Собрание стихотворений в двух томах. Том 2

«Мой письменный верный стол…»

Мой письменный верный столМ. Цветаева«Мой письменный верный стол» —Стихов моих знойный атолл,Прибежище волн голубых,Пассатов певуче- тугих.Где пальма, качая кокос,Поёт колыбельную роз.Где рыба, сверкнув плавником,Горит в темноте ночником,Мелодия зыбкой волныСлышней посреди тишины.Мелодия белых лагунКак память растаявших лунИ плачет, и плещет волна.И светит, и светит луна.

«Ночь рассветом поправ…»

Ночь рассветом поправ,Хлынув, как решето.Свет от небесных трав,Мерцающих шапито,Перетекает в день,Утро, журчанье воды,Белого облака тень,Чьей-то силы следы:Кто-то строит, гремит,Кто-то верит, поёт.Чем-то в небо дымит,Чем-то в поле встаёт.Где-то поёт вода,Где-то рычит тепловоз.Блещет в отвалах руда,Мерцает, как капли звёзд.Где-то, палкой стуча,Идёт столетний старик.Где-то, жадно урчаЗло обнажает клыкСтая диких зверей-Ну что ж, на то и зверьё.Если б были добрей,Не стали б кричать «моё».А день останется днём,А ночь всё та же ведь ночь,Поросшая звёзд репьём,Не смеющая помочьНичем. Пустые словаНе лучше пустых ночей.И даже неба траваСвоих голубых лучейПожалуй, не всякому даст-Не всякому этот почёт.Совсем почти, как Мидас,Но только наоборот.

«По этой тропе не снега вразброс…»

По этой тропе не снега вразброс,На этой тропе не синее пламя,Не жидкий огонь белокурых волос,Не смелая кепочка над глазами.Не ног упругость, растущих из шорт,Не сами эти пижонские шорты.А что? Не скажет вам даже чертНе всё ведь в мире понятно и чёрту.

«Чёрный кот с манишкой белой…»

Чёрный кот с манишкой белойНа руках моих урчит.Очень толстый, очень смелый,Респектабельный на вид.А хозяин, как бродяга,А хозяин, как бандит,Льёт в тетрадь свою бодягу,Всех знакомых веселит.Извини меня, котяра.Я не стою лап твоих,Твоего хвоста. УсталоЯ граню средь ночи стих.И надежду я лелею:Буду я таким, как ты.Стану толстым, осмелею,Все соседские котыБудут лопаться от злости.У тебя же хвост трубой.Мной гордиться будешь простоТак, как я горжусь тобой.

«Какая одежа- обужа…»

Какая одежа- обужаДля света и песни нужна.Хватило бы хлеба на ужин,Хватило б для пира вина.Хватило бы темени – света,Хватило бы ночи и дня.А всё, что ещё не воспето-Уже не дождётся меня.

«А когда прокуратор всесильный…»

А когда прокуратор всесильныйСвои белые руки умыл,Было больно сначала несильно,И с ленцой меня воин губил.А потом, в том далёком нисане,Через город продажных рабовНёс я крест, как проносят и знамя,И златого чекана любовь.Через вопли бушующей черни,Через очень немногих любовь,Зная всё, что случится не вчерне.Проливая невинную кровь.Понимая, что этого малоИ готовясь терпеть до конца,И под тяжкою ношей шатаясь,О терпении бога- отцаУмоляя. И с братьями рядомВ высоту вознесённый на крест,И в горячке беспамятным взглядом.Озирая всю скудость тех мест,Всех прощать и любить всех, прощая,Всё прощать, всех любить до конца,С богом- сыном навек сочетаяБога- духа и бога – отца.

«С тобой мы хоть вместе…»

С тобой мы хоть вместе,Но кровь у нас не одна.Ты мне не невеста,Тем более, ты не жена.Мы разные сутью,Своим потаённым огнём.И держат нас путыИ ночью холодной, и днёмМеж нами заборыИ всех отчуждений стена.Меж нами заторыИ чья-то глухая вина,И голос невнятный,И ложью изжёванный слог.А как на попятную-Знает, наверно, лишь бог.Меж нами и чарки,Что выпиты будут до дна.И чьи-то подарки,Несметна которым цена.И чьи-то удачи,И вечные чьи-то табу.А нам- не иначе,Как вместе лишь только в гробу.А нам не иначе,Как там, за пределом судьбы,В обьятиях плача,Где нет недостойной борьбы,Где плавятся свечиВсех сосен закатным огнём.Где нежные речи,Где плачется ночь соловьём.Где будет нам встреча,Где нам не вздыхать: «Не судьба»,Где раны залечат,За всё подарив мне тебя.

«То ли шапка волос, то ли шапка манкурта-…»

То ли шапка волос, то ли шапка манкурта-И душа леденеет навек от испуга.Прозодежда обычного серого утраВызывает теперь ощущение друга.А ночные кошмары клубятся, клубятся…Чьи-то смерти за сердце рукою хватают.И проносишь стеклянное тело паяца,Как о том балерины во сне не мечтают.И сгорает душа в чьих-то душ звукоряде,И листву всё теряет, теряет, теряет…Скоро вьюги воздвигнут свои баррикады,И природа «отбой» до весны проиграет.

«Я-большой и серый обезьян…»

Я-большой и серый обезьян,Я-владыка в обезьяньем царстве.Нежные подруги лебезятИ самцы моё выносят барство.Подставляют зад под тумаки,Тяжелей не сыщете руки.Я-большой и серый обезьян.Амулетом на груди банан.Я-владыка острова Суматра,Я-владыка по отцу и матери.Цепкая мохнатая рукаДержит крепко скипетр самодержца.Пропастью бездонною разверзсяСтрашный гнев, и обломав бока.Подданных привёл в повиновенье.И скользят неслышимою теньюСерые покорные стада.Есть рабы, а значит господа.И сладчайшей мякотью мангоУслаждаю нёбо и язык,Увлечён любовною игрой,Но уже, к несчастию, старик.Просят ласку у других самцов.Я-детей бесчисленных отцом-Ими же оставлен и забыт.Этот горький обезьяний быт:Изгонять уставших храбрецовДля моих потёршихся резцовНе под силу грубая кора.Видно умирать уже пора.Я- большой и серый обезьян.Сытость и утехи потерял.Я один под пальмовым шатром,И уже теснят со всех сторонОбезьян бесчисленных стада.Счастье не вернётся никогда.

«Баллада о цвете кожи…»

Баллада о цвете кожиКорабль из Чёрной Африки плыл.Невольников вёз на плантации.И глаз португалец Алонс положилНа деву стройнее акации.Жемчужные зубы и выпуклый бюст,Пылающий зноем взглядАлонсо в сердце почувствовал грусть,Свиданиям с девушкой рад.Она полюбила: ведь он- хорош,Красавец- мужчина в цвету.И с проседью кудри как летний дождь.Она же- Африки знойная дочь,Ей девственность невмоготу.И шёл под парусом жаркий роман,Двое сгорали дотла.И тёмную кожу белым перстамДоверить она смогла.Но всё кончается. Всё ж побыстрейОсыплется алый цвет.Однажды его попросила: «Согрей»,Алонсо ответил: «Нет».И вот уже гавань. И сразу торги,Кто выжил- судить не берусьЛишь скованных цепью две чёрных рукиИ нитка дешёвых бусА чёрная дева уже зачала,Забыты Алонсо и путь.И тот, кого она родила,Сосал материнскую грудь.Он был не чёрен, он был не бел,Но этого к счастью не знал.А вырос и звался как прочие: «Негр»,Улыбкой роскошной блисталИ плети ему, и похлёбка ему,Вода и чёрствый маис.Ещё добавим:В хозяйском домуВлюбилась одна из девиц.И он не сдержался, и он переспал.Её был застрелен отцом.А сын белее белого стал,Похожим на мать лицом.Царили горе и радость в дому,Смешались с отчаяньем вера.Теперь уже не сказать никому,Кто- чёрный был, а кто-белый.И с той поры в тех краях повелось:Жениться на чёрных наложницахХоть это вполне расистский вопрос,Об этом знает судейская кость,А Баия1- всегда беззаконница.1- штат в Бразилии

«За что же мне столько везенья?..»

За что же мне столько везенья?За что же мне столько любви?За что мне даётся спасеньеИ лёгкое жженье в крови?За что же тебя обозначилСпасительный сумрак и день?За то, что неможно иначе.За то, что отныне, как тень,Хожу. Оторваться едва ли,Едва ли по силам теперь.Горящие взоры, слова ли,Открыли в блаженство мне дверь.И ты: и чиста, и небесна,И ты: и огонь, и вода-Не пламя желаний телесных,Не жгучее пламя стыда,Но тихо моё упоенье,Восторги мои негромки.За что же взимается пеня-Пожатие слабой руки?За что мне твоё ожиданье,За что мне твоя красота,За что мне и нега, и тайна,И тихая прелесть стыда,И самые первые взоры,И самый негромкий намёк,За что мне твои разговоры,Журящий и нежный упрёк,За что мне твои ожиданья?За что мне твоя красота?Лишь самую малость отдай мне,И робко коснутся устаТвоих, что неведенья полныИ полны и страсти, и тьмы.Такой вот негромкой, спокойнойМеня в своё царство прими.И будет спокойная нега,Текущая в вечность вода.Возьми же хотя бы до снега,До самого первого льда,Возьми, не жалея об этом,Возьми же, возьми же, возьми.Прими в свою ночь до рассветаИ тихо меня обними.О скромная, тихая сказкаИ с неба сошедшая быль.И вся ты и нега, и ласкаИ вся, как под ветром ковыль.

«В королевстве моём Кирарту…»

В королевстве моём КирартуНачинается новый день.Водоносы играют в нарды,Призывает шашлычник в теньНа отменное нежное мясо,Аромат золотого вина.Точит с каждым шашлычник лясы.А кувшины пустеют до дна.В королевстве моём КирартуНе увидеть печальных лиц.Здесь любой из бродяг азартен.Простираются молча ниц,Если видят хромого дервиша,А за ним идёт янычар.Это я- и ниспосланной вышеВластью джиннов лишаю чар.Здесь чадра укрывает надёжноАроматные розы Востока.Здесь скакун пасётся стреноженный,Что домчит в мгновение окаДо страны, где живут кяфиры,Правоверных враги мусульман.А в садах цветенье аира,И акын слагает дастан.В королевстве моём КирартуНа отшибе стоит дворец.Здесь хитрейший раскроет карты,И теряет голову льстецПред портретом красы луноликой-То красавица Малхуан.Щиплют бороды в страсти дикой,На коленях стоят до утра.На базаре и перс с завитойИ окрашенной хной бородой.И афганец, шейх родовитый,И звучат зурна и гобой.Здесь танцовщицы – розы Востока,Чей живот и нежен, и впал.Утешенье найдёт одинокийЗа один золотой динар.Здесь халва и миндаль, и чашу,Где прохладный щербет, поднесут.И алмаз, и муслин редчайший.И втирает в кожу кунжутБанщик с голым и потным торсом,И тоскливо поёт зурна.И ковры с удивительным ворсом.Пьяных возгласы: «Пей до дна!»Здесь бродячие канатоходцыНа канате вершат чудеса.Мореход, продающий лоцию,Вам расскажет за полчаса,Как доплыть до горы жемчужной,До страны кяфиров доплыть.Здесь певцу со страстью ненужнойНачинают в ладони бить.И зовёт муэдзин к молитве,И полна правоверных мечеть.Здесь сардар готовится к битве,И ослы начинают реветь,Если слышат звон ятагановИ бряцанье медных щитов.Здесь рабов и невольниц стегают,Не жалея для них кнутов.В королевстве моём КирартуНе житьё- настоящий рай.Водоносы играют в нарды,И веселье бьёт через край.Здесь бросают динары нищимИ имеют роскошный гарем.Ниспослал благодать всевышний,Расскажите об этом всем.

«В мире перепутаны…»

В мире перепутаныСледствия с причинамиВ мире перепутаныВымысел с мечтой.В мире перепутаныЖенщины с мужчинами.Где граница резкая,За какой чертойТа, что слыла дерзкою,Гордой недотрогою,Та, что стала ласковой,Самой дорогой?Где граница резкая,Где причина веская,За какой неведомойГосподу чертой?И теперь обыденно,Всё равно невиданно,Ты идёшь спокойною,Тихой и родной.Ты ко мне с обидамиИ со всеми видами.На чужую горестьИ на свой покой.Ты моя со всячинкой,И, как будто маленькой,Обьясняю разноеТоже, как могу.Всё, что не растратили.На пиры, на платья ли,Наше хоть навечно,Навсегда в долгу.Все мои желания,Все мои страдания:Не теряй, прошу яЦарственность свою.Нет мне оправдания,И одна лишь мания,И одно присловие:Я тебя люблю.Потому и сбудется,Только б не распутица,А одно хорошее-Значит: для тебя.Хоть немного мужества,Радости и дружества,Просто, по-семейному,От души любя.Потому и прежняя,Потому и вешняя,Что совсем ты взрослаяИ совсем дитя.Есть страна чудесная,Синева небесная,Но туда желанияВряд ли долетят.Ты в любом обличииНе теряй величия,Будь всегда такою же,Той же, что была.Все мои обычаи,Все мои отличия,Только в том, что рядом.Ты со мной жила.

«Одинаково мыслим, сосед…»

Одинаково мыслим, сосед,Соревнуясь взапуски.От июльских календ до календ-Через год и тоже июльских.Пожинаем плоды судьбы,Пожинаем плоды, пожинаем.Заоконной не видя резьбы,Всуе мыслим и поминаемОбщих тех, кто зрачку знакомИ знаком перепонке уха,С кем особенно было легко.Иль особенно сухо.Так и ходим. Скрипят воротаТо в одну, то в другую сторону.«Аз есмь аз» – не другим чета,Самолюбия поровну.И амбиции те ж почти,Только я чуть-чуть эстетичней,Потому что ношу очкиИ не думаю о приличьях.Я прилизанней и побрит,И ширинка всегда застёгнута.Мне- в заслугу, а вам- на вид,В остальном же- всё поровну.Не имея того, что есть,Я имею уже, что будет.Честь имею, имею честь,Как и все нормальные люди.

«Когда расплавлю синий камень…»

Когда расплавлю синий камень,Животрепещущее пламяЯ растворю в его струе.Прозрачней воздуха поётВ мехах усталых вдохновенье.Ах, судари, всего мгновенье.Своё уймите нетерпенье.Я покажу весёлый мир,И будет то лукуллов пир.Сквозь декорации рядноИное видно полотно:Здесь козлоногие сатирыСвои покинули квартиры-Пещеры низкий грубый свод,Их братски принял небосвод.Он дал им чистый свежий облак.И « как чудище зело, обло»Его причудливый абрис.И в тот же миг из-за кулисРванулось солнце, словно конь,И брызнул золотой огонь.На сумрак скал и глубь реки.И, взяв прекрасные мелки,Нарисовал и лес, и поле.Потом принёс в своём подолеЩеглов веселых щебетню.Вздохнув, что десять раз на дню,Он исполняет чью-то прихоть,За облако запрыгнул лихо.И, как мальчишка, подсмотрелИ засвистал, и закипел.Рванулись вниз протуберанцы.И в том губительном багрянцеТаилась, верно, чья-то смерть.И снова всколыхнулась твердь.И ветер буйный прилетел,Охапки листьев завертел,Швырнул их дерзко в небесаИ, наподобье колеса,Согнул деревья он шутя,Потом- предерзкое дитя-Топил на море паруса,Природы лучшая краса.Сдувал на небе птичьи стаи,И вереница их косаяУпала в неба синеву.И заплескалось наяву,Загоношилось море крыл,И птичий гомон осветилБылую царственность небес.И, словно разудалый бес,Погнал озёра, реки вспять.И горы принялся копать,Швыряя скалы, как циклоп,И торжествующий свой лобОн вперил в синюю дыру.– Держи меня, а то помру-Он куролесил и чудил.И сотни смерчей закрутил,Погнал леса, как будто стадо,Деревья словно были рады,С корней сорвались и пошлиДороги новые торить.Быть может, чтобы стать тайгой,И, словно кто махнул рукой,Олени, лоси и волки,Собравшись в целые полки,Пошли деревья догонять,И белки принялись скакать,Бросать орехами из дупел,А впереди- таёжный жупел-Прекрасный, спелый, гордый кедр.И словно хлынуло из ведр:Ковры мышей, зайчишек, лис.И стаи дерзких чёрных птиц,А дятел бедный, на скакуДолбил дыру в большом суку-Ополоумел бедолага,Разверзлись новые овраги,Воздвиглись новые холмы,И взволновалися умы:Предерзки шалости ль, затеи ль,Как можно: посреди неделиТворить такое, словно бог.Медведи из своих берлогО милосердии взывали,К благоразумью призывалиИ, сжалившись над сей бедой,На всём скаку, как конь гнедой,Рванулось всё опять к порядку,Хотя- увы- пришлось несладко:Нарушена земная твердь.А, кстати, начинали петьШтормы, пассаты, ураганы,Везде гигантские «цунами»,Толпа взбесившихся китовИз миллионов скользких ртовПускала синие фонтаны,И ойкнул бог по-детски: «Мама!»И стал просить и улещатьИ милостью своей прельщать.И пригласил их на Парнас,Отныне ветер стал Пегас,А солнце сразу девять музВзяло, как слуг, и этот грузОни с охотою тянули.А те, кто в море утонули-Ожили. На своих местах,Как будто все они в гостях-И лес, и реки, и трава,Свои пернатые словаШептали ночью птичьи пары,И растянулся бог усталый,Прилёг на старенький топчан,Укрыв под бархатный чапанСвою усталую главу.Повествованье перерву:Не говорите только: «Ах»,Бог по рождению- казах.Он мягок, тонок и лукав,И посему, понятно, прав.Кончаю скоро эту ересь,не то читатель мой, изверясь,От страха, может, ошалев,Помчит, как опьяневший девИ наломает кучу дров.Кончаю этот ливень слов.

«Дрожащий блеск, чуть влажный, нежный…»

Дрожащий блеск, чуть влажный, нежный,Лазурью отливает глаз.А я смотрел, смотрел небрежноИ помню это, как сейчас.Ты говорила, опускаяРесницы на глаза свои,Я отвечал тебе: «Бывает»,А сам глазами говорил.Ты говорила, говорила,И был глазами разговор.Что говорила- то забыл я,Глаза вот помню до сих пор.

«Я всегда хотел семьи, уюта…»

Я всегда хотел семьи, уютаИ сиянья голубого дня.Ждали у судьбы на перепутьеРоковые женщины меня.И влюбляли и с ума сводили,И ввергали в тысячу безумств,Что во мне такого находили,Я судить об этом не берусь.И в горячке встреч и расставанийВторопях совсем не тех ласкал.И, бывая много раз обманут,Голову на руки я ронял.И лежал бесчувственней чурбана.С сердцем, выгорающим дотла,И, как пёс, зализывая раны,Ждал, чтоб просто смертная пришла.

«Всё, что нами забыто и богом…»

Всё, что нами забыто и богом,Что пошло по своим дорогам,О прощанье забыв сгоряча,Не мечтало о добром боге,Ни о счастье, ни о чертоге,Где стоит пред портретом свеча.Встав на цыпочки, лёгкое пламяМашет, машет вослед руками,Безнадёжно сгорает воск.Слышен ходиков счёт- не минуты,Не года, не вечер, не утро,Не в застолье роскошный тост,Это сердце моё сгораетИ на дерева гладь стекает,Сколько жизни ещё впереди?В этом доме закрыты ставни.Мы забыли о самом главном:Том, что тщетно прячем в груди.Сном январским окутаны ели,Что-то нам подарят метели?Неужели будет весна?Что мне делать с портретом старинным,Чей там облик и чьё там имя,Чем они волнуют меня?Снова ветра косые плечи,Лишь мгновенье одно до встречи.Что мне блазнится в стёклах окна?Снова вечер, холодный вечер,И метели белые смерчи,Точно струйки живого огня.Снова стёкла окна отпотели,Стали выше окна и двери,Плечи выпрямил потолок.И потёртая кожа диванаОб одном поёт неустанно,Неизвестен лишь только срок.Птичий след на белой пороше,Занавески в цветной горошек,И герани прильнули к стеклу.Может, надо б чего попроще-Вон ведь сколько их: юных, хороших,Размечтался я не к добру.Снова струйки белых метелей,На окне цветы асфоделей,И считает мгновенья кран.Так и будет. То тишь, то вьюга,Вспоминай обо мне, подруга,Ведь не всё на свете обман.Что-то сбудется, канет в Лету,И вполне наш спор беспредметен.Есть ли разница: жил- не жил.Но на самом большом расстояньеЧетко вижу: свеча упрямоМашет бликами ясных крыл.

«Выламываюсь из зигзагов…»

Выламываюсь из зигзагов,Что предначертаны судьбой,Как по снегу, по следу: шагомИ точно в шаг. Но боже мой!Зачем? Ведь жизнь и так прекрасна,И я тянусь за горизонт.Что жалкий небосвод несчастный,Что нам напоминает зонт!А значит тоже ограничен,Хотя бы той же синевой,А у меня слова в наличьи,Что пахнут снегом и травой.А у меня- весь мир в карманеИ вкупе с вошью на аркане,Он мне иллюзию даётНеограниченных свобод.

«Бренчал монистами ветер…»

Бренчал монистами ветер,Свистел в ладошку пустуюИ там, на исходе летаШептал он: «Я протестую».Мне нравятся серенады,Печаль, цыганское солнце,Случайные нравятся взгляды,И чьи-то вздохи: «А помнишь?»Я помню всё, дорогая,Что было на белом свете,И то, что была другая,И то, что… На то и ветерИграть на афишной тумбеЗаезженным репертуаром,Плясать сумасшедшую румбуИ женщин ласкать всех даром,Лететь по каналам улицБыстрей, чем дыхание смерти:Быстрее ножа и пули,Быстрее всего на свете.И там, на исходе летаМается, ждёт другая-Чьи косы, как чёрные плети,Своей красотой пугая,Чьи руки как быстрые воды,Чьи губы слаще малины-Отнять чтоб твою свободу,Не отнятую другими.

«В чеканном тусклом серебре…»

В чеканном тусклом серебре,В арабских вязи слов ажуре,В о зле не помнящем добре,В Баяне- древнем балагуреМне проступает лик одинВ весенней россыпи веснушек-Разноречивый мир един.Кому-то высшему послушен.Когда в гармонии с моейСовсем нечаянной мечтою.Той, что любой звезды звездей,Той, что сама себе звездою.

«Ты- вечность…»

Ты- вечность,Я- мгновенье, краткий миг.Ты- горы, я- лишь малая песчинка.И лишь тобою в мире я велик-В безжалостном суровом поединке.Тобою начинаются моря,Ты- вечная река, а я- лишь капля.И ты, свою безудержность даря,Меня уносишь к вечности- не так ли?И так во всём, и так всегда во всём,Всему на свете придаёшь значенье.Грохочет для тебя июльский гром,И для тебя меняются теченья.И пишутся поэмы и стихи,И связаны с тобой мои надежды:Что ты мои отринешь все грехиИ сбросишь свои легкие одежды.И, поверяя истину свою,Ты приобщишь к высокому святому.Не о тебе ль я с ночью говорю,Не о тебе ль пишу и стих искомый.И верю я тебе, как никому,Как никому: ни другу и ни брату.И всё, что мило сердцу твоему,Уж для меня возвышенно и свято.И потому пусть в воздухе ночном,Как трели соловья, звучат надежды:Однажды ты войдешь женою в домИ сбросишь свои лёгкие одежды.

«И в какие не смотрел глаза я…»

И в какие не смотрел глаза я,И какие плечи не ласкал!А теперь в душе моей роса ли,Или смерти чувственный оскал.И смотрю, смотрю заворожённыйЗолотыми точками в глазах.Так сейчас, и так во время оно.В сердце тает неподвижный страх.Пусть придёт, придёт она за данью:За цветами синими души,За живой водою и за ланью,Что всегда от смерти убежит.Застучат точёные копыта,Улетит, как серая стрела.Ну, а души не боятся пыток.Это души, души- не тела.И потом в обличьи незнакомомПо дорогам мира, по волнам.Так сейчас, и так во время оно-Это изменять уже не нам.А душа- талантливая серна,Ураган и серая метель.Даже в теле чёрном, даже в сквернеВсё равно и небо, и апрель.

«Марципаном щека тугая…»

Марципаном щека тугая,Ты сегодня совсем другая,Разалелась, поди, неспроста.Ночи пали в колодец ночи-Братство умерших одиночек,Где надмирная чистота.Ледяное ласкает пламя, —Я коснулся тебя губами,Видя влажно- сияющий глаз.Отчего на душе морока,Что-то умерло в мире до срока,Что-то умерло- не сейчас.А тогда, когда только снилось,И небес монаршая милостьВ виде дождика пролилась,Я украл на двугривенный счастья,Но осмелился б разве красть я,Если б ты от меня не зажглась.Всё предбывшее – всё уходит.Как у нас говорят в народе:С глаз долой и из сердца вон.Только как с тобой разобраться:Ты не смела ко мне являтьсяИ подолгу смотреть вдогон.Ты исчезнуть должна на вечность,Проявив ко мне человечность.Во второй лишь вечности час,Час свиданий и час рыданий,Ты пришла бы ко мне с цветами,Иль тебя привели цыгане,Иль ты заново родилась.И глаза окунала в туманы,Продолжая свои обманы,На которые я не горазд.И была бы женой иль забавой, —Я не знаю этого, право.Может, просто со мной бы сошлась.Все цветы обнимая руками,Всё, что ты таила веками,Отдавала б, как море- янтарь.Я не знаю ещё о многом,У чужих слоняясь пороговНе богаче, чем был я встарь:То есть я имею толикуСолнца, неба и птичьего крика,Невозможность тебя обнимать.Все о чём-нибудь да судачат.Наша встреча близка, не иначе,Не иначе, близка, как знать.Всё ещё, авось, обойдётся,Ведь на самых неверных лоциях.Мыс надежды вписан мечтой.А покамест иду кругами,Разгребая беду рукамиИ терзаясь своей слепотой,Будут новые слезы и луны,Всё, что было когда-то « втуне»,Может, станет просто « вотще».Матерком про себя ругаясь,Никогда ни в чём не раскаюсь,Я, как перец чёрный в борще.Но кончаю: рука устала.Ты о чём-то меня пыталаВ сновиденья блаженный час,Час, когда умирают лица,Покрываются ямбом страницы,Казаки запирают станицы,Затирают для блинчиков ржицу,Пропускают меж рёбер спицу.Нагло, дерзко и не таясь.

«Существованье моё растительно…»

Существованье моё растительно:Синтез стихов под воздействием света и любви.И это для меня зело упоительноИ падаю на колени с воплем: « Благослови!»Но дщерь земная лишь усмехается,Совсем-совсем другому она улыбается,И на лице её сожаление,Смешанное с каким-то космическим удивлением,Источник которого всё удаляется, удаляется,И ничего на свете не повторяется.Ничего и никогда.

«Опять предутренний бред…»

Опять предутренний бред,Похмельная галлюцинация,Вроде летающей кошки,Приснившейся летающей мыши,Которая, может, потому только и встала на крыло,Чтобы поменять среду обитания,Уйти от своего извечного врага.

«Приспело горячее время…»

Приспело горячее время:Писать, писать и писать.Ушли покой, полудрёма.Вопросов нет: как начать.Начни, конечно, с начала.Даст бог, дойдёшь до конца.Твои гекатомбы, причалы,Твоё ожиданье гонца.То ветрено, то студёно,То пасмурно, то дожди.На улицах оживлённыхЕё появления жди.Тревоги, сомненья, грустиУходят-приходят вновь.Как ты, стрелок, неискусен,Пославший такую любовь.

«Когда б студёнистой амёбой…»

Когда б студёнистой амёбой,Когда б комком прохладной слизи,Не понимать, не видеть чтобы,Не говорить с тоской: « Спасибо».Как червь, на почве извиваясь,Холодной пучеглазой жабой.На этом белом свете маясь,Всего не понимать хотя бы.А так: живёшь, пронзён стрелою,Мильон других в тебя вонзают.И думаешь, что жить не стоит,И всё живёшь, не умирая.Вот это- горшая наука:Живи, когда уж всё постыло.Лет двадцать- тридцать до разлукиИ счастья явно не хватило.

«В темноту скользили тени…»

В темноту скользили тениНевесомых привидений,Пробегали в лунном светеПо стене и по паркету.Пробегали босикомИ летели кувырком.И сказать мы можем смело,Что, лицом белее мела,Что с глухими голосами,С близорукими глазами,Натыкались на буфетИ роняли табурет.Щекотали нас под мышки,Из компота ели вишни,И звонили в телефон.Заводил магнитофонСамый шумный домовойИ ещё кричал совой.И звенели колокольчикиТихих смехов и смешинок,И сморкалися в платочек.По доске водил рейсшинойСамый шумный домовой.Чёрт с тобой.Самый старый шлепал в тапочках,Заводил свои порядки.До утра играли в салочки,А потом играли в прятки.До утра водилСамый тихий из задир.Разжигали самовар,На боках его блестящихПот горячий выступал,Пили чай из синих чашекВ привиденческом пиру-Слово честное, не вру.Мы узнали их повадкиПро пирушки и про салочки,Что совал свой нос в тетрадкиИ в диктантах ставил галочкиСамый вредный домовой-Не впервой.Исчезали в лунных бликах,Забирались с тихим крикомВ дребезжащий клавесинИ в настенные часы.Или в старом радио.Засыпали на день.