Полная версия
– Вот и пришли, – сказал Артём.
Дверь в подъезд была открыта. Мы поднялись на этаж. Когда Сергей вставил ключ в замок и распахнул дверь в квартиру, у меня перехватило дыхание. Я замерла на пороге, как вкопанная.
– Может, мы не пойдём? – тихо, но отчаянно прошептала я Юльке, хватая её за рукав. – Ну помнишь мой сон? – парировала я, но в её глазах читалось лишь возбуждение.
– Мы пойдём. А сны у тебя дебильные, – отрезала она и шагнула внутрь.
– Заходите, девчонки, чувствуйте себя как дома, – широким жестом пригласил Артём, но его глаза встретились с взглядом Сергея, и в них промелькнуло что-то быстрое, недоброе.
– А где… родители? – спросила я, не сдвигаясь с места.
– На даче, пока живут, – ответил Артём, уже теряя терпение. – Да не бойтесь, вас никто не укусит, заходите!
Я разувалась последней. Узкий коридор, цвет слоновой кости… Всё как во сне. Когда я вошла в зал, меня охватил леденящий ужас. Обстановка была точь-в-точь, как в моём кошмаре. И та самая дверь справа, ведущая в тёмную комнату, была приоткрыта. Она казалась зловещим порталом, из которого вот-вот должно было выпрыгнуть самое страшное. Мой подростковый ум, и без того склонный к драматизму, в тот момент работал на пределе, рисуя картины одна ужаснее другой.
Юлька же, казалось, ничего не замечала. Сидя на том самом большом диване, она демонстрировала свой «наряд» во всей красе – глубокое декольте, из которого вот-вот могло что-нибудь выпасть. Она выглядела броско, вызывающе, и парни это явно оценили.
Мы пили чай, разговор тянулся вяло. Я лишь наблюдала за Артёмом и Юлькой, и с каждым мгновением тревога нарастала. И вдруг Артём положил руку Юльке на колено и наклонился к её уху:
– Пойдём в комнату, поболтаем наедине, – он кивнул головой в сторону спальни.
– Пойдём, – тут же согласилась Юлька, и в её голосе не было ни капли сомнения.
Они встали.
– Вы куда?! – резко, почти крикнула я, вскакивая с места.
– Сейчас придём, – бросила мне подруга через плечо, и они скрылись за дверью того самого портала.
Дверь осталась приоткрытой. Оттуда донеслись приглушённые звуки, шёпот, смешки, а затем – неприличное причмокивание. Я сжалась в комок на диване.
– Ты что так волнуешься? Он её не съест, – усмехнулся Сергей, подвинувшись ко мне ближе.
– Ну, понятно, – пробормотала я, отодвигаясь.
Он не отставал. Задавал вопросы, старался казаться милым, а потом его рука потянулась к моему подбородку, а губы – к моим. Я резко отстранилась, оттолкнув его.
– Что ты так себя ведёшь? Я тебе не понравился? – спросил он, и в его глазах мелькнуло раздражение.
– А это тут при чём? Понравился или нет – я не хочу целоваться с первым встречным!
– Странная ты.
– Что тут странного? Раз ты симпатичный, для тебя нет запретов, что ли? Смирись.
Но внутри меня всё сжалось от страха. Я отдавала себе отчёт: если он задумает применить силу, единственный мой выход – в окно. Четвёртый этаж. До входной двери я вряд ли бы добежала. Паника, холодная и липкая, поднялась к горлу. Расширив глаза, я ляпнула первое, что пришло в голову:
– Э-э-э… Давай встретимся завтра. Уже поздно, нам домой пора. А то мой папа… он у меня строгий. И работает в полиции. Нам пара.
И в этот самый миг из спальни донёсся сдавленный, испуганный крик Юльки:
– Помоги мне! Кто-нибудь, помогите! Я не хочу!
Адреналин ударил в голову. Я вскочила с дивана и влетела в комнату. Картина, которая предстала передо мной, врезалась в память навсегда: Юлька, прижатая к кровати тяжёлым телом Артёма, её испуганное, растерянное лицо, растрёпанные волосы. Увидев меня, Артём ослабил хватку, и Юлька, вырвавшись, кинулась ко мне, судорожно прикрывая расстёгнутую блузку.
– Юль, где твой лиф? – прошептала я.
В ответ Артём, с глупой, злой усмешкой, швырнул в нас лифчиком Юльки.
– Юль, пойдём! Сейчас родители поисковый отряд снарядят!
Юлька, не глядя, сунула лифчик в сумочку, и мы, почти бегом, ринулись к выходу.
– Подождите! Я вас провожу, – окликнул нас Сергей, уже стоявший в коридоре.
– Не надо, мы сами дойдём, – бросила я через плечо.
– Нет, я провожу. Мало ли что…
«Мало ли что», – пронеслось у меня в голове. «Мало ли что» может случиться именно с вами.
– Артём, пошли, проводим девчонок! – крикнул Сергей в квартиру.
– Да пусть идут! Что с ними будет? – донёсся ленивый, равнодушный ответ.
Мы выскочили на лестничную клетку и почти побежали вниз. Но Сергей, упрямый, как осёл, увязался следом.
– Дай мне свой номер, Люб, – сказал он, догнав меня и схватил за руку, чтобы притормозить.
– Ха, зачем тебе её номер? – тут же вклинилась Юлька, и в её голосе зазвучали знакомые нотки собственничества.
– Позвоню завтра, сходим погуляем, – не обращая на неё внимания, сказал Сергей.
– Хочешь, я тебе свой дам? – настаивала Юлька.
– Нет, твой номер есть у Артёма.
– Не давай ему номер, Люб, он тебе всё равно не понравился, – фыркнула Юлька, и я почувствовала, как между нами протянулась невидимая, колючая нить ревности.
Сергей смотрел на меня, ожидая ответа. Мы подошли к дому Юльки.
– Вот и мой дом, – сказала она и, сделав шаг вперёд, неожиданно чмокнула Сергея в щёку. – Пока, Серёж. Звони мне, если что.
Она повернулась и пошла к подъезду, не оглядываясь. Сергей смотрел на меня в полном недоумении. Потом резко схватил меня за руку.
– Я тебе совсем не понравился? Или что? Я чем-то обидел?
– Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, – устало выдохнула я, пытаясь высвободить руку.
– Скажи, мы ещё встретимся или нет?
– Я… позвони… – сначала…, но он меня перебил.
– Мне нужен твой номер, а не Юлин. Юле пусть звонит Артём, если хочет.
В этот момент Юлька, не выдержав, обернулась и крикнула:
– Ты хочешь быть ещё одним очередным?
– Юль, ты что несёшь?! – повысила на неё голос я, чувствуя, как терпение лопается.
– Очередным? – переспросил Сергей, и его брови поползли вверх. – У тебя есть парень?
– Конечно, нет! Блин, ты один во всём белом свете! – саркастически бросила Юлька.
– Я домой, – резко сказала я. – Юль, ты зачем всё это говоришь?
Она подошла совсем близко и прошипела мне на ухо, чтобы не слышал Сергей:
– Он мой. Поняла?
– Да забирай! Зачем про меня выдумываешь, стоишь тут!
И я ушла. Просто развернулась и пошла, оставив их двоих на тротуаре – её, с горящими от гнева и ревности глазами, и его – сбитого с толку, раздражённого.
На следующий день раздался звонок с незнакомого номера.
– Алло?
– Привет, – узнала я голос Сергея.
– Кто это?
– Сергей. Что, уже забыла?
– Что хотел?
– Почему так грубо? Я вроде вчера тебя не обидел ничем.
Я молчала.
– Что? – спросил он. – Выйдешь сегодня, погуляем?
– Я думала, вы с Юлей сегодня погуляете.
– Кстати, что это вчера было? – спросил он, игнорируя мой вопрос.
– Не могу сказать точно. Вы долго стояли после того, как я ушла?
– Я сразу после тебя ушёл.
– Понятно.
– Ну так что, вечером погуляем?
– А ты хочешь погулять? – спросила я, скорее из вежливости.
– Ну да. Если бы не хотел, не звонил бы.
– Только давай не вечером. По светлому.
– Хорошо. Буду ждать в сквере.
Я пришла, как всегда, в своей «броне» – закрытой одежде, которая скрывала ненавистные рубцы. Их не было много, но каждый был для меня болезненным напоминанием, клеймом. Как они могли нравиться другим, если я сама не могла на них смотреть без содрогания и отвращения? Это была настоящая пытка. Вопрос «почему именно я?» висел во мне постоянно, как тяжёлый груз.
Мы гуляли долго. Говорили о чём-то отвлечённом, смеялись. Он оказался не таким плохим, этот Сергей. И в какой-то момент я почти расслабилась. Пока на аллее не появилась Юлька. Она шла прямо на нас, и по её лицу было видно – буря.
– Я тебе звоню, звоню, а трубку не берёшь! Пришлось к тебе домой идти! – выпалила она, даже не поздоровавшись.
– Ты мне не звонила. Я бы услышала.
– Я сообщения кидала! А ты тут! Хорошо, тётя Лена сказала, что ты сюда направилась. Ты с ним… Вы всё равно общаться не будете, я тебе говорю! – её голос звенел от злорадства.
– Почему? – спросил Сергей, нахмурившись.
– Она вся свареная! – выкрикнула Юлька, и на её лице расплылась довольная, торжествующая улыбка.
Воздух вырвался из моих лёгких. Время замедлилось.
– Зачем ты так, Юль? Мы с тобой ведь, подруги. – тихо сказала я.
Сергей смотрел на меня с немым вопросом. Что-то в его взгляде дрогнуло. И тогда я, движимая странным, саморазрушительным порывом, сама закатала рукав. Показала ему. Показала то, что так тщательно скрывала. Я увидела в его глазах мгновенную вспышку. Не страха даже. Отвращения. Чистого, неприкрытого отвращения. Как будто я протянула ему не руку, а что-то грязное, осквернённое.
Я тут же опустила рукав. Горячая волна стыда накрыла с головой.
– Стой, ты куда? – спросил он, когда я развернулась, чтобы уйти.
Юлька не уходила. Она стояла и смотрела. Особенно – на его лицо. Наслаждалась спектаклем.
– Домой, – глухо сказала я.
– Мы так мало погуляли…
– Погуляли уже.
– Завтра встретимся?
– Я подумаю. Позвони, если не передумаешь. Тогда и решим.
Я отвернулась и поплелась прочь. Отойдя на несколько шагов, обернулась. Его уже не было. На аллее стояла только Юлька. И смотрела мне в спину. Такой взгляд, полный ненависти и торжества, я не видела никогда. Всё. Столько лет дружбы, столько доверенных секретов, столько смеха и слёз – и всё рассыпалось в прах в одно мгновение. Из-за чего? Из-за парня. Первого встречного.
– Эй, ты же сказала, что он тебе не понравился! – крикнула она мне вдогонку.
– Я такого не говорила! Я сказала – бери, раз он тебе нужнее!
– Хитрожопая! – её голос дрожал от ярости. – Почему я всегда таких притягиваю? По типу Артёма! А ты… Не кожа, не рожа – и тебе такой! Почему?! Ответь мне!
Я медленно повернулась к ней лицом. Всё. Хватит.
– Откуда я знаю, чего ты от меня хочешь? Беги, догоняй его. Может, он и передумает. – я снова отвернулась. – И да. Не звони мне больше. Пока.
– И не больно-то хотелось с ущербными дружить! – закричала она в спину. – А знаешь, это ты виновата, что мой брат тогда разбился! Ты просто ведьма! Всем от тебя плохо! Поэтому у тебя никогда не будет подруг! И… и парни от тебя шарахаются…
Я остановилась. Без эмоций. Горькое, холодное спокойствие накрыло.
– Знаешь, Юль, я реально жалею, что раньше не разглядела всего этого… этого дерьма и зависти твоей в мой адрес. Возможно, пыталась не замечать. Но теперь… теперь ты показала себя со всех сторон. И мне с тобой больше не по пути.
В школе после этого Юлька, конечно, пустила в ход всё своё мастерство. Шепотки за спиной, перешёптывания, косые взгляды. Но, что удивительно, её слухи как-то особо меня не задевали. Они скользили по мне, как дождь по стеклу. Может, потому что правда, какой бы горькой она ни была, уже была мне известна. А может, мне просто повезло. Или это было началом понимания, что моя кожа, мои шрамы – это не слабость, а невидимый доспех, который защищает от тех, кто не достоин видеть, что скрывается под ним.
Глава 4: Падаю не Я
Мы с Сергеем продолжали общаться. Встречались, гуляли по скверам и набережной, болтали о чём-то бессмысленном и важном одновременно. Это было странное, натянутое общение – тень от слов Юльки и тот взгляд отвращения лежали между нами незримой преградой, но я пыталась. Пыталась поверить, что можно быть интересной не как девочка с картинки, а просто как я. Он вроде бы тоже старался, шутил, иногда ловил на мне задумчивый взгляд, в котором читалось не то любопытство, не то смущение.
А потом пришло лето. Воздух стал густым и горячим, и городская одежда сменилась на лёгкие сарафаны, короткие шорты, тонкие блузки. Я не укутывалась с головы до пят – это было бы слишком, ровно как и вызывающе. Я искала золотую середину: одежду, которая дышала, но при этом оставляла мне немного пространства, немного тайны. Льняные рубашки с длинным рукавом, лёгкие кардиганы на плечи, юбки в пол – в них я чувствовала себя если не красивой, то хотя бы защищённой от посторонних, оценивающих взглядов. Мои шрамы были моим личным делом, и я не собиралась выставлять их на всеобщее обозрение, как музейный экспонат.
Встречи с Сергеем после того памятного разговора как будто вошли в колею. Мы виделись, и всё шло своим чередом. Но что-то изменилось. Было чувство, будто он ждёт. Ждёт какого-то знака, какого-то моего шага, на который я не могла и не хотела решиться. А потом он просто перестал звонить.
Тишина длилась несколько недель. Сначала я думала – занят. Потом – может, обиделся на что-то. Но внутри нарастала тревога, знакомое чувство отверженности. И я, преодолевая гордость, набрала его номер сама.
– Привет. Ты давно не звонил. Что-то случилось? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без намёка на упрёк.
На той стороне провода повисла пауза. Затяжная, неловкая.
– Ничего не случилось, – наконец ответил он, и его голос прозвучал странно отстранённо, будто он говорил не со мной, а вслух размышлял. – Просто я… Пойми, Люб. Моя девушка… Она должна быть такой, чтобы мне завидовали. А ты…
Он не договорил. Но и не нужно было. Эти немые слова повисли в воздухе, звонкие и тяжёлые, как свинцовые гири. «А ты…» А я – какая? Не такая. Не та, что вызывает зависть. Та, что вызывает жалость, недоумение, а то и брезгливость. Я стояла с трубкой у уха, и мир вокруг на мгновение потерял цвет и звук, хотя уже не впервой. В ушах зашумело. Но внутри, в самой глубине, где копились все обиды и боль, вдруг стало тихо и холодно. Очень холодно.
– Я поняла, – сказала я. Мой голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. – Не продолжай.
– Я пытался, Люб, честно, – зачем-то добавил он, и в этих словах было столько самодовольного оправдания, что меня чуть не стошнило.
– Не звони мне больше, – перебила я его, и в голосе впервые зазвучала сталь. – Хорошо? Даже если передумаешь.
Я положила трубку. Рука не дрожала. На душе было пусто, но эта пустота была чище и светлее, чем та тревожная неопределённость, что была до этого. Он стёр всё одним предложением. Стер нас, наши прогулки, наши разговоры. Превратил в пыль.
Он, конечно, звонил. И не раз. Наверное, ему стало не по себе от такой резкости. Может, ожидал слёз, мольбы, попыток что-то доказать. Но я не брала трубку. Я слушала, как звонит телефон, и чувствовала лишь лёгкое презрение. Это была не гордыня. Это было понимание. Понимание того, что его «милостыня» внимания, его снисходительная попытка «попробовать» – это то, чего я никогда не приму. Не затем я выжила в той аварии, не затем терпела боль и насмешки, чтобы теперь принимать жалкие крохи чужого одобрения, выданные из чувства вины или скуки.
Сергей исчез из моей жизни так же быстро, как и появился. И это было хорошо. Потому что падение его в моих глазах было не внезапным, а закономерным. Он просто оказался тем, кем и был – обычным, мелким человеком, который меряет других по обложке. А моя обложка, как оказалось, была для него браком. Что ж. Его потеря была моим приобретением – приобретением крупицы самоуважения и опыта, которое начало потихоньку прорастать сквозь трещины на моей израненной душе.
Глава 5: Сон и Минута слабости
Он пришёл снова, как незваный гость, принося с собой не образы, а ощущения – холодные, тягучие, липкие.
СОН
Я стою посреди огромного перекрёстка, застывшая, как памятник самой себе. На мне чёрное платье – простое, без украшений, впитывающее весь свет вокруг. Машины носятся мимо, их фары прорезают моё отражение, разрывая облик на мириады дрожащих осколков. Люди спешат по своим делам, их силуэты скользят мимо, не замечая меня. Я словно тень – присутствую, но невидима для этого живого, суетливого мира.
Инстинктивно я направляюсь к пешеходному переходу, пытаясь влиться в поток, найти хоть какое-то направление. И в этот момент слышу позади себя голос. Низкий, спокойный, но от этого ещё более леденящий. В нём нет вопроса, лишь констатация факта, полная мрачной уверенности.
– Ты уходишь? А я вообще-то за тобой.
Ледяная волна прокатывается по спине. Я резко оборачиваюсь, вглядываюсь в толпу. Никого. Только ветер гонит по асфальту бумажку, и фонарь мигает – раз, другой, третий. Как азбука Морзе. Как сигнал.
Сердце колотится где-то в горле. Я снова поворачиваюсь и делаю шаг, потом другой, пытаясь ускориться, убежать от этого голоса. Но он звучит снова, теперь уже ближе, будто говорящий стоит прямо у меня за спиной, и я чувствую не дыхание – я чувствую холод. Такой, какой бывает только в старых домах, в комнатах, куда годами не заглядывало солнце.
– Я вообще-то с тобой разговариваю.
Я оборачиваюсь во второй раз – порывисто, с паникой в глазах.
И в этот миг что-то невидимое, тяжёлое и неумолимое, словно кулак гиганта, бьёт меня в переносицу. Меня откидывает назад, мир плывёт перед глазами. Я чувствую знакомый, тёплый и солёный вкус во рту, а затем – струйку, ползущую из носа.
Кровь.
Она капает на чёрное платье. Но платье… оно не впитывает. Кровь лежит на ткани, как ртуть, собирается в шарики, скатывается вниз, на асфальт. И там, куда она падает, асфальт начинает шевелиться. Из него прорастают тонкие, чёрные нити. Они тянутся ко мне, обвивают лодыжки, поднимаются выше.
Я стою, опустив голову, и смотрю, как алые капли падают на чёрную ткань, растекаются тёмными, безобразными цветами. Но цветы эти – живые. Они дышат. Они пульсируют в такт чему-то, что я слышу не ушами, а затылком.
Голос звучит снова. Теперь он не сзади. Он везде. Из-под земли, из воздуха, из моего собственного горла:
– Подожди. Не уходи. Я тебя не отпускала. Ты мне нужна. Ты мне обещана.
Я поднимаю голову.
В десяти шагах от меня стоит женщина. В белом платье. Старомодном. С кружевами, которые давно пожелтели. Волосы чёрные, тяжёлые, закрывают половину лица. Но один глаз видно.
Тёмный. Без зрачка. Без белка.
Она смотрит на меня. И улыбается.
И в этой улыбке – вся тоска мира. И вся надежда. И вся обречённость.
– Скоро, – шепчет она. – Скоро ты придёшь. Я подожду. Я умею ждать.
Она протягивает руку. Её пальцы прозрачные, сквозь них видно мигающий фонарь.
– Не сегодня. Не завтра. Но ты придёшь. Ключик…
Я проснулась с резко вздёрнувшимся сердцем и сухим ртом. Вскочила с кровати, подбежала к зеркалу – проверить лицо. Сухо. Ни крови. Ни следа.
Я прижала ладонь к носу, постояла так минуту, другую.
Тишина.
Только где-то в самой глубине сознания, на самой границе слышимости, всё ещё звучало это слово:
Ключик.
Я не знала тогда, что оно значит. Не понимала, почему мне так страшно.
Я просто легла обратно и долго смотрела в потолок, боясь закрыть глаза.
Потому что за закрытыми веками меня ждала она.
Этот тревожный сон был как предчувствие, ирония судьбы или просто игра больного воображения – но уже на следующий день я столкнулась с ситуацией, где минута слабости, нерешительности, могла действительно стоить жизни. Правда, не моей.
От школы нас направили сдавать анализы в поликлинику. Я выдвинулась рано утром, надеясь успеть всё быстро и вернуться к первому уроку. Погода была сонной, город только просыпался. Переходя широкую дорогу по пешеходному переходу, я краем глаза заметила цепочку малышей из младших классов. Они шли «паровозиком», за руку с учительницей впереди. Мило, дисциплинированно. Но в самом хвосте этой цепочки плелись две девочки. Они явно что-то не поделили – толкали друг друга, пихались, увлечённые своей детской склокой, совершенно не обращая внимания на то, что оторвались от группы. На остановке напротив кучка людей лениво наблюдала за этой картиной, никто не спешил вмешиваться.
И тут я услышала рёв мотора. Резкий, надрывный. Повернув голову на звук, я увидела, как со стороны на нас, набирая скорость, несётся автомобиль. Водитель отчаянно махал рукой в окне, его лицо было искажено ужасом – то ли тормоза отказали, то ли он просто не справился с управлением.
Девочки, увлечённые спором, ничего не замечали. Они были прямо на его пути.
Время замедлилось. Мыслей не было. Было только чистое, животное действие. Я рванула с тротуара. Не думая о машинах на других полосах, не думая о себе. Я влетела в них, обхватив обеих, и с силой отбросила нас всех на обочину. Мы грубо приземлились на асфальт в метре от зебры. В следующее мгновение с оглушительным скрежетом и визгом тормозов машина пронеслась по тому месту, где они только что стояли, вынесла на разделительную полосу и с размаху врезалась в бетонный столб. Грохот удара был оглушительным.
Тишина наступила на секунду. Потом раздался детский плач – испуганный, истеричный. Девочки рыдали, сидя на асфальте. На остановке люди зашевелились, загалдели, кто-то захлопал – глупые, неуместные аплодисменты в такой ситуации. Учительница, бледная как полотно, наконец заметила происшествие и с криком бросилась к своим воспитанницам.
Я поднялась, отряхиваясь. Колени горели огнём – я сильно ободрала их при падении, ткань брюк порвалась. Это было ужасно – мои любимые брюки. Я подняла плачущих девочек, отвела к их учительнице, которая только и могла, что бормотать «спасибо» и прижимать детей к себе. Вспомнив про водителя, я обернулась. К разбитой машине уже сбегались люди. Из-под капота валил пар.
И тут в голове всплыла фраза отца, которую он повторял после нашей аварии с тоской и болью: «Если бы я знал, что нужно отключить двигатель, такого бы не случилось…»
Адреналин снова ударил в голову.
– Зажигание! Надо отключить зажигание! Машина может взорваться! – закричала я, пробираясь сквозь начинающую собираться толпу.
Меня оттесняли, не пускали ближе, но мой крик услышал мужчина постарше. Он, не раздумывая, протиснулся к искореженной двери, сунул руку в салон, и ключ повернулся. Рев мотора, который я даже не осознавала, что слышала, прекратился. В салоне был парень. Он был в сознании, но его ноги были зажаты, лицо в крови. Он стонал, потом его глаза закатились, и он обмяк. Какая-то женщина пыталась плеснуть ему в лицо водой из бутылки, но это было бесполезно.
Вскоре подъехали скорая и полиция. Меня оттеснили уже окончательно. Кто-то из полицейских, записывая показания свидетелей, подошёл ко мне, взял номер телефона – «для связи с родителями спасённых детей». Поблагодарил сухо, по-деловому, и отпустил.
На анализы я, конечно, не успела. Кабинет в поликлинике был уже закрыт. Всю дорогу домой я шаталась от пост-адреналиновой дрожи, а колени ныли так, что я еле волочила ноги.
В школе на следующий день новость уже облетела все углы.
– Кать, а ты откуда знаешь про аварию вчера? – спросила я одноклассницу с широко раскрытыми глазами.
– Да вся школа уже знает! – перебила другая. – Говорят, Логинова Любовь на пешеходном переходе двух малышек от смерти спасла! Машина чуть не сбила! А водитель в столб врезался! Ты молодец, не растерялась!
Ко мне стали подходить учителя, пожимать руку, хлопать по плечу, говорить о смелости и отваге. Было, конечно, приятно. Тепло от такого признания разливалось внутри, смывая часть вчерашнего ужаса. Но колени под формой неумолимо болели, напоминая о цене этого «подвига».
И что было совсем уж неожиданно – после этого случая у моей персоны, как ни странно, появились «фанаты». Младшеклассники смотрели на меня с обожанием, ровесники – с новым, уважительным интересом. Я стала не просто «девочкой со шрамами» и «Королевой снежной», а «той, которая спасла детей». Это было новое амплуа, новый ярлык. И он, как ни парадоксально, давил меньше, чем старый. Потому что в нём была не жалость, а что-то вроде признания. Пусть и заслуженного такими жуткими обстоятельствами.
«Королевой снежной» меня называли, потому что я была чаще холодная к людям и обстоятельствам и если меня что-то не устраивало, просто отсеивала.
А тот сон, с чёрным платьем и голосом из ниоткуда, отступил на второй план, но не исчез. Он затаился где-то в глубине, тихий и неотступный, как обещание. Как напоминание, что где-то там, за гранью реальности, кто-то считает, что я ему «нужна». И это «нужна» звучало куда страшнее любой реальной опасности на дороге.
Глава 6: Переезд в Камышино
Решение родителей переехать из города в область свалилось на нас с братом как внезапный летний снег – неожиданно, нелепо и против нашей воли. Мы, конечно же, не были в восторге. Но, как это часто бывает в семьях, нас просто поставили перед фактом. Родительская логика сводилась к простой, железобетонной формуле: «Вам же нравится у бабушки Любы в деревне? Вот и там понравится». Как будто можно было взять тёплые воспоминания о каникулах с блинами и курами и перенести их на постоянное, унылое житьё в глуши.
