КОКОБУКО

Вилы, цепи, крючья, черти озорные,

Горячо здесь, душно, не открыть окошку,

Эх, разок, гульнуть бы, да пропить гармошку.

Скрылись за годами поздние пирушки,

Песни под гитару, пьяные подружки.

А кругом опять же, угли, сковородки,

Ни одна собака не предложит водки.

Толи, было дело, сядешь на крылечко,

Хлопнешь горькой, пустишь дымное колечко…

Черти притащились, синие от злости.

Не зову, ребята, вас теперь я в гости.

Гокъ? Чокъ?

Мы пьем чай у отца на кухне, сегодня нужно возвращаться в Москву, вещи уже собраны и погружены, мешок с картошкой прислонен к заднему колесу. Окна батиного дома выходят на небольшую речку Итомлю, ее противоположный берег высокий и обрывистый, а с нашей стороны заливной луг и холм, на котором, собственно, и стоит деревня. Батя – единственный, кто в ней прописан, а всего живут человека четыре. Я смотрю в окно на тот берег и, по поисковой привычке, прикидываю, где лучше было бы поставить деревеньку. Рельеф местности хорошо просматривается сквозь пустое ноябрьское редколесье.

–А как доедешь, не забудь позвонить,– голос отца отрывает меня от фантазий,– всё, давай прощаться!

Офис давно опустел, пора и мне собираться. Но есть одно очень интересное и незаконченное дело. Зимой работа поисковика продолжается, просто полевой сезон меняется на кабинетный. Пришло время искать информацию, создавать задел на лето, повышать уровень своих теоретических знаний, учить «матчасть».

На днях, просматривая План Генерального Межевания Старицкого уезда Тверской губернии, я наткнулся на одну деревеньку. Каким образом не заметил её раньше, даже непонятно. Вот речка Итомля, вот Кресты- деревня моего отца, соседние деревни: Озерютино, Рудница и Михайлики – образуют квадрат. Прямо в центре, как на доминошной пятерке, находится еще деревня, только название не разобрать. Заглавная буква ушла в реку, середина смазана, зато окончание- то ли «гокъ», то ли «чокъ». Но самое интересное, что деревня стояла именно на том месте, где я предположил поселение, рассматривая рельеф берега!

Не теряя времени, открываю карту Менде Тверской губернии: деревни нет! Вот это удача – пропала уже к 1860-м годам! Для лучшего позиционирования сверяюсь с современной «километровкой», просматриваю спутниковые снимки. На месте деревни зарастающая поляна и маленький пруд! Какая-то непонятная, еле заметная дорога подходит к урочищу и на нем заканчивается. Зачем? Ну да ладно, добраться будет проще. Деревня, единственной своей улицей, выходила на север к реке, чуть восточнее в ту же реку впадает ручей, на западе небольшой овраг прикрывает подход. Просто хрестоматийное расположение для селища или городища. Но тут я себя остановил: не стоит обольщаться, а то и моренный холм можно представить. Выключил компьютер, запер офис и пошел домой, февральская поземка подгоняла меня.

Прошла неделя, опять вечерний офис, и опять я в поиске. Все время мне не давало покоя название поселения. Уже и бате позвонил: возможно, в деревнях помнят хотя бы, как это место называется. Но никакой информации не пришло. Тогда из Интернета я, без особой надежды, скачал Карту Тверского наместничества. То, что я в ней нашел, заставило сердце застучать чаще.

На листе, к юго-западу от Крестов, ровно в том месте, где ей и положено быть, отмечена деревня с гордым названием «Городокъ». Не какое-то Марьино, Дарьино, не Параськино или Кружкино, а Городок!

У каждого своя Троя. С замиранием сердца открываю АКР Тверской области. Вся долина реки Итомли – сплошное белое пятно. Дальше я рассуждал следующим образом: поселение просто так Городком не назовут, на то должны быть причины. Вероятно, деревня XVIII века, попавшая в ПГМ, стояла на месте более раннего поселения или урочища. Рельеф местности недвусмысленно подтверждает моё предположение. Речка Итомля сейчас мелководна, а еще сто лет назад по ней сплавляли лес и, вполне возможно, она была судоходной. До Волги по руслу километров двадцать. В Археологической карте России место не указано. Может, повезет, а то лавры Шлимана покоя не дают. До открытия полевого сезона оставалось еще бесконечных три месяца.

Свернув с большака, я почти сразу включил полный привод и пониженный ряд. На лебедку рассчитывать не приходилось, её здесь и зацепить особо не за что. Старая дорога вела вниз к реке, метров через триста она сделает поворот, а еще через двести выйдет на поляну с прудиком. Разбрызгивая грязь, я двигался под уклон. Редколесье подернулось зеленой дымкой, огромное весеннее небо манило простором, но мой удел – лопата, все мысли были направлены в землю и в прошлое.

Карту с собой не брал, район знал замечательно, да и за зиму изучил материал так, что мог идти ночью с завязанными глазами. Вот и поворот, последние метры и… что это? Неужели ВАЛ!? По обе стороны от колеи поднималась почти отвесная земляная стена пятиметровой высоты . Левая ее сторона терялась в молодой поросли, а правая плавно заворачивала вдоль реки. Дорога рассекает вал и проходит внутрь. Бросил машину, прыжками поднимаюсь наверх.

То, что я увидел, чуть не разорвало мне сердце. Я стоял на краю огромного кратера, метров сто в диаметре. Когда-то, в незапамятные времена, ледник принес в это место миллионы тонн щебня, образовался моренный холм. Позднее он послужил своеобразной платформой для создания поселения. Но в начале ХХ века этот же холм стал причиной гибели урочища. У меня под ногами находился заброшенный карьер. Практически в центре зеленел маленький прудик, несколько огромных валунов, словно мамонты на водопое, стояли по его берегу, а кругом на щебне разросся мох и редкие, чахлые деревца. Скрепя сердце обошел остатки холма по внешней стороне, нашел разрозненное кованое железо, в отвалах встречалась керамика. На западном склоне из земли торчала белокаменная отесанная плита, но никаких обозначений на ней увидеть не удалось.

Оставил машину у своеобразных «ворот» и двинулся на юг, в сторону пологого подъема. Может, посад был, нужно проверить. Через некоторое время прибор выдал сигнал, оказалось- гильза от немецкого карабина, потом еще и еще. Немного выше начался относительно серьезный лес, на опушке затопленные землянки. Опять писк, снаряд 45 мм. Даже и докапывать не стал. Повернул к востоку. Уйдя от карьера метров на двести, попал в молодой березняк. Снова чистый сигнал. Без особой надежды ковыряю лопатой землю. Из холодного весеннего комка на ладонь выпадает медный перстень. Весь зеленый, в ровной патине, век примерно XVIII. На щитке, в обрамлении веток, под месяцем плывет кораблик. Паруса надуты, флаг развевается. Я улыбнулся и сел на траву. Что это за намек? Уплыла от меня моя Троя, или это знак, чтобы я шел дальше?

Грематушка

Мелкий снежок уныло падал из серых туч. Что за погода стоит? Уже не осень, но ещё и не зима, красный столбик термометра исполняет танец вокруг нулевой отметки. Декабрь, но тёплый, снежный покров лег только местами. Вроде и можно съездить покопать, но как-то лень, что ли… С такими мыслями я сидел у окна и смотрел на грязные машины пробегавшие по моей улице. Иногда случайная фура разбавляла мои мысли дребезжанием оконных стекол в резонанс выхлопной требе.

–Да, сказал я сам себе, отхлебывая чай, а до марта ещё три месяца…

В который раз звонок телефона изменил размеренный ход жизни.

–Саня, здорово!

– А… Дим, привет.

– Мы, это, сезон будем закрывать?

– В каком смысле? Хочешь официальное мероприятие?

– Нет, хочу съездить, давай, на последок, по фундаментам пройдемся?

– Дим, что-то мне лень так, да и погода не располагает… Вот если кто бы меня отвез…

– Завтра в 8-00 у твоего подъезда. И «Фискарь» длинный возьми, будем шурфить.

– Хорошо, а поедем-то куда?

– Под Павловский Посад, разумеется, мне жена велела с дачи соленья забрать.

Утро ещё и не намекало на рассвет, когда Дима фарами осветил автомобильную тесноту нашего двора, я стоял у подъезда в полной выкладке: поисковый рюкзак с прибором и едой, в одной руке лопата, в другой кирзовые сапоги.

– Садись, поехали! Нужно до пробок выскочить из города, световой день короткий, будем торопиться, чтобы покопать больше времени осталось.

Я быстренько погрузился и ещё не успел пристегнуться, как Дима надавил педаль почти до упора.

– Вот тебе приспичило!

– Сань, теперь не скоро выберемся, перед смертью не надышишься!

Мы очень удачно миновали МКАД и свернули на Носовихинское шоссе. Я кимарил, изредка открывая глаз на светофорах или на крутых виражах, которые Дима закладывал при малейшей возможности.

При съезде на грунтовку несколько раз легонько шкрябнули дном о дорогу, Дима пробормотал что-то сквозь зубы, но продолжил рулить, пустив одну из колей «в разрез» между колес. Я приоткрыл окно, слышно было, как хрустит под машиной замерзшая трава. Ещё пара минут и мы выехали на ровную площадку на опушке. Всё кругом было в инеи, лапы елей переливались холодным серебром, травинки боялись шелохнуться и уронить замерзшие кристаллы. Поразительная тишина, замешанная на легком морозце, висела вокруг. Только озябшая речка позволяла себе шелестеть на мелких перекатах, но и её прихватывало льдом у самого берега.

– Наверное земля замерзла, предположил Дима.

– Сейчас проверим. Я надел кирзу, вытащил лопату и со всего маху, как копье, попытался вонзить штык в землю. «Фискарс» вырвался у меня из рук и с жалобным звоном отскочил от дерна.

– Ого! Ты смотри! Это бетон!

– Поле, место открытое, в лесу может быть всё иначе. Перепад всего в 2 градуса, а результат серьезный.

Дима быстро переоделся в рабочее и мы вошли в лес по обледеневшей дороге. После первого снегопада по ней проехал Уазик. Снег был примят, следы читались, хотя и подтаяли. Сейчас температура меньше нуля, дорога покрылась ледяной коркой, поэтому там, где было возможно, мы двигались по обочине, или через кусты. Порой приходилось выходить на лед, на спусках скатывались вниз, на подъемах карабкались на верх, цепляясь руками за голые ветки кустарника. Предстояло пройти около километра, примерно на полпути я таки поскользнулся и упал на сипну. Прибор в рюкзаке угрожающе затрещал, «фискарь», как хищная рыба, устремился вниз по дороге, а я кленовым листом раскинулся на обледеневшей колее.

– Живой? Дима склонился надомной.

– Местами, только и выдавил я, полон превратностей путь кладоискателя.

Кряхтя поднялся и мы продолжили путь. Метров через триста развилка, взяли левее. Тут колея не была накатана после первого снегопада и поэтому не обледенела. Ещё через сотню метров начался густой вековой лес, я попытался воткнуть лопату в грунт, с легким шелестом штык вошел на всю длину.

– Смотри-ка, Дим, тут земля вовсе не замерзла, с радостью объявил я.

За ручьём мы вновь повернули и углубились в ельник.

Это урочище мы копали уже два года, по большому счету верховых находок там осталось мало, а вот фундаменты… Деревня пропала в районе 1770 года, предположительно все умерли от холеры, застраивать место не стали, со временем высота заросла лесом, оставив только несколько домовых ям и провал старого колодца.

Никакой дороги не было, сухие еловые ветки цеплялись за одежду, замерзший после оттепели снег громко хрустел под ногами. Вскоре местность стала едва заметно подниматься, переходя в пологий холм, не самой вершине находилось урочище.

Дима достал прибор, под катушкой временами звучало железо.

– Давай сделаем так, предложил я, найди самую большую концентрацию железных сигналов, там и заложим первый шурф. Домовых ям почти не видно, за 240 лет они сгладились до едва заметных перепадов, а под снегом и эти приметы запросто пропустим. Возможно, что и фундаментов нет, только камни по углам дома ставили. За все время ни одного ярковыраженного каменного прямоугольника мы не встречали, да и кирпич нас не часто радовал, другое дело керамика.

День набрал полную силу, даже в самой чаще под еловыми лапами было светло. Я присел на поваленную березу и огляделся. Молодая калина накапала кровавых ягод на снег, какая-то птица пришла их поклевать, оставив отпечатки лапок. Вот след зайца, вот лиса, заплела свою цепочку, а это покрупнее, может волк? А может более ранний след, ещё до оттепели, просто подтаял и расползся. Посмотрел в другую сторону и вздрогнул. На снегу четко был виден отпечаток сапога. Это не наши следы, свои подметки я знаю, димины видел пока мы шли. Кто-то ходил по урочищу и не так давно. Я поднялся, сделал пару кругов. Ни ямок , ни характерных следов, когда человек машет катушкой или тащит за собой лопату не было. Наверно охотник. Минут через десять эта версия подтвердилась далеким дуплетом.

– Сань, послышалось из-за деревьев, иди сюда, тут всё в железе. Я поспешил на голос.

Дима стоял между двух ёлок и водил катушкой почти по снегу. Прибор пел на все лады, выдавая по 5-6 сигналов за проход, «цветные» трели иногда пробивались сквозь нестройный гул, но это было следствием перегрузки, а не интересной целью.

– Давай первый шурф заложим здесь, строго с севера на юг, дадим метра два в длину и до мамы в глубину. Выбираем все цели подряд.

Так мы и поступили. Тонкая ледяная корка была снята вместе с дерном, земля под ней оказалась абсолютно сухая и очень хорошо копалась. Куртку я повесил на дерево, «Фискарем» грелся. За пару минут из декабрьского утра переместился в летний полдень. Дима проверял отвал, выбирая гвоздики, крючки и просто непонятные кусочки железа. На удивление быстро я достиг желтого песка. Культурный слой закончился.

Мы занялись переборкой. Добавив к найденному ещё с килограмм железных обломков вдруг получили чистый «цветной» сигнал.

– Ого! Что-то зацепили! Через мгновенье Дима достал из комка земли замечательный крестик.

–Конец 17-го, деловито заметил он, пряча находку во внутренний карман. Я же прозванивал над ним до закладки шурфа, всё железом забивает, не отыщешь.

– Да…, не мало мы здесь оставили потомкам…Лет через сто и гвоздю будут рады.

Когда все цели были подняты я прокопал ещё на штык в центре раскопа, просто из интереса- посмотреть нет ли чернозема ниже, ведь мы стояли на месте дома и вполне вероятно, что пол был насыпной. Только желтый песок увидел я на дне ямки.

– Сань, обрати внимание, культурный слой толще на северной стенке шурфа и уже на южной.

– Да, точно, следующий шурф закладываем севернее. Мы взялись за дело. В новом месте копать оказалось сложнее- чем дальше мы продвигались, тем толще становился слой керамики, К северной стенке второго шурфа он достиг уже десяти сантиметров. Всё керамическое мы выбирали и откладывали в сторону. Много было и белоглиняных и красноглиняных черепков, но преобладала чернолощеная керамика времен Екатерины II. Нашлось несколько отколотых носиков, ручек, донышек и даже один прилив с отверстием, видимо под веревочку, чтобы горшок можно было привесить к потолку.

– Смотри, какая керамика- вся крупная, почти нет мелких черепков, заметил Дима.

– Этот бугор никогда не пахался, плугом горшки не ломались, бороной не крошились.

Во втором раскопе интересных находок мы не сделали.

Третий и четвертый шурфы было решено заложить параллельно второму справа и слева соответственно. Мы разошлись и каждый занялся своим делом.

Я расчистил узкую полоску от веток и снега. Ледяная корка была пробита, лопата хрустнула о черепки. Землю я старался откинуть на снег, там удобнее перебирать, все находки видно, как на бумажном листе. Вот пройден первый метр, достигнут материк, с очередной лопаты на отвал соскочил коричневый комочек и покатился с горки на снежную целину. Сначала я подумал, что это мышь или хомяк, но комочек стал валиться на бок и, сделав круг, остановился. Я вылез из раскопа и подобрал его. Странный предмет оказался в моей руке. Это был глиняный шарик, примерно сантиметра четыре в диаметре, всю его поверхность пересекали линии, как параллели и меридианы на глобусе, там, где они сходились на «полюсах» шарик был немного приплюснут. Внутри что-то перекатывалось и гремело, какие-либо ручки и отверстия отсутствовали.

– Дим! Позвал я напарника, посмотри-ка, что за диво.

Дима повертел находку в руках, потряс над ухом, потер о куртку, взвесил на ладони и, наконец, выдал решительное:

– Это что такое?

– Вот и я думаю, что это. Скорее всего, погремушка XVIII века, других разумных объяснений я не нахожу.

– Повезло тебе, Сань, такую штуку на прибор не возьмешь. Ты представляешь, сколько она пролежала в земле молча? Два столетия это как минимум!

Я был очень доволен, не часто попадаются такие вещи, да ещё и не расколотые.

– Как закончишь, давай чайку попьем. Крикнул мне Дима из своего раскопа, он с удвоенной энергией принялся за шурф.

Прошло полчаса, но ни у меня, ни у него интересных находок не последовало.

Мы устроились на поваленной березе и достали термос.

– Мне Лена собрала, угощайся.

Пока я распихивал бутерброды за обе щеки, Дима решил поразмышлять над бренностью бытия.

– Вот ты, Сань, прикинь. Деревенька, занесенная снегом, до столицы многие версты, вытер гонит метель с речки. В одном домике светиться окошко, догорает лучинка, молодая женщина укладывает спать своего малыша, поет колыбельную, рассказывает сказку. Муж где-то на отхожих промыслах, в хлеву овцы переминаются с ноги на ногу. Печка протоплена, корова подоена. Звезды безразлично глядят с неба на маленький огонек среди русских полей. В колыбельке ребятенок играет этой погремушкой, как целым миром, а на самом деле весь его мир, это мама. Она устала за день, хочет спать, но качает и качает малыша, пока он не заснет. До весны ещё ой как далеко… И с тех пор прошло уже 240 лет.

– Тоска…

– Да ну тебя! Я можно сказать ход событий восстановил, пытаюсь насытить тебя пищей духовной.

– Дим, я всё понимаю, но Ленины бутерброды сейчас как-то ближе.

После импровизированного обеда мы снова взялись за лопаты. Зимний день короток, а возвращаться по ледяной дороге в темноте не очень хотелось.

Заложили два шурфа, на этот раз культурный слой был ещё толще, а вот керамики почему-то оказалось меньше. Мы были вознаграждены за труды: Дима крестом «в сиянии», а я чешуйкой Грозного и меднолитой иконкой, но с таким чудовищным браком, что можно было разглядеть только самый низ сюжета. По омофору и евангелию я предположил, что это Николай Чудотворец.

Порядком подустав от земляных работ решили сменить род занятий и прежде, чем приступить к засыпке шурфов прогуляться по округе с приборами. Дима оказался более удачлив чем я и, через некоторое время, достал из под снега третий крестик.

Когда показалось что начинает смеркаться, мы приступили к засыпке шурфов, времени это много не отняло и вскоре, ломая сухие сучки на елках, пустились обратный путь.

Ледяная дорога встретила нас уже в сумерках. Я достал погремушку из кармана, положил в шапку и одел на голову, вид при этом получился достаточно дурацкий.

– Это ты зачем? Удивился Дима.

– Понимаешь, неизвестно как я упаду, положу в карман или рюкзак, раздавлю, а вот темечком точно не ударюсь, при падении артефакт останется целым.

Дима посмотрел на меня и только улыбнулся в ответ. В скором времени выяснилось, что мои опасения были не напрасны. Дорога несколько раз выскальзывала из под ног, проверяя на прочность наши косточки.

Машина ждала на прежнем месте и приветливо мигнула поворотниками, когда Дима снял её с сигнализации. Я отодвинул пассажирское кресло и удобно устроился в салоне. Погремушку держал в руке. Очень интересно было наблюдать за этим шариком, он однозначно жил своей жизнью. Если катился, то странным маршрутом с неожиданными поворотами, в руке моментально нагревался, но стоило разжать пальцы так же стремительно остывал. Звуки издавал то глухие то звонкие, всё зависело от того, как его держать. На первый взгляд такая простецкая вещь оказалась более глубокой. Да и рисунок на поверхности- глобус да и только, модель мира для детской ладошки.

Дима отвез меня домой, мы попрощались. Поднявшись в квартиру, я привел себя в порядок и занялся снаряжением. Когда всё было почищено и разложено, пришла очередь находок. Чешуя отправилась в банку к своим родственникам, а погремушка была аккуратно помыта, сфотографирована и поставлена перед компьютером. Сам я сел за клавиатуру и набрал в поисковой строке «Яндекса»: «погремушка 18 века». Уже через минуту я знал, что настоящее имя моей находки «Грематушка» от слова «Греметь», что производство их было широко распространено по всей центральной России, но наибольших масштабов достигло в деревне Хлуднево, Калужской губернии. Ту грематушку, что я нашел, изготовил, скорее всего, местный гончар, дело-то не хитрое.

Поужинал и решил пойти к сестре похвастаться, благо она живет в соседней квартире. Катя открыла мне дверь, в одной руке она держала тарелку с кашей, в другой ложку, плечом прижимала к уху телефон.

– Заходи, Сань, я сейчас Надюшку кормлю.

Быстро закончив разговор, Катя пришла на кухню, где за детским столиком сидела моя племянница. Суровый взгляд исподлобья компенсировался ртом перемазанным в каше.

– Ты чего, Надь, дядю не узнала? Я достал грематушку.

– Посмотри Катюш, что поднял.

Сестра покрутила в руках находку.

– Саш, это погремушка, да?

– Да, только жутко древняя!

– Куда прогресс ушел, я то Надьке всё пластиковые да разноцветные покупаю, со всякими зверятами, с музыкой и кнопками.

Я взял у сестры грематушку, подошел к племяшке и потряс находкой, шарик внутри издал серию звонких ударов. Надюшка заулыбалась беззубым ртом, Катя резюмировала:

– Смотри-ка, столько лет, а работает! Умели же раньше делать.

Весна

Ну почему кругом все тухло?

Зачем грызет меня тоска?

Друзья бы, что ли навестили

И привезли с собой пивка…

Нет, не приедут корешочки,

Придется пить мне одному,

К чему такие заморочки?

На стол поставлю я грибочки

И буду думать про Весну.

Вот Первая, свистя, упала,

Эх, хороша, едрена мать!

Не пьем мы, братцы, что попало,

“Немиров” стоит уважать.

Да, первая, что гром весенний,

Пройдет по молодой листве

И на умывшихся аллеях

Откроет новый мир тебе.

Вторую- сразу после первой.

Мы не теряем время зря,

Уже и Солнце засветило.

Накатим, проще говоря.

Теперь пора по сигаретке,

Чтобы создать в душе уют.

Затяжка, выдох, наливаю…

Вот-вот и птички запоют.

Ах, третья! Гения творенье!

Глоток весны в январской мгле.

Ну разве это преступленье?

Пить одному не зло – Спасенье,

Коль видишь ландыш на столе.

Закусим, выбор небогатый,

К такому нам не привыкать.

Распустим огурец зубами,

Картошка всюду будет с нами,

Пора по новой наливать.

Четвертая – Весна в разгаре,

По кошкам хочется коту,

Ну как тут, братцы, не надраться,

Когда все яблони в цвету?

Что? Одуванчики пробились?

Вот истинная благодать,

Коль в небе ласточки кружились-

Пора по пятой наливать.

А пятая – ворота Рая,

Тихонько створку отварим,

Апостол Петр нас узнает

И пустит в мир, где нету зим.

Ну что? Еще по сигаретке?

Себе я сам не откажу.

В ручей макает ива ветки,

А я на берегу сижу.

Не дизель под окном грохочет,

А майский жук ко мне летит,

И на лугах цветами пахнет,

А не чинарик мой дымит.

Шестой я закреплю картину,

Я брошу холод долгих зим.

А завтра встану и небритый

Пойду за Летом в магазин.

Дюна

Все топонимы и гидронимы изменены сознательно и злонамеренно.

Давным-давно, веке так в XIII, в тех местах кипела жизнь, стояло несколько деревень, местные князья собирались покутить, справить праздники и просто на игрища, потом крепко шалили разбойные людишки, совершая ватагами налеты на проходящие суда, позднее там содержали пленных немцев, много чего видели эти песчаные дюны, теперь- просто огромный остров посреди Волги. Изредка забредают сюда рыбаки или охотники, а уж поисковик в этих краях и вовсе зверь неведомый.

Начинался август, пожалуй, самый грустный летний месяц. Еще ничего не выдает приближающейся осени, он где-то глубоко внутри меня уже потянул холодный ветерок.

Лета ждешь 9 месяцев, а пролетает оно незаметно, не успел оглянуться, вот уже и первые снежинки и лед на лужах царапает душу своими острыми краями. Снова ждать, загадывать, надеяться…