Привкус лимона

Ему везде рады, – подумала она. – Это такие люди – они вписываются в место, как будто оно их всегда ждало.

– Вы здесь бываете часто? – спросила она.

– У меня здесь друг. Я приехал на день. – Он помолчал секунду. – Я живу в Амальфи.

– Амальфи – наша следующая остановка.

– Знаю. Я видел ваш лайнер утром с берега. – Он произнёс это так спокойно, что она не сразу поняла, что он говорит что-то странное. – Он большой. Таких не пропустишь.

– Вы знаете расписание круизных лайнеров?

– В Амальфи их расписание знают все, – сказал он без улыбки, но в голосе было что-то тёплое. – Piccola città, маленький город. Когда приходит большой белый корабль – это evento, праздник почти.

Они вышли на набережную – широкую, правильную, с лайнером вдали, белым и огромным среди катеров и чаек. Солнце стояло высоко, воздух над набережной дрожал чуть заметно от жара – того плотного, послеполуденного жара, который уже не обжигает, а обволакивает, как что-то неизбежное и, в общем, приятное. Елена вспомнила об Игоре Валентиновиче с запозданием, которое её саму немного удивило. Он уже хватился, наверное. Составляет список слов, которые не скажет вслух.

– Спасибо, – сказала она. – Вы очень…

Она остановилась, потому что не нашла нужного слова. «Любезны» – слишком официально, как из письма позапрошлого века. «Добры» – слишком по-детски. Он посмотрел на неё – не с насмешкой, без насмешки, просто ждал, с тем терпением, которое не давит.

– Спасибо, – повторила она.

– Вы в Амальфи будете? – спросил он.

– По программе – да. Через три дня.

Он кивнул. Посмотрел на неё – не долго, не изучающе, просто посмотрел, как смотрят на что-то, что хочется запомнить, не зная ещё зачем, – и в этом взгляде было что-то, от чего у неё по шее прошла едва заметная волна тепла. Она не стала разбираться, что именно. Просто запомнить, – сказала себе. – Просто запомнить.

– Амальфи маленький, – сказал он. – Если захотите – найдёте. Facilmente, легко.

И ушёл обратно в переулок, с пакетом, из которого пахло хлебом и розмарином. Запах ещё секунду висел в воздухе после него – острый, зелёный, живой, – а потом растворился в море.

* * *

У трапа её встретила Оксана – с двумя стаканчиками мороженого и выражением человека, у которого есть вопросы.

– Ты где была? Игорь Валентинович сказал, что ты потерялась, и было очень торжественно.

– Немного заблудилась.

– И?

– И нашлась. – Елена взяла стаканчик. – Спасибо.

– Кто-то помог?

– Случайный человек.

Оксана посмотрела на неё с той особой проницательностью, которую иногда проявляют люди, формально не слушающие внимательно.

– Итальянец?

– Да.

– Красивый?

Елена подумала. Вспомнила – тёмные глаза, закатанные рукава, запах розмарина из пакета, интонацию, с которой он сказал «у каждого города есть характер», и ту секунду, когда он посмотрел на неё на прощание. Солнце тогда стояло прямо за его плечом, и она щурилась, и поэтому почти не видела его лица – только контур, только тень от ресниц, только то, как он стоял.

– Не знаю, – сказала она честно. – Я не успела решить.

Оксана посмотрела на неё с удовлетворением человека, который знает что-то, чего другой пока не понял.

– Это хороший знак, – сказала она. – Когда успеваешь решить сразу – это поверхностно. А когда не успеваешь – значит, там что-то есть.

Она открыла дверь каюты и вошла, и оттуда немедленно послышался звук открываемой бутылки просекко.

Елена осталась стоять в коридоре с тающим мороженым в руке. За иллюминатором была видна набережная – уже далёкая, потому что лайнер отошёл, пока она поднималась. Неаполь уходил назад: бельё на верёвках, охристые стены, синяя полоска воды между причалом и бортом, которая становилась шире с каждой секундой. Солнце уже клонилось к западу и красило воду в тот старый, почти медный цвет, который бывает в конце хорошего дня.

Амальфи маленький. Если захотите – найдёте. Facilmente.

Мороженое таяло и капало на пальцы – холодное, сладкое, лимонное. Она слизнула каплю и подумала, что не ела мороженого на улице, наверное, года три – некогда было, некстати было, всегда было что-то важнее. А вот это, – сказала она себе, – это и есть то самое медленнее. Стоять в коридоре с тающим мороженым и не торопиться никуда.

Она не знала, хочет ли найти его в Амальфи. Это было новым ощущением – не знать, хочешь ли. Обычно она знала. Всегда знала, чего хочет, к чему движется, что будет дальше. Список. Маршрут. Структура.

А сейчас стояла в коридоре с тающим мороженым и не знала.

И это было странно. И, как ни странно, – совсем не неприятно.

Глава 3. Между

Море между Неаполем и Амальфи – это не просто вода. Это пространство, которое итальянцы, кажется, специально придумали, чтобы замедлить человека перед тем, как показать ему что-то важное. Два дня перехода – с заходом на Капри, который Елена почти не запомнила, потому что всё время смотрела не на скалы, а куда-то внутрь себя, – и лайнер шёл медленно, покачиваясь на мягкой волне, и небо над ним было того белёсого, послеполуденного цвета, который бывает только над южным морем в безветренный день.

Она не пошла на Капри с основной группой.

Игорь Валентинович посмотрел на неё с тем выражением, которое у гидов означает «ваше право, но я умываю руки», и она сказала, что побудет на борту, и это была почти правда. Просто она поняла, что ещё один маршрут с флажком сделает с ней что-то нехорошее.

Вместо этого она взяла книгу – роман, который не читала с января, всё не было времени, – устроилась в шезлонге на средней палубе и честно попыталась читать. Прочла три страницы. Закрыла. Уставилась в море.

Море не торопилось никуда. В этом было что-то неприличное – с московской точки зрения.

Палуба в этот час была почти пустой: несколько человек в шезлонгах с книгами, пожилая пара, которая молча смотрела на воду и держалась за руки – просто держалась, без особого повода, потому что привыкли. Где-то в баре звучала тихая музыка – что-то итальянское, неспешное, с гитарой и голосом, который знал, что его никто особенно не слушает, и именно поэтому пел честно. Запах палубы был смешанным: разогретый пластик, чужие духи, солёный ветер с моря – и под всем этим, едва уловимо, что-то цветочное, залетевшее с берега, хотя берег был далеко. Миндаль, – подумала она вдруг. – Или лимонный цвет. Откуда здесь лимонный цвет? Но запах был – живой, мимолётный, как напоминание о чём-то.

* * *

Оксана нашла её там около четырёх, когда вернулась с Капри с пакетом лимончелло, обгоревшим носом и историей про немца по имени Хайнц, который «понимаешь, Лен, смотрел так, как будто хотел написать стихи, но не умел писать стихи, и от этого было особенно трогательно». Она плюхнулась в соседний шезлонг, вытащила бутылку и разлила по пластиковым стаканчикам.

– Ты весь день тут сидишь?

– Читаю.

– Книга закрытая.

Елена посмотрела на книгу у себя на коленях.

– Думаю, – поправила она.

– О чём?

Помолчала. За бортом тянулась вода – тёмно-синяя, с белыми гребешками там, где ветер. Горизонт был чистым, без единого облака, и в этой пустой, незаполненной чистоте было что-то почти тревожащее – как незаписанная страница, которую боишься испортить первым словом.

– Не знаю, – сказала она. – Просто думаю. Без конкретного предмета.

Оксана посмотрела на неё с интересом.

– Это прогресс, – сказала она серьёзно. – Ты знаешь, что у тебя на лице написано обычно? «Пункт три, подпункт два». А сейчас просто лицо. Хорошее лицо, кстати.

– Спасибо.

– Ты думаешь об итальянце.

Это не было вопросом. Елена взяла стаканчик с лимончелло – холодный, запотевший, с резким лимонным запахом, острым и сладким одновременно, – и сделала глоток. Сладкое, горьковатое, с послевкусием, которое остаётся на языке дольше, чем хочешь. Как незаконченная мысль.

– Я думаю о том, что он сказал про Неаполь, – сказала она осторожно. – Про carattere. Что у каждого города есть характер, просто некоторые прячут. Я подумала – это же про людей тоже.

– Конечно, про людей, – согласилась Оксана без малейшего удивления.

– Я прячу, – сказала Елена. Не вопрос – утверждение.

Оксана не ответила сразу. Смотрела на воду – с тем выражением человека, который думает по-настоящему, а не собирает слова в правильном порядке.

– Ты не прячешь, – сказала она наконец. – Ты охраняешь. Это разные вещи. Охраняют то, что ценно. А прячут то, чего стыдятся.

Елена держала стаканчик двумя руками. Лимончелло нагрелся от её ладоней – уже не холодный, уже другой, уже немного другой вкус. Интересно, – подумала она, – всё меняется, стоит только подержать.

– Он так не сказал, – проговорила она.

– Он не должен был говорить, – сказала Оксана. – Ты сама поняла.

За бортом медленно плыла вода, и горизонт оставался чистым, и солнце клонилось к западу, превращая море в расплавленное золото с медными краями. Лайнер шёл к Амальфи – неторопливо, с достоинством большого судна, которое знает, что придёт, – и где-то за этим горизонтом уже стоял город с лимонным запахом и человеком, который ходил каждое утро в один и тот же переулок.

Она не знала, чем кончится. Она привыкла знать – или хотя бы просчитывать варианты заранее. Но сейчас просто сидела в шезлонге с лимончелло в руках и чувствовала, как что-то тихо переворачивается внутри – медленно, необратимо, как страница, которую перевернули и уже не вернуть на место.

* * *

Ночью, когда Оксана уснула, Елена лежала и думала о руках.

Не о его руках вообще – о конкретном: о том, как он держал пакет с розмарином, как нёс его – расслабленно, привычно, как носят что-то своё. Широкая ладонь с тёмными костяшками, со следом от какого-то старого пореза на указательном пальце. Рука человека, который работает с землёй и не стыдится этого. Красивая в том смысле, в котором красивы вещи, у которых есть история.

Она поймала себя на этом наблюдении и удивилась – не самому наблюдению, а тому, как точно она его помнит. Она вообще запоминала детали – это было профессиональным, редакторским: замечать, что сказано, что пропущено, что стоит за словами. Но здесь была другая внимательность. Не рабочая. Та, которая бывает, когда смотришь на человека не чтобы понять, а просто – потому что смотришь.

Когда ты последний раз делала что-то без причины?

Вопрос возник сам, без предупреждения, и был неприятным. Она попробовала ответить – и не смогла. Несколько лет назад, наверное. Или больше. Она помнила, как в двадцать три свернула однажды с привычного пути домой просто потому, что хотела посмотреть, куда ведёт незнакомая улица. И улица привела её к маленькому букинистическому магазину, где она нашла старое издание Бунина и простояла там час, читая стоя, пока продавец не деликатно кашлянул.

Потом она стала старше. И перестала сворачивать с привычного пути, потому что – зачем, там же ничего нет, а времени нет, и вообще.

А сегодня свернула. В переулок с глупым названием. И ничего страшного не произошло. И даже – она признала это неохотно – что-то произошло. Что-то маленькое, но настоящее.

Каюта была тёмной, только узкая полоска света под дверью. Оксана спала ровно, её дыхание было едва слышным – спокойным, без усилия. За иллюминатором чернело море с редкими огнями: то ли другой корабль вдали, то ли маяк, то ли просто звезда, которую обманчиво опустило ниже горизонта. Лайнер качался совсем тихо – почти незаметно, как качаются люльки. Запах каюты к ночи стал мягче: соль, нагретая ткань постельного, чуть-чуть цветочное от Оксаниных духов, выветрившихся до призрака.

Елена лежала и не спала, и это было хорошо. Иногда важно не спать. Иногда темнота и ровное дыхание соседки, и море за бортом – это именно тот разговор с собой, который давно нужен, который всё откладывался, потому что днём всегда находилось что-то важнее.

За иллюминатором было темно и звёздно – такие звёзды, каких в Москве не бывает. Она смотрела на них и думала, что завтра они придут в Амальфи. И что она сделает с этим «найдёте» – она ещё не решила. Но что-то в ней уже тихо, без объявления, начало склоняться в одну сторону.

Не потому, что он был красивым. Не потому, что он был итальянцем. А потому что он сказал про carattere – и она поняла, что он имел в виду что-то, чего она про себя ещё не понимала. И это было интереснее любой статуи под вуалью из мрамора.

* * *

Амальфи появился на рассвете.

Она не спала и поэтому увидела его первой – или одной из первых, потому что на верхней палубе уже стояли несколько человек с кофе и телефонами, но они смотрели в экраны, а не на берег.

Он выплыл из утреннего тумана постепенно – сначала как тёмная масса, потом обозначились скалы, потом дома, белые и цветные, нагромождённые вверх по склону так, будто кто-то рассыпал кубики и они упали именно так, и это оказалось красивым. Над городом стояла колокольня – арабского вида, с зелёными изразцами, неожиданная среди итальянских крыш. Лимонные деревья на террасах. Маленький порт с лодками, которые покачивались на тихой воде и отбрасывали длинные утренние тени.

И всё это – в розовом свете раннего утра, в тишине, которая бывает только до того, как проснулись туристы, в запахе – она его почувствовала даже с этого расстояния, или ей казалось, что почувствовала – лёгком, зелёном, кислом: лимоны, воздух, утро.

Елена стояла у борта, держала перила обеими руками – металл был холодным, влажным от ночного конденсата – и смотрела, и чувствовала то же, что утром в Неаполе, это сжатие в груди, это вот оно, – только сильнее. Потому что теперь знала, что за этим чувством что-то стоит. Не просто красота. Что-то, у чего есть имя, но она его ещё не выучила.

Facilmente, – сказал он. Легко.

Ладно. Посмотрим.

Глава 4. Амальфи

Амальфи пах лимонами.

Это было первое, что она почувствовала, когда сошла с трапа – ещё до того, как увидела набережную, до того, как разглядела дома, нагромождённые вверх по склону, до того, как услышала, как рядом Оксана ахнула и сказала «господи, красота какая» тем голосом, каким говорят вещи, не требующие ответа. Просто запах – острый, свежий, с горьковатой ноткой, которая не портила, а делала сложнее, интереснее, настоящее. Не тот приторный лимонный запах, который бывает у освежителей воздуха и дешёвых конфет. Живой. Немного смолистый. Как будто само солнце пахнет именно так – здесь, на этом берегу, где оно всегда было другим.

Она остановилась прямо на причале и просто вдохнула.

Воздух был плотным и тёплым – не жарким ещё, утренним, – но уже наполненным теплом, которое никуда не уходило ни ночью, ни на рассвете, потому что здесь горы держали его, как ладони держат воду. Под ногами был старый камень – тёмный, чуть влажный у самой воды, – а дальше, где началась набережная, он становился светлее и суше и нагревался под подошвами, отдавая вчерашнее солнце.

– Лен, ты идёшь? – позвала Оксана.

– Да. Иду.

Но ещё секунду стояла. Запоминала.

* * *

Игорь Валентинович собрал группу у фонтана в начале набережной – старого, с облупившимися ангелами, которые смотрели не вверх, а куда-то в сторону, как будто их интересовало что-то за кадром. Программа на сегодня: собор Сант-Андреа, смотровая терраса, свободное время до трёх, встреча здесь же. Голос у него был тем же – ровным, усталым, – но Елене вдруг показалось, что под этой усталостью есть что-то ещё. Что он, может быть, на самом деле любит это место, просто давно перестал это показывать, потому что любовь, которую показываешь триста раз, изнашивается. Или нет, – поправила она себя. – Может, я просто стала придумывать людям истории. Это тоже было новым.

Собор оказался именно таким, каким она его ожидала по фотографиям, – и совсем другим, чем ожидала. Фотографии передавали лестницу, арки, полосатый фасад. Не передавали того, как он стоит над городом – чуть нависает, чуть давит, но не угрожающе, а как будто накрывает, защищает. Не передавали запаха внутри – воска, старого камня, чего-то цветочного от живых букетов у алтаря, и ещё чего-то, чему не было названия: возраста, может быть, или молитв, которых здесь было столько, что они впитались в стены и стали частью воздуха. Не передавали тишины, которая там жила: особой, соборной тишины, в которой слышен собственный шаг, и это делает тебя аккуратнее, тише, чуть меньше.

Елена стояла у боковой капеллы и смотрела на старую фреску – потемневшую, с осыпавшимися краями, с фигурами, которые уже почти растворились в стене, но ещё угадывались. Какой-то святой. Или ангел. Или просто человек с нимбом – разница, возможно, не такая большая, как принято думать. Позолота кое-где ещё держалась – тусклая, почти коричневая, – и в этой тусклости было что-то более честное, чем в новой позолоте, которую она видела в церквях, отреставрированных для туристов.

Она не молилась. Она не верила в таком смысле, чтобы молиться. Но постояла там подольше, чем следовало по маршруту, и было что-то в этом стоянии – тихое, немного важное. Как будто она отмечалась. Я здесь. Я пришла.

Потом вышла на свет.

* * *

Свободное время началось в половине двенадцатого, и Оксана немедленно объявила, что идёт искать «место, где делают настоящее лимончелло, а не то, что продают туристам». Она звала Елену с собой, но в голосе была такая интонация человека, который в общем-то не против пойти одному, что Елена сказала: иди, я побреду сама. Оксана кивнула с облегчением и растворилась в толпе с целеустремлённостью человека, у которого есть миссия.

Елена пошла вдоль набережной – медленно, без плана, без телефона в руке.

Амальфи был маленьким – это она знала по карте, но карта не передаёт, как маленький чувствуется изнутри. Несколько улиц, несколько переулков, всё рядом, всё знакомо само с собой. Туристов было достаточно, чтобы в сувенирных лавках звучала речь на пяти языках, и при этом город не казался туристическим насквозь: где-то за первым рядом лавок начиналась другая жизнь. Верёвки с бельём. Кошки на ступенях – их было много, они лежали на солнечных местах с той абсолютной самодостаточностью, которая бывает только у существ, давно переставших притворяться. Старуха в окне второго этажа смотрела вниз с тем выражением, с каким смотрят на вещи, которые видели сотню раз и всё равно смотрят.

Она свернула в переулок – узкий, крутой, уходящий вверх между домами так тесно, что вытянутыми руками можно было коснуться обеих стен. Ступени были стёрты посередине – миллионом шагов, которые шли здесь раньше неё. Справа – горшки с геранью, красной и белой. Слева – синяя дверь, крашеная много раз поверх старой краски, так что слои угадывались по краям: зелёный, жёлтый, снова синий. В тени между домами воздух был прохладнее – не холодным, просто другим, как бывает в тени после солнца, когда разница в несколько градусов ощущается как облегчение.

Наверху переулок вывел её на маленькую площадку – даже не площадь, просто расширение, – откуда открывался вид на залив. Море лежало внизу, за крышами, за лимонными деревьями, синее и неподвижное в этот час, с лайнером на горизонте, который отсюда казался игрушечным – белым, чуть нереальным, как рисунок на открытке. Я там живу, – подумала она. – Или жила последние несколько дней. Странно, что оттуда это всё выглядит иначе, и отсюда – иначе, и в обоих случаях правда.

Она достала телефон – не для карты, для фотографии. Сделала. Посмотрела. Убрала. Фотография была красивой и совершенно не передавала того, что она чувствовала, стоя здесь. Это всегда так: самые важные вещи не фотографируются.

– Bella vista, да? – сказал кто-то за её спиной. – Красивый вид.

Она обернулась.

Рафаэлло стоял на верхней ступени переулка – в светлой рубашке с закатанными рукавами, с бумажным стаканчиком кофе в руке, – и смотрел на неё без удивления. Совершенно без удивления, как будто именно это и ожидал увидеть, выйдя из переулка с кофе утром.

– Вы следили за мной? – спросила она первое, что пришло в голову.

– No, no, – он чуть качнул головой, в уголке рта – почти улыбка. – Я живу здесь. Это мой переулок. Ну, не мой – но я хожу здесь каждое утро. С кофе. – Он поднял стаканчик как маленькое доказательство. – Это вы пришли ко мне, Елена.

Он помнил её имя. Произнёс его так же, как в Неаполе – чуть иначе, чем произносили русские, с другим ударением, мягче и длиннее на первом слоге. Она не удивилась, что он помнил. Это тоже было чем-то.

– Я просто шла, – сказала она.

– Я знаю, – сказал он просто. – В Амальфи, если просто идёшь – приходишь куда надо. Город так устроен.

Он подошёл и встал рядом – не слишком близко, с той итальянской непринуждённостью в отношении пространства, которая не нарушает, а скорее предлагает. Посмотрел на залив. В утреннем свете его лицо было другим, чем в переулке Неаполя – здесь он был у себя, и это чувствовалось: в том, как он стоял, слегка облокотившись о камень парапета, в том, как смотрел на море – не как турист смотрит на красивое, а как смотрят на что-то своё, привычное, которое всё равно каждый день новое.

– Ваш корабль, – сказал он, кивая на горизонт.

– Да.

– Большой.

– Да.

Помолчали. Это не было неловким молчанием – из тех, которые нужно срочно заполнить словами, – а другим, редким: молчанием двух людей, которым не нужно торопиться. Кофе в его стаканчике дымился чуть заметно, и этот тонкий дымок тянулся вверх и растворялся в воздухе, и кошка внизу на ступенях приоткрыла один глаз, посмотрела на них и снова закрыла – одобрила или нашла неинтересными.

– Вы уже видели город? – спросил он наконец.

– Собор. Набережную. Вот этот переулок.

– Это официальная программа, – сказал он. – Хотите – неофициальную?

Она посмотрела на него. Он смотрел на залив – спокойно, без нажима, как человек, который предложил и готов услышать любой ответ, в том числе нет.

Именно это её и решило. Не то, что он красивый – хотя она теперь могла с уверенностью сказать, что да, красивый, в том особом смысле, в котором красивы люди, у которых лицо соответствует тому, что внутри. А то, что он не давил. Не ждал. Просто предложил и отпустил в воздух.

– Хочу, – сказала она.

Он кивнул. Повернулся к ней – и теперь она увидела, что улыбка всё-таки есть. Не широкая, не демонстративная. Просто – есть.

– Тогда допейте кофе, – сказал он. – У вас есть кофе?

– Нет.

– Это проблема, – сказал он серьёзно. – Amàlfi без кофе – это не Amàlfi. Идёмте.

* * *

Бар «Dal Nonno» – «у деда» – находился в двух поворотах от площадки, в полуподвальном помещении с низким потолком и тремя столиками, два из которых занимали местные мужчины, явно проводившие здесь большую часть утра. С лестницы уже был слышен запах – густой, тёмный, правильный кофейный запах, который не имеет ничего общего с тем, что продаётся в бумажных стаканчиках на московских углах. Он был почти осязаемым, этот запах: тяжёлый, горький в хорошем смысле, с дымной ноткой обжарки, которая говорила о том, что здесь работают с зерном серьёзно.

Хозяин – лет семидесяти, с руками человека, который всю жизнь делал что-то руками, – поднял голову, когда они вошли, и что-то сказал Рафаэлло коротко, по-итальянски, с той интонацией, которая означает «давно не заходил». Рафаэлло ответил – тоже коротко, с усмешкой – и они обменялись ещё несколькими фразами, быстрыми, домашними, из которых Елена не поняла ни слова, но почувствовала смысл: старый знакомый, своя территория, всё хорошо.

Она огляделась, пока они говорили. Стены бара были крашены давно – белые когда-то, теперь цвета слоновой кости с серовато-жёлтым оттенком. На полке за стойкой – несколько старых фотографий в рамках, бутылки с ликёрами, кофемолка такого возраста, что казалась музейным экспонатом. Столики были маленькими, с мраморными столешницами, холодными и гладкими на ощупь – она коснулась одной, когда садилась. На подоконнике сидел кот – совершенно белый, с рыжим ухом, смотревший на улицу с таким видом, словно давно изучил всё, что там происходит, и пришёл к некоторым выводам.

– Он спросил, кто вы, – сказал Рафаэлло, когда они сели. – Я сказал – русская, с корабля. Он сказал, что у него была русская соседка в Неаполе в семьдесят восьмом году и она научила его делать борщ. Он до сих пор иногда делает.

– Борщ в Амальфи?

– Почему нет, – сказал Рафаэлло. – Хорошая еда не знает границ. – И добавил, будто мимоходом: – Это, кстати, итальянская философия. Мы очень серьёзно думаем о еде.

– Я заметила.

– Нет, – сказал он мягко. – Пока не заметили. Но заметите.

Кофе принесли в маленьких белых чашках – эспрессо, тёмный, с пенкой цвета орехового масла, такой плотной, что ложка, если бы была, утонула бы не сразу. Елена сделала первый глоток и закрыла глаза на секунду. Это был не просто кофе. Это был вкус, у которого был объём: горький первый слой, потом что-то тёплое и почти сладкое под ним, потом – долгое послевкусие, которое не хотелось перебивать.