поднятой головой, с телефоном в руке, который так и не нажала.

Когда оглянулась – синего флажка уже не было.

Паника пришла и ушла быстро, как короткая волна. Три часа до трапа. Телефон есть. Навигатор есть. Я взрослый человек в европейском городе, а не в джунглях. Елена вдохнула запах раскалённых камней и пряного дыма из ближайшего окна и решила считать это не потерей, а свободой.

Она пошла туда, куда хотела.

Переулки тянули её вниз – узкие, извилистые, плотно набитые жизнью с обеих сторон: бельё на верёвках, горшки с геранью, детский велосипед у стены, дверь, из-за которой слышалась итальянская речь и смех, запах чеснока и базилика – острый, почти дерзкий. Камень под ногами становился всё старше по мере того, как она уходила от набережной, и темнее, и влажнее в тени – здесь солнце, судя по всему, бывало редким гостем. На углу стояла мадонна в нише, вся в засохших цветах и горящих свечах – маленький алтарь, простой, без украшательств, но живой. Кто-то положил сюда свежий цветок сегодня. Кто-то сюда ходил.

Она стояла перед этой нишей чуть дольше, чем собиралась. Что-то в этой безыскусной заботе – в свежем цветке, в нагоревших свечах – задело что-то внутри, что она не умела назвать. Здесь всё настоящее, – подумала она. – Даже это. Особенно это.

Она уже не знала, где находится, когда свернула в один из таких переулков и увидела впереди человека – он стоял у прилавка зеленщика, держал в руках пакет и разговаривал с хозяином. Не туриста – это было очевидно по тому, как он стоял, как жестикулировал, как старик за прилавком смеялся в ответ без той дежурной любезности, которую приберегают для чужих. Свой.

Он обернулся, и она поняла, что смотрит слишком очевидно, и опустила взгляд.

– Вы потерялись? – спросил он по-русски.

Это было настолько неожиданно, что она подняла голову резко, как от окрика. Он смотрел на неё без насмешки, без того особого выражения, с которым обращаются к заблудившимся туристам: снисходительного, немного утомлённого. Просто смотрел – ровно, внимательно, с лёгким любопытством. Тёмные глаза, тёмные волосы с первой сединой на висках, загар не курортный – рабочий, впитанный, вошедший в кожу. Рукава закатаны до локтей. Руки, на которые почему-то сразу обращаешь внимание: крепкие, с той особой уверенностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших что-то делать руками – не суетливо, а основательно. В пакете что-то тёмно-зелёное и пучок розмарина: запах уже долетал – острый, смолистый, летний.

– Вы говорите по-русски? – сказала она, чувствуя, как где-то внутри что-то едва заметно сдвигается – как стрелка компаса, которая ищет север.

– Я учился в Москве. Год. Давно.

Он произнёс это просто, без объяснений и без той улыбки-извинения, с которой обычно говорят что-то неожиданное про себя. Просто факт. Был в Москве. Год. Давно.

– Меня зовут Рафаэлло, – сказал он и чуть качнул головой – не поклон, просто жест, старомодный и совершенно не кажущийся смешным. – Идёмте, здесь недалеко.

Я не знаю этого человека, – сказала себе Елена. – Я в чужом городе, в переулке, и незнакомый мужчина предлагает меня куда-то повести. Всё правильно, всё логично. Но что-то в том, как он стоял – спокойно, без напряжения, без той настойчивости, которая вызывает тревогу, – говорило другое. Иди, – говорило это что-то. – Просто иди.

Они пошли вниз по переулку, и он рассказывал – не как гид, без интонации человека, который обязан объяснять. Просто как человек, который знает место и не видит причин молчать.

– Vedi – вот этот дом, семнадцатый век, видите, как стены чуть наклонились? Это нормально, здесь всё немного наклонено. – Он кивнул на потемневший фасад, где штукатурка отваливалась лоскутами, обнажая кирпич под ней – красный, старый, тёплый, как будто он всё ещё помнит то солнце, под которым его клали. – Неаполь вообще не умеет стоять прямо. Он всегда куда-то клонится. Одни говорят, что это плохо. Я думаю – carattere, характер.

– У города есть характер?

– У каждого города есть, – сказал он без тени пафоса. – Просто некоторые его спрятали. Неаполь – no, не прячет. Никогда.

Они свернули ещё раз, и переулок вдруг расширился – выплеснулся на маленькую площадь, залитую солнцем, с трактиром в углу и несколькими столиками на улице, за которыми сидели старики с кофе и картами. Воздух здесь пах по-другому – кофе и вином и ещё чем-то травяным, острым, южным, тем особенным смешением, которое бывает только на открытых площадях, когда солнце нагрело камень и запахи с него поднимаются вертикально. Один из стариков что-то крикнул Рафаэлло; тот ответил, коротко и весело, и старик засмеялся – так, как смеются над давней шуткой, понятной только двоим. Здесь его знали. Здесь ему были рады.