Ветер и Соль

Полина Трофимова

Ветер и Соль

Глава 1

– Анка, шевелись! Господа за пятым столом заждались напитки! – хозяин таверны, пан Гресс, легонько толкнул меня в спину.

Подхватив тяжелый поднос, я засеменила вперед. Троица местных забулдыг, заказавших дешевое пойло, мало походила на господ, но моего мнения, конечно, никто не спрашивал.

– Ваше угощение, – мои губы разомкнулись, выдавая заученную фразу, пока руки привычно расставляли миски и кружки на столе.

Самый мерзкий тип из компании не упустил возможности пощупать, как бы ненароком, мои бедра. В попытке увернуться я запнулась о подол длинного платья, неловко заваливаясь набок. Ушлый «господин» тут же утянул меня к себе на колени. Горячее зловонное дыхание обожгло щеку.

– Красотка сама падает в объятья, грех не воспользоваться моментом! У меня для тебя подарок! – на его ладони вспыхнул крошечной искоркой и расцвел огненный цветок.

Отвращение, острое и тошнотворное, подкатило к горлу.

– Томаш, оставь ухаживания для тех, кто их действительно желает. Твоими фокусами никого не удивить, – мне наконец удалось высвободиться из цепких объятий.

– Все равно будешь моей! – донеслось вслед.

Хлопнув массивной дверью, я поспешила скрыться на кухне. Устало опустилась на лавку и прижала руки к пылающим щекам. Два года работы подавальщицей не прошли даром – к подобному привыкаешь. Находясь в обществе изрядно подвыпивших мужчин, часто подвергаешься «ухаживаниям». Но обычно это безобидные шлепки, мимолетные прикосновения. Томаш Дробны же проявлял ко мне нездоровый интерес, с каждым месяцем его домогательства становились все более грязными. Один его вид заставлял сердце биться быстрее, в душе поселилось беспокойство.

– Ох, девочка моя, до добра это все не доведет! – Бона, пожилая грузная повариха, с сочувствием похлопала меня по спине. – Надо что-то делать, а не то жди беды.

Вместе мы не раз перебирали возможные «пути отступления», пытались придумать план побега, найти хоть какую-то возможность. Пока без толку. Но, вместо того чтобы окончательно раскиснуть, я одарила Бону натянутой улыбкой и, подскочив с места, принялась составлять на поднос тарелки с дымящимся рагу и упоительно пахнувшими копчеными колбасками.

– Для грусти не время, тетушка, зал битком, – подмигнув опечаленной поварихе, я снова поспешила к столам гостей.

Оставшаяся часть вечера прошла без приключений.

Таверна наполнилась ароматами: сытные запахи томленого в пиве мясного окорока и только что испеченного ржаного хлеба с тмином смешивались с терпким духом разливаемого эля и пряным букетом крепленого вина.

Я привычно кружила по залу с нагруженным кружками и мисками подносом, уже не замечая его тяжести.

За столы к подвыпившим мужчинам подсаживались улыбчивые женщины в ярких платьях. Их звонкий смех тонул в общем гомоне, а где-то у камина звучала нестройная, но душевная песня о далеких берегах и зеленых холмах родины.

В углу, подперев голову, сидел Томаш. Он больше не пытался ко мне приставать, утопив свои амбиции в кружке с пивом. Но его тяжелый, похотливый взгляд ощущался почти физически, словно бы меня окутывала липкая паутина.

Едва жива от усталости, я прошмыгнула в комнатку для прислуги. Мы жили здесь вместе с Боной и еще одной подавальщицей, Элькой. Пара горничных обитала на втором этаже таверны, где было несколько комнат – пан Гресс предлагал гостям не только пищу, но и постой.

Я скинула пропахший пивом фартук, расшнуровала платье и потянулась к тазу. За день так набегаешься, что к вечеру тело чешется, уснуть не могу, пока не обмоюсь. Товарки посмеивались: «Не госпожа ж, чтоб каждый день мыться!». Но мне было все равно. От прохладной воды кожа мигом покрылась мурашками.

Вся моя жизнь умещалась в этих четырех стенах. Здесь лежали три тюфяка, которые приходилось постоянно перетряхивать, чтобы сено не сопрело. На них – шерстяные одеяла, колючие и не раз штопанные, но теплые. Скамья, служившая и комодом, и вешалкой, небольшой сундук со скромным бабским скарбом – парой поношенных чулок, запасным платьем и поеденной молью шалью.

Воздух в комнатушке был спертым, густо пропахшим старым деревом и едким маслянистым дымком от чадящей в углу лампы, свет которой отбрасывал беспокойные танцующие тени.

Бедновато, но мне доводилось спать и в худших условиях.

Юркнув под одеяло, я с облегчением вытянула уставшие ноги. Пахать в таверне приходилось до глубокой ночи, ведь поток гостей не иссякал никогда: утром подавали завтрак для постояльцев; отобедать захаживали торговцы и прочий честный народ; вечером же для всех желающих рекой лилось вино и пиво.

Забыться бы благостным сном, но тревога, поселившаяся внутри, не давала сомкнуть глаз. Взбудораженная вечерней выходкой Томаша, я снова принялась размышлять о своей жизни. Все сводилось к одному: нужно бежать.

* * *

Почему это происходит со мной? Все просто: я родилась не в том месте, в неподходящее время и, очевидно, не была желанным ребенком. Своих родителей не знала, потому что младенцем меня подбросили на порог сиротского дома при церкви. Мы обитали в полуподвальном помещении, холодном и сыром. Вкусной пищей не баловали – редко удавалось отведать что-то, кроме хлеба и жидкой овощной похлебки. Зато работой не обделяли. С малых лет нас отправляли собирать урожай в полях, управляться в хлеву, помогать рыбакам на берегу.

В памяти внезапно всплыло воспоминание. Тогда я чувствовала себя такой же безумно уставшей, как сегодня, но была намного младше.

Конец лета, сезон сбора урожая. Мы с Густавом – молчаливым мальчиком с волосами цвета соломы, моим единственным на тот момент другом – с утра до вечера ползали по бесконечным полям, собирая горох. Корзины тяжелели с каждым часом. От пыли щекотало в носу, солнечные лучи припекали спину, а пальцы стали липкими от сока стручков.

– Еще рядок, Анка, – шептал Густав охрипшим от усталости и жажды голосом. – Потом отдохнем.

Это была ложь. Никакого отдыха не предвиделось. Как только заканчивался один участок, надсмотрщик, тощий и злой монах пан Жнецки, жестом указывал на следующий. Его ряса уродливо чернела на золотисто-зеленом поле, а лицо не выражало ничего, кроме нетерпения.

К полудню у меня начала кружиться голова от жары и голода. Я потянулась за очередной охапкой стеблей, но мир внезапно поплыл. Пришлось опуститься на четвереньки, чтобы хоть немного перевести дух, сил совсем не осталось.

Пан Жнецки не бил нас, нет. Он подошел и посмотрел сверху вниз, его взгляд, тяжелый и безразличный, будто оценивал мою усталость. И нашел ее недостаточной.

– Грех предаваться лени, дитя. Если ты не работаешь, ты не ешь. Вставай!

Я попыталась встать, но ноги не слушались. Рядом гневно пыхтел и сжимал кулаки мой друг. Но мы оба знали, что он за меня не заступится, иначе наказание ждет нас обоих. Густав лишь молча протянул глиняную флягу с теплой затхлой водой. Это вся помощь, на которую приходилось рассчитывать.

В тот вечер мою миску с похлебкой отдали другому – здоровенному детине, который натаскал больше всех корзин. В назидание. Я же кое-как доползла до своей койки в подвале и пролежала там до утра, не двигаясь, чувствуя, как ноет каждая мышца. И вдвойне обиднее было от того, что мой труд остался без какого-либо вознаграждения, я не заслужила даже порции дрянного водянистого рагу. Я ощущала себя полностью истощенной: от усталости тело перестало повиноваться, а несправедливость выжигала душу изнутри.

Гораздо больше мне нравилось возиться с рыбой, помогая с уловом. Хоть руки и воняли потом несколько дней, но было время помечтать. Работы на пристани хватало – Бохница располагалась аккурат на берегу Темного моря, и рыболовством тут не промышлял только ленивый.

В небольшой порт захаживали и торговые корабли, а порой и пиратские шхуны. Мы во все глаза рассматривали сверкающие корпуса и вздымающиеся в небо мачты. Каждый из приютских ребят грезил однажды оказаться на палубе: мальчишки жаждали покорять моря, девчонкам хотелось уехать из Бохницы подальше, чтобы встретить заграничного принца, жить с ним долго и счастливо.

Я грустно улыбнулась детским воспоминаниям, мысленно вернувшись к своей главной проблеме. Итак, кому нужна сирота без приданого, да еще с сомнительным происхождением?

Бохница – маленький городок, где все друг друга знают. Беспризорные дети по нашим улицам не бегают: отпрысков внезапно умерших родителей забирали родственники или друзья семьи. А в приют попадали лишь те, чьи мать и отец оставались неизвестными. Но какая приличная женщина подкинет новорожденную кроху к дверям церкви? Правильно – никакая. Поэтому подкидыши негласно считались детьми падших женщин – торговок телом, коих в рыбацком городке было немало, или опустившихся пьяниц. С такими породниться не желал никто, поэтому женихи вокруг меня никогда не вились.

Вот только долго оставаться в девках в Бохнице было нельзя. В городке царили строгие нравы – без супруга жить могут лишь вдовы да калеки. Случаи, когда пани не успевала выйти замуж до двадцати лет, у нас встречались, конечно. Яркий пример – выпускница приюта, Зденка, старше меня на восемь лет. Жениться на ней желающих так и не нашлось. Бедняга поселилась в полуразрушенной хибаре на окраине городка и работала поломойкой в местной школе. С годами отношение к ней портилось: народ начал сторониться, со службы поперли. Прошел слух, что Зденка больна какой-то жутко заразной болезнью, оттого и достойного мужика найти не может. Ей даже перестали отпускать товар бакалейщики, несчастная сирота чуть не померла с голоду. Выход оставался один – отдаваться в темных закоулках за жалкий грош.

Такой судьбы для себя я точно не хотела. Поэтому честно трудилась с пятнадцати лет – того момента, когда сирот выпускали из детского дома. Кем я только ни работала: потрошила на пристани рыбу, торговала на рынке овощами, была помощницей у старой вдовы кузнеца. В итоге оказалась в таверне «Большой кит», которой заправлял пан Гресс. Здесь я трудилась последние два года практически задаром – денег удалось скопить всего 24 сребрушки. На них и пару месяцев самостоятельной жизни не протянешь. Зато в таверне кормили, и можно было спать в тепле.

Но время идет, полгода назад мне исполнилось двадцать. Многовато для девицы на выданье, ведь бохничанки выскакивали замуж самое позднее в шестнадцать. Но претендент на мои руку и сердце, а если быть честной, то скорее на другие части тела, был только один – Томаш Дробны. Старше меня на пятнадцать лет, он был сыном рыбака. Постоянной работы не имел: простоит в пропахшей потрохами лодке своего отца денек в море, наловит рыбы, продаст – и пьянствовать. Толстый, с обвисшим от любви к пиву пузом, воняющий потом и одетый в дрань, он жил в старом домике почивших родителей. Отличался дурным нравом, балагурил, часто дрался с другими выпивохами. А еще грубо вел себя с женщинами, считая своим долгом пощупать каждую проходящую мимо.

Ни одна уважающая себя пани города не посмотрит в сторону подобного жениха. Да что там, даже продажные женщины не спешили вступать с ним в «деловые отношения», поговаривали, что Томаш жесток во время любовных утех.

Зато пан Дробны был крайне настойчивым. Никогда не считала себя красавицей: рост ниже среднего, никаких сочных округлостей, светлые, как у большинства прибрежных жителей, волосы, такие же, как у многих, серые глаза. В общем, из толпы я не выделяюсь, вокруг полно девчонок красивее. Взять ту же Эльку, вторую подавальщицу – у той и бедра округлые, и грудь на месте. Но Томаш прицепился именно ко мне. Регулярно пытался облапить, пару раз зажимал в темном коридоре таверны, как-то даже пристал на улице. И с каждым месяцем его внимание становится все более навязчивым, взгляд – все похотливее.

Усугубляло мое положение и то, что Томаш – маг, пусть и слабенький. Он владел одной из четырех стихий – огнем. Силы его, правда, хватало разве что разжечь небольшой огонек, да поддержать нужную температуру в очаге. Но любой одаренный Всевышним человек у короны на особом счету, им прощаются многие прегрешения. Поэтому пану Дробны все сходило с рук.

Бона первой забила тревогу. Повариха знала гадкого рыбака с малых лет, слышала не одну историю о том, что он насильничал, обижал женщин. А порченая девка, всем известно, мужней женой не станет. Впрочем, Томаш был не против и под венец меня повести – сам говорил об этом чуть не каждую неделю, напиваясь до чертиков. Но становиться женой такого человека мне совсем не хотелось.

Из месяца в месяц мы с поварихой, ставшей за пару лет работы в таверне почти родной, размышляли о том, куда бы мне податься. Где укрыться от навязчивого внимания пана Дробны? Вариантов оказалось немного. Точнее, их не было вообще.

Бохница – город, отдаленный от основной части страны. До соседнего Лимбеца на повозке ехать аж две недели. Пешком не добраться, путь лежит через густые леса, населенные всякими тварями. Одна я точно сгину. Обозы в Лимбец ходили редко, пару раз в год. Основная торговля шла морем, торговые и пиратские корабли заходили к нам часто. Вот только попасть к ним на борт было сложно. Купцы за место в трюме брали минимум три золотых – таких денег мне никогда не заработать. Ну а пираты… Отправляться в путешествие с командой отвязных бандитов, обожающих ром, было страшновато.

Все было бы иначе, обладай я хоть толикой магии. Каждый из даров Всевышнего прекрасен: маги огня управляли пламенной стихией, маги воды повелевали потоками, воздушные отправляли в полет небольшие предметы, а обладатели чар земли помогали выращивать урожай. Только среди жителей Бохницы сильных магов можно пересчитать по пальцам одной руки: градоначальник, его заместитель, начальник стражи и управляющий казной. Чуть больше, около двадцати человек – те, кто довольствовался крохами дара. Но и они были на вес золота, высоко ценимые высшими чинами. Как же можно не простить пану Ражу солидный карточный долг, если, благодаря его волшбе, с полей собирали не один, а целых два урожая кукурузы в год? Или осуждать престарелую пани Рачковски, которая меняла юных ухажеров как перчатки, если ее скромный дар в прошлом году пробудил несколько родников и помог избежать засухи на полях?

Но я родилась обычным человеком, а потому никаких привилегий не имела и не смела надеяться на чье-то покровительство. Засыпая, я думала, что выхода нет.

Глава 2

Но уже утром меня ждала прекрасная новость! Ночью, возвращаясь из таверны, Томаш подрался с одним из собутыльников. Так крепко приложил, что бедолагу пришлось отволочь к лекарю. За это пана Дробны взяли под стражу, и сидеть ему в темнице минимум неделю – сильно не накажут, но помурыжат как следует.

Дни пролетали один за другим. Томаш не появлялся, а я ненадолго выдохнула. Очередная смена в таверне протекала как обычно: в перерыве между обедом и ужином подавальщицам велено прибираться в зале. Элька куда-то сбежала. Я же, забравшись на крепкий дубовый стул, смахивала метелкой паутину в углу обеденного зала.

Тончайшие серые ниточки вдруг напомнили мне полустертые линии на старой карте. Ее я видела в комнате одного заезжего купца, где мне было велено прибрать.

Тогда, рискуя быть пойманной, я водила пальцами по причудливым изгибам берегов, названиям чужеземных городов, выведенных каллиграфическим почерком. «Зальцдорф» – от одного этого слова веяло прохладой морского приза, а на губах ощущался яркий вкус соли. Я представляла себя не подавальщицей, а путешественницей, стоящей на носу корабля. Ветер трепал бы мои волосы, а от соленых брызг чуть пощипывало бы кожу. За линией горизонта не было бы ни Бохницы, ни Томаша, ни вечного страха. Только свобода, необъятная, как само море.

От пыли, попавшей в нос, я громко чихнула. Наваждение развеялось, и я вернулась в реальность, где в воздухе витали знакомые ароматы свежего хлеба и наваристого куриного рагу с запеченным в печи красным перцем – Бона готовилась к встрече посетителей. Пан Гресс разжигал камин. На дворе царила осень, поэтому вечером гости с удовольствием грелись у огня.

На душе потеплело: такие родные и уютные запахи, рядом люди, которые неплохо ко мне относятся. Наверно, так человек должен ощущать себя в стенах родного дома.

Идиллию разрушил скрип распахнувшейся входной двери. В зал вихрем ворвалась запыхавшаяся Элька.

– Пан Гресс! – она поспешила одернуть низ задравшегося от быстрого бега платья, стыдливо пряча тощие коленки. – Доставайте из подпола тушу кабана, готовьте вертел! В море видно корабль, идет к порту!

– Пираты или торговцы? – Пан Гресс, кряхтя, выпрямился возле камина и обтер о фартук испачканные в саже руки.

– Да кто ж знает, далеко он! С берега не видать паруса, но вроде не черные, – Элька аж подпрыгивала от нетерпения. Еще бы, раз к нам заходит корабль, то наверняка привезут кучу барахла на продажу. А моей товарке нужна красивая ткань: недавно сын мясника, с которым она гуляла уже полгода, намекнул, что вскоре сделает ей предложение. А у нас из нарядов только по паре затертых платьев, да объеденные молью шерстяные шали на зиму – кто ж в таком замуж выходит? Вот бедняга и нервничает.

– Анка, кончай махать метлой, идешь со мной в подпол! Тащи капусту кислую из кубышек, маринованный лук, да репы захвати! – пан Гресс в спешке раздавал указания. – Бона! Бона, глухая ты тетеря! Ставь еще один котелок, да навари кореньев! И сбегайте быстро на рынок, докупите, чего не хватает, вечером сделаем недельную выручку!

Суета закрутила работников таверны. Я спустилась в подпол за соленьями, занесла их на кухню и, подхватив пустую корзину, выскочила наружу.

На улице было грязно и холодно. В нос ударил густой, пропитанный запахами тухлой рыбы, пота и специй воздух. Переложив увесистый кошель в самый глубокий карман платья, я уверенно двинулась сквозь пеструю толпу.

Перед глазами предстала привычная картина: у лотка двое стражников в потертых мундирах «инспектировали» товар. Один, краснолицый и толстощекий, с наслаждением жевал яблоко, другой засунул руку в мешок и вытащил оттуда горсть кофейных зерен. Торговец, тщедушный старичок, покорно опустил голову, рассматривая свои дырявые сапоги. Его кулаки сжимались и разжимались в немом отчаянии. Унижение было почти осязаемым. Здесь это называлось «пошлиной с удачной торговли».

Я пробиралась дальше к рядам с овощами. Мимо меня, громко смеясь, прошла компания щеголеватых парней в бархатных камзолах. Один из них, засмотревшись на приятелей, задел лоток с вязанками лука. Золотистые головки посыпались в грязь. Старуха-торговка вскрикнула, но не с осуждением, а подобострастно.

– Ничего, пан, все хорошо! Прошу прощения!

Парень даже не обернулся. Лишь брезгливо отряхнул рукав и поспешил к друзьям, которые столпились у лавочки с заморскими товарами. Они набили карманы апельсинами, кинули на прилавок пару монет и удалились, оставив после себя удушливый шлейф духов.

Я отвернулась, к горлу подкатила горечь. Этот город вызывал отвращение. Он казался насквозь пропитанным равнодушием. Богатые не обращали внимания на бедняков, сильные не считали за людей тех, кто был слабее. Здесь каждый был сам за себя, а доброта считалась уделом глупцов.

– Морковь подорожала, – безучастно бросила торговка, заметив, что я разглядываю ее товар.

– Сколько?

Пришлось переплатить, но торговаться не было ни сил, ни времени. С полной корзиной я двинулась назад, стараясь не смотреть по сторонам. Успела как раз вовремя: пан Гресс тащил тушу кабана на задний двор, а раскрасневшаяся Бона уже спешила мне навстречу, размахивая тесаком.

– Не зевай! За овощи берись, корабль будет к вечеру!

В углу кухни ждало целое корыто с луком, но стоило приняться за работу, как ко мне подсела Элька с лихорадочно блестевшими глазами. Схватив первую попавшуюся луковицу, она заговорщически зашептала.

– Пока ты была на рынке, я к пристани сбегала, рыбы притащила. Там мужики такое рассказывают! Говорят, – ее голос стал еще тише, – что прибывающий корабль-то непростой. Рыбаки вчера видели, как он шел против шторма, словно ветер ему нипочем! Шепчутся, что у капитана нрав-то суровый. Будто он раньше наемником был, контракты кровавые подписывал! А теперь по морям ходит, да пиратов распугивает. И в любом городе стражники на него косо смотрят – слишком уж много неприятностей ждет тех, кто посмеет ему перечить.

Элька испуганно взглянула на дверь, опасаясь, что ее шепот кто-то услышит. И не зря, застань пан Гресс ее за бездельем – кричать будет так, что уши заложит.

– И команда его – отпетые негодяи, все как на подбор. Молчаливые, потому что видели такое, от чего простой человек вмиг рассудка лишится. Странные они, надо быть осторожнее!

Я молча кивала, рука с ножом замерла над очередной головкой. Суровый капитан, неподвластный городской страже? Матросы, хлебнувшие лиха? Но странное дело, вместо страха я почувствовала нечто совсем иное, едкое, как луковый сок. Похожее на надежду. В этом унылом городе, где каждый знает свое место, вдруг появится кто-то, не вписывающийся в привычный уклад? Кто-то могущественный, бесстрашный? Что ж, Бохнице такое пойдет только на пользу. И кто знает, вдруг этот таинственный капитан, не связанный местными законами и условностями, мог бы стать моим шансом? Единственным шансом вырваться отсюда.

* * *

Следующие пара часов пролетели незаметно. Уже стемнело. На столах зажгли толстые свечи. Да не из свинячьего жира, как у всех горожан, а настоящие, заморские, из воска! Пан Гресс каждые полгода закупал партию у проплывавших мимо торговцев. Все же наше заведение – самое солидное в городе. Здесь имелся даже магический светильник. Напоминая солнечный шарик размером с блюдце, он освещал весь зал. Но использовали мы его редко – светильник требовалось подпитывать магией, а одаренных ею среди работников таверны нет.

В камине весело трещали поедаемые ярким, не магическим, а самым обычным огнем поленья. Воздух гудел, как в растревоженном улье, но этот гул был привычным: стук кружек, смех, обрывки разговоров.

Я не заметила, как обстановка накалилась. Из-за стола в центре зала двое рыбаков, чьи лица уже успели покрыться багряными пятнами, одновременно вскочили. Один из них с грохотом опрокинул скамью, другой, зарычав, швырнул в стену кружку. Осколки разлетелись во все стороны.

– Осточертела твоя морда, Карло! – закричал первый, выхватывая из-за пояса короткий нож.

– Поговори у меня, щенок! – ответил второй, и в его руке блеснуло похожее лезвие.

Остановившись, я придержала поднос, полный кружек с пивом. На миг страх сдавил горло. Но быстро отступил, а за ним пришла ясность. Драки – нередкое дело в таверне. Но сейчас время совсем не подходящее, ведь мы ждем гостей с таинственного корабля.

Пан Гресс за стойкой побледнел и замер, как мышь, завидевшая сову. Посетители ринулись прочь от эпицентра ссоры, создавая давку. Женский крик пронзил воздух. Вот-вот должна была пролиться кровь.

Решение пришло в голову само. Без всяких раздумий, просочившись сквозь толпу и оказавшись в двух шагах от баламутов, я с силой швырнула поднос на каменный пол у их ног.

Мир словно взорвался.

Оглушительный хлопок, грохот железного подноса и разбившихся кружек, взметнувшиеся во все стороны брызги пива и пена, шипящая на полу. Буйная парочка взвыла, отскакивая друг от друга, как ошпаренные. Карло даже выронил нож – тот со звоном отскочил в сторону. На миг в таверне воцарилась тишина.

И я воспользовалась моментом, стараясь говорить холодно и четко.

– Карло! – Тот дернулся, услышав свое имя. Мутный взгляд сфокусировался на мне. – Прежде чем махать ножом, вспомни-ка о долге пану Грессу. Он наливал, когда у тебя и на похмелье-то не было. И вот она, благодарность? Еще одна выходка – ноги твоей больше здесь не будет. Ищи потом другое место, где промочить горло.

В пьяных глазах Карло ярость сменилась расчетом, а потом – страхом. Он взглянул на пана Гресса, и тот многозначительно кивнул, подтверждая мои слова.

– А ты, – повернулась я ко второму мужику, который руками шарил под столом в поисках своего ножа. – Уходи отсюда. Или вызвать стражу, чтобы вас обоих упекли в казематы?

Мужик демонстративно сплюнул, но отступил на шаг, пряча нож за пояс.

И тогда я заметила его. Высокого мужчину в темном плаще. Он стоял в дверном проеме, а за ним – целая толпа. Пронзительный взгляд глаз цвета закаленной стали был устремлен прямо на меня. Он не рассматривал учиненный беспорядок, не обращал внимания на драчунов. Смотрел только на меня. Без удивления, без осуждения. Но с интересом. В легком, едва заметном наклоне его головы я прочла безмолвное одобрение: «Хороший ход».

Новые посетители прошли в зал и стали рассаживаться за столами. Меня обдало волной запахов, в воздухе повис аромат застарелого пота и морской соли – так пахнут те, кто долгое время проводит на корабле. Незнакомцы – определенно прибывшие сегодня матросы.