Серафима

– Митрий, кто там сено косит? – приблизившись к сыну спросил Матвей Егорыч.

Парень бросил взгляд на рощу, остановил чиркающий со скрежетом оселок, прислушался:

– Кажись, Казанцевы и Перестуковы.

Ответ сына немало озадачил старого казака, в сердцах он даже плюнул:

– Етить-колотить! Опять пьяный дебош устроют! Вот скажи, почему они такие беспутные? Всё норовят напакостить добрым людям?

– Да ну, бать. Не посмеют к нам сунуться. Последний раз им в назиданье был!

Парень удачно припомнил последнюю перебранку с драчливыми Перестуковыми. В той семье росло пятеро парней, у всех горячие и отчаянные головы. Если среди молодёжи начиналась драка – забиякой обязательно оказывался один из Перестуковых. Казанцевы бездумно руки не распускали, но если старшему из братьев что-то взбредёт в голову, то остановить его можно было только увесистым кулаком. В прошлом году парни ночью решили отметить конец покоса и так хорошо гульнули, что осмелились прийти в стан Самохиных и даже попробовали увести молодого, только вставшего под седло Гнедка. Дмитрий спал в телеге и услышал недовольное фырканье коней, заметив крадущихся в ночи лиходеев, медлить не стал – быстро осадил незадачливых воров. Утром за ними пришли отцы. Протрезвевшие и продрогшие горе-вояки сидели, связанные под берёзой, и только что не скулили от боли. Дмитрий не жалел варнаков, бил серьёзно, не щадя, намял им бока, как следует.

Хоть и помнили прошлую науку ребята, однако ж могли в отместку учудить чего-нибудь пакостное, недаром тоже из казачьих родов были – обиду не умели прощать. Дмитрия, как и отца, не радовало вынужденное соседство с беспутными парнями, однако за балкой остановились на покос ещё несколько семей, что более успокаивало Самохиных. К тому же среди них было множество красивых девчат, а, значит, вечерние гулянья обещают пройти на славу. Девушки вечером соберутся на гульбу, устроят танцы, костерок разведут – вот, чего ждали холостые парни.

– Погодь, Марья, щас солнце подымится высоко, на отдых пойдём. Братовья пусть за костром следят, а мы сполоснуться сбегаем в озерко. Ух, и холодища там! Ух, как хорошо! – кричала Ольга со своей полосы.

– Поскорей бы! – устало отзывалась Марья, утирая пот с лица.

Сёстры работали слажено и вёртко, не успеешь оглянуться, как они уже вдалеке прогон6 заканчивают. Серафима, как могла, старалась догнать крепких сестёр, но получалось неловко и гораздо медленнее.

Когда солнце высоко поднялось над горизонтом, мочи уже не было ворошить сено – от жары пот пропитал платье насквозь, смешался с пылью и мелкой травяной трухой, оттого чесались руки, спина и грудь. Между тем солнце невыносимо пекло, на полосе оставаться не было сил. Сёстры, закончив свою работу, побросали деревянные грабли и с хохотом кинулись бегом с холма к зелёной рощице, в ложбину, где веяло прохладой от длинного и неглубокого озера, полнившегося родниковыми водами и окружённого мелким жёлтым песком.

Серафима решила на полпути полосу не бросать: раз согласилась помочь, так работать нужно на совесть! Но сама себе казалась неуклюжей и медлительной. Она косилась на братьев Самохиных, те меж собой перекрикивались, шутили и улыбались. Но все они были разные по характеру: Дмитрий – серьёзный и рассудительный, хотя в хорошей компании любил пошутить, но разговорчивым его трудно было назвать – по крайней мере, с Серафимой он почти не разговаривал. Гришка был дерзким, но серьёзным. Часто получал нагоняи за свою дерзость от отца. Если кто обижал сестёр, он без раздумий бросался на обидчиков, в одиночку идя против нескольких крепких парней. В такие моменты от увечий его спасал старший брат: схватив за шиворот, встряхивал, как котёнка, и останавливал тумаками. Младший Захарка был смешливым, у него что на уме, то и на языке. За свои «пакостные» слова он не раз получал оплеухи от сестёр. Единоутробная сестра Ольга, напротив, отличалась зрелым, «бабьим» нравом, из-за чего казалась старше даже Дмитрия. Захарка ещё дурачился в свои семнадцать лет, но уже был решителен и хитёр. Своим изворотливым умом мог провернуть любое дельце так, что поймать его за руку было непросто. Поначалу за его проделки доставалось старшим братьям, Матвей Егорыч никак не мог вычислить проказника. Но когда понял, чьих рук шалости, Захарка неделю жил на чердаке: боялся попасться на глаза грозному родителю, который, не задумываясь, выстегал бы его нагайкой вдоль спины.

Недаром говорят старые люди, что в человеке тоже бывает порода. Так вот, все Самохины были с этим признаком породы: и лицами схожи, и статью, и все, как один, с сильным и волевым характером. Матвей Егорыч частенько говорил: «Мы, Самохины, все в деда Данилу удались». А деда Данилу, старого казака с Дона, в селе до сих пор многие помнили.

Отец с сыновьями закончили косить и в очередной раз принялись править свои литовки. Дмитрий искоса поглядывал на умаявшуюся Серафиму, краем губ улыбался – усталый вид девушки его забавлял, сбитый платок и выбившиеся пряди из причёски были по-родному близки. Он вспомнил, как когда-то также мать поправляла волосы, отставив грабли в сторону, а он, босоногий мальчуган, носился по скошенной траве и что-то весело кричал, представляя себя лётчиком-истребителем. В этот момент его словно ледяной водой охолонули, и странное чувство возникло в душе.

Докончив, девушка прислонила легкие деревянные грабли к телеге, кинула на плечо полотенце и поплелась следом за исчезнувшими в зелени подругами. Снизу был слышен веселый визг и девичьи возгласы.

– Надо бы пó воду сходить, однако ентих русалок и прутом, поди уж, не выгонишь из озера? –досадовал Матвей Егорыч.

– Так давай, бать, мы сходим?! – тут же нашлись в один голос Гришка и Захарка.

Старый казак лишь кулаком потряс и осадил подскочивших на резвы ножки:

– Сидите, срамцы, вам лишь бы на девок голых глядеть!

– Девок? Они же сёстры нам! – поправил Гришка.

– Тем паче! – осёк отец.

– Так что теперь без обеда сидеть? – обидевшись, хмыкнул Гришка, но тут же замолк под суровым взглядом отца.

Из-за холма показались светлые головки Марьи и Ольги, они шли неспешно, весело болтали, смеялись, по всему было видно – схлынула изматывающая усталость, прохладная вода сил придала и освежила.

– Дочки, сходили бы за водой? – угрюмо предложил отец.

– Я схожу, – вызвался Дмитрий, не дав сёстрам ответить.

Матвей не успел и рта раскрыть, как парня и след простыл. От досады он с силой саданул по колену, крякнул, но с места не встал: поясницу невыносимо ломило, руки не поднимались после непривычной натужной работы; только в надежде подумал: «Чай, не глупый, стороной обойдёт девчонку…»

Дмитрий спускался бодро, широко шагая. Издали заметил Серафиму, натягивающую платье на мокрое тело, сверкнула белая полоска женского белья. Парень почувствовал, что всё нутро отозвалось приятной негой. Он остановился и затаился за кустами шиповника, пытаясь унять подступившее возбуждение. «Сижу в кустах как леший», – с досадой думал он, но услышал чьи-то голоса.

– Ты чья такая? – допытывал первый с дерзкими нотками в голосе.

Серафима что-то ответила.

– Постой, хоть имя своё скажи! – весело останавливал другой, схватив девушку за тонкое запястье.

Её голос прозвучал громко и испуганно:

– Отпустите меня! – она рванула руку, но железные пальцы наглеца не разжимались.

– Так мы тебя не держим! Иди! – ехидно отвечал первый, стоящий спиной, по голосу Васька Казанцев.

Дмитрия словно оглоблей шарахнуло, в голову ударила кровь, он слетел со склона ястребом, ловко минуя торчащие молодые кусты боярышника, и за пару десятков шагов оказался на берегу озера. Серафима уже успела увидеть, что к ней приближается старший из братьев, и облегчённо вздохнула.

– Что? Прошлой науки не достало? – с ходу он стёр нахальную улыбку с лиц недорослей.

По всему он имел право так говорить, оба забияки ещё и пороху не нюхали, в армии не бывали, однако успели уже разнести о себе недобрую славу далеко за пределы района.

Вася посматривал бирюком на непрошенного защитника, то и дело кидая на него гневный взгляд из-под чёрных, ломких бровей. Первым он не осмелился лезть в драку: помнил, как месяц провалялся в койке и не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. Помятые когда-то рёбра и сейчас давали о себе знать при натужной работе.

Второй же, Сашка Перестуков, был младше своего товарища и не разу ещё не схлёстывался с казачком. Он слышал разные страшные истории про лихость и непомерную силу парня, однако считал это пустыми бабьими выдумками. Сам из себя он был хорош: синеглазый, с резким выдающимся волевым подбородком. Девушкам нравились его русые кудри, вьющиеся крупными кольцами. На гуляньях они любили его трепать по голове, но считали его неровней себе, зелёным юнцом, и не воспринимали всерьёз. Однако Сашка был о себе другого мнения: ни одна местная потасовка не обходилась без его участия, и порой его кулак мог выбить из равновесия даже самого опытного драчуна, в ком живой массы будет пудов семь, а то и поболее.

– Тебе какое дело? Идёшь, вот иди своей дорогой! – дерзко и вызывающе усмехнулся Сашка.

Но более разговаривать Дмитрий был не намерен, резким движением откинул ведро. По неопытности Сашка метнул взгляд в сторону, где звякнуло в кустах, но более он ничего не видел, шагнувший к нему навстречу казачок наглухо погасил неуёмную самонадеянность парнишки.

Васька кинулся следом на обидчика: своих он в драке никогда не бросал, но Дмитрий отмахнулся от него как от назойливой мухи, не дав себе заломить руки и зарядив уже с локтя осмелевшему парню. Тот охнул, упал на колени, по подбородку потекла кровь, нос был уродливо свёрнут на бок. Он растерянно смотрел на распластавшегося на траве друга, зажимал расквашенный нос и уже защищать честь подранка не торопился.

– Ещё есть желание драться? – грозно и тяжело выдохнул Дмитрий.

Васька молчал, пыл подраться вмиг слетел. Второй кое-как начал себя соскребать с земли, усаживаясь на задницу и поводя кругом пьяными глазами.

Не дождавшись ответа, Дмитрий резко повернулся, достал ведро из кустов, не торопясь нацедил из родника воды и направился вверх по склону. Серафима торопливо шагала за ним. Навстречу уже шли братья – вели поить коней. Пару раз девушка заглянула ему в лицо, но поблагодарить не осмелилась: уж слишком грозен был защитник, ещё осадит обидным словом, тогда хоть сквозь землю провались.

У стана трещал костерок, щёлкал, подкидывая искры в воздух, над ним в ведре закипал чай. Сёстры удивлённо посмотрели на вернувшихся брата и Серафиму, переглянулись – вид у старшего был взъерошенный и злой. Матвей Егорыч сделал вид, что ничего не заметил, продолжал невозмутимо чинить обломанную рукоять грабель, рассохшуюся от времени и треснувшую в самый неудобный момент, в разгар работы.

– Серафима, на тебе лица нет! – подсев к подруге, проговорила полушёпотом Ольга. – Чего случилось-то? Димка напугал?

Девушка мотнула головой и немного погодя прошептала:

– Там двое парней к озеру спустились и мне вернуться не давали.

– И кто это был?

– Сашка Перестуков и Васька Казанцев.

Ольга низко наклонилась к уху Серафимы и серьёзно заметила:

– У нас с ними давняя вражда. Будь поаккуратнее: они, шумоголовые, могут такое выкинуть… Мама дорогая!

– Ходи всегда с нами, они нас побаиваются, знают, что братья их в калач свернут, если нам что худое сделают. Они пацанятами были и что-то подобное случилось. Потом такое началось! Так до сих пор науку помнят! – похвастала Марья, нисколько не скрывая гордость за братьев.

Серафима успокоилась, уверившись, что больше ей ничего плохого не грозит: Самохины заступятся, не бросят в беде.

Вскоре девушки расстелили старенькое покрывало и разложили на нём съестное. Ольга торопливо нарезала сало, хлеб и молоденькие огурцы. Мужчины с довольными лицами начали усаживаться, блаженно принюхиваясь к витающим в воздухе аппетитным ароматам. Серафима и Марья сняли ведро с огня и принялись разливать чай. Братья неторопливо, перенимали горячие кружки, понемногу отхлёбывали чай, причмокивали от удовольствия. В очередной раз Серафима налила чай и поднесла кружку Дмитрию, но, встретившись с ним взглядами, её рука почему-то дрогнула, кипяток выплеснулся на траву, чуть было не ошпарив парня. Он ловко отдёрнул руку и одарил её пронзительным взглядом. Ей стало стыдно и неловко, она густо покраснела и с досадой, совершенно расстроившись, подумала: «Ещё косорукой назовёт!» Матвей Егорыч засмотрелся на сына и неожиданно сам ожёг губы, чуть не выругался, сёстры дружно хихикнули, отец резко осадил их суровым «цыц», отставил кружку в сторону и важно принялся за мясные блюда.

– Куды так гонишь, Димка? – прожёвывая кусок сала, спросил отец с лёгкой укоризной. – Даже братья за тобой не поспевают.

Дмитрий молча и неторопливо встал, перенял из рук Серафимы черпак и сам нацедил чай в кружку:

– Тут торопись-не торопись, а хмарь всё же идёт. Не успеем, бать, нынче докосить: дождь к вечеру зарядит.

На некоторое время повисла гнетущая тишина. Отец неторопливо жевал, сёстры с любопытством посматривали на него.

– Сейчас у озера два казака морды от крови отмывали, – сквозь довольную улыбку поведал отцу Захарка.

Матвей Егорыч сердито посмотрел на старшего, ожидая ответа, но Дмитрий невозмутимо жевал подхваченный кусок сала и даже бровью не повёл.

Отец, покрутив седой ус, усмехнулся и, прихватив хлеб двумя узловатыми пальцами, прищурившись заметил:

– На счёт дождя, положим, не так всё страшно: стороной обойдёт. А ты с собой договорился бы… Уж не маленький!

Дмитрий даже крякнул с досады, оба поняли, что отец ему посоветовал; девчонки и братья лишь удивлённо хлопали глазами, ничего не понимая.

– Договорюсь, договорюсь, – хмуро пробасил он, встал, отряхнулся и удалился к стреноженным коням в тенёк под берёзки.

Серафима испуганно поглядела на Матвея Егорыча, потом на озорнó щурившегося Гришку, придумывая, что имел в виду старый Самохин.

– Обиделся, – прошептала Марья на ухо Серафиме и хихикнула.

Зной стих после полудня. Мужчины пошли на свои полосы, сёстры отправились ворошить утреннюю подсохшую траву. Серафима работала недолго, вдруг остановившись посреди полосы, уставилась на свои ладони. На плечо девушке легла широкая и тяжёлая ладонь. От неожиданности она вздрогнула.

– Чего задумалась? – заглянул в лицо Матвей Егорыч.

Но завидев кровавые мозоли на маленьких нежных ладонях, старик тяжело вздохнул:

– Ну, сердешная, что ж не сказала-то, что без верхонок работать не можешь? – и гортанно крикнул: – Димка! Где там наши верхонки? Тащи их сюды.

Дмитрий уже был недалеко и заканчивал своё прогон. Он неспешно подошёл к телеге, покопался немного, вытащил рабочие рукавицы и поднёс отцу. Парень ещё сердился на колкость родителя, и ничуть не стремился этого скрыть. Он протянул верхонки, не сказав ни слова, и удалился. Матвей Егорыч в ответ лишь хмуро покосился на сына.

– Ты шибко не пластайся, иначе руки разобьёшь так, что и за месяц не заживут. Не труди понапрасну. Справимся потихоньку, – тепло по-отечески сказал он и приобнял её за плечи.

Девушка не знала, куда глаза деть – вызвалась бабушке помочь, а оказалась обузой. Она медленно ворошила сено, уже не пыталась угнаться за сёстрами, поглядывала то на парней, то на Матвея Егорыча, то на смеющихся сестёр, сама старалась улыбаться, однако от боли в ладонях это не всегда получалось; себе с каждой пройденной полосой обещала, что скоро пойдёт на отдых, но потом переступала на новую и продолжала грести.

Солнце неохотно клонилось к закату, длинные тени пролегли по лугу, нижним краем светило коснулось верхушек дальней рощи.

– Вона, смотри, – басисто окликнул Серафиму Матвей Егорыч, – мужики уже полдня не емши, а скоро вечерять. Займись-ка. Хворосту принеси, костерок там, водицу на ушицу поставь, и девчат в подмогу зови.

Завершив свои прогоны, сёстры устало оставили работу и пошли проверять мордушку. Обратно бежали радостно – в ведёрке лежала парочка молодых щучек и десяток карасиков.

Вскоре над котелком потянуло душистым ароматом ухи, парни жадно поглядывали на хозяйничавших девчонок, облизывали сухие губы, басисто перекрикивались, их время от времени осекал Матвей Егорыч, важно шедший с косой по своей полосе. Однако и сам тоже нет-нет, да и посматривал на дымящийся котелок и снующие тонкие девичьи фигурки.

– Машка, помоги! – звонко позвала Ольга.

Марья прытко подскочила к сестре, и обе ловко сняли варево с огня и подвесили закопчённое ведро для чая. Вскоре загремели чашки, звякнули ложки, приглашая к ужину. Мужчин уговаривать не пришлось, оставив свои полосы, они весело шли умываться к озеру и спустя минуты над лугом стоял дружный звон ложек о железные тарелки.

– Ушица знатная получилась, – хрустя рыбьим хрящиком меж зубов, хвалил Матвей Егорыч. – Подай-ка ломоть, – обратился он к Серафиме.

Та, не мешкая, протянула хлеб, а Дмитрий тут же заметил на её ладони кровавые подтёки, озадаченно посмотрел на неё, но ничего не сказал, хотя Серафима и ожидала услышать нечто подобное: «И зачем с нами позвал, коль работать не умеешь?!» Почему-то именно эта фраза возникла в её голове.

Матвей, утирая усы, посматривал на скошенный луг, потом кашлянул, взглянул на сыновей и довольно протянул:

– Эх, хорошо мы сегодня потрудились!

После сытного ужина братья ушли в тенёк. Захарка, распластавшись на траве, дремал. Гришка сидел рядом и скучал, то и дело почёсывая загоревшую грудь и щекоча младшего брата длинной травинкой. Тот брыкался, ворчал, но лень им настолько одолела, что не хотелось отвесить оплеуху обидчику.

Девушки дружно собрали остатки еды в глубокие тарелки, накрыли их крышками от мух и пыли, объедки выбросили под дальние кусты. Дмитрий ещё раз сводил на водопой Гнедка и Вихря, стреножил их, дал по куску хлеба и сахара, похлопал по крупу Гнедка, тот недовольно фыркнул в ответ.

Этот конь стал его ещё с шестнадцати лет. Отец никак не мог решиться объезжать этого строптивого жеребца. Видя, как Дмитрий прикипел к Гнедку, решил доверить ему это дело с условием, если встанет конь под седло, то он навсегда останется на попечении старшего сына. Тот уже немало понимал в конях, обучился джигитовке на отцовом Булате, ловко управлялся даже со своенравной кобылой Малкой, теперь предстояла более сложная задача.

Началось приручение жеребца, длившееся полтора месяца. Сначала Дмитрий приучал Гнедка к узде, потом принялся его водить в поводу и лишь последним было приучение коня к седлу, но без седока. Гнедко всё стерпел, без излишних брыканий, но седло стало для него инквизиторской пыткой. Как только Дмитрий седлал коня, тот начинал нервничать, вставать на дыбы, стараясь стряхнуть непонятную ношу. Тогда парень решил схитрить: каждый раз, снимая седло, он угощал коня куском сахара. И через неделю Гнедко уже смирно стоял под седлом. Конечно, первая поездка тоже оказалась не из лучших в жизни Дмитрия: конь беспокоился и беспрестанно вставал на дыбы, желая скинуть всадника, но парень удержался верхом. Измотавшись чуть не в пену, Гнедко всё-таки присмирел и, в конце концов, покорно принял хозяина.

Девушки, ушли ополоснуть посуду и заодно привезти себя в порядок. Парни терпеливо ждали своей очереди на купание. Вода в озерке после жары, как парное молоко, тёплая, из такой не выгонишь даже прутом.

Немного погодя сверху послышались недовольные окрики Захарки:

– Что вы там запропастились? Вылазьте, лягушки!

В ответ донёсся звонкий хохоток, но никто так и не поднялся на бугор.

– Это девчата опять затеяли плескаться, и время тянут, ссору заводят, всё норовят по-своему сделать! – обижено хмыкнул Захар подошедшему брату.

Гришка спокойно ждал, закусив стебелёк травы, гонял её во рту и всматривался в зеленеющие дебри. Мимо прошёл Дмитрий, закинув полотенце на плечо, братья удивлённо проводили его взглядом, переглянулись и хохотнули. Через минуту сёстры с визгом и воплями повыскакивали из воды, послышались возмущённые крики:

– Ах, ты бесстыдник! Охальник! Всё отцу расскажу!

И в ответ долетал весёлый бас Дмитрия:

– Сейчас кого-то за ногу схвачу и под воду утащу!

Братья засмеялись в голос и дружно выкрикнули:

– Мы тоже идём!

Наспех натянув на себя платья, девчата неслись по крутому склону холма вверх, сами не понимая, откуда столько сил прибавилось после трудного изнуряющего дня. Не было с ними только Серафимы. Братья нетерпеливо ждали её возвращения. Их разбирало мальчишеское любопытство, хотелось знать, чем кончится дело. Они тщетно прислушивались к голосам, ожидая визг девчонки или какое ругательство, но кругом воцарилась тишина такая, что было слышно трель зарянки.

Матвей Егорыч, прихватив сменное бельё и полотенце, направился вниз к озеру и не сразу услышал окрик сыновей.

– Бать! А, бать! На телеге колесо прохудилось!

Старый казак остановился, огляделся, почесал затылок и, поняв намёк, с досадою сел на траву и задумался, выкручивая ус, что обычно делал он в минуту негодования.

– Опять непутёвый что-то затеял! – только и пробубнил он.

Длинные тени пролегли по земле, стало зябко. Девушка, закончив мыться, уже собралась возвращаться в стан. Не успела подняться из ложбины, как вдруг перед ней возник Дмитрий. Неожиданно для себя девушка выпалила:

– Я поблагодарить хотела, что заступился…

Ответа не последовало. он смотрел странно, словно был в ознобе, глаза его сухо поблёскивали в сумеречном свете. Не слова не говоря, он притянул её к себе. Его губы оказались в такой приступной близости, что девушка чувствовала его горячее дыхание на своей щеке. Сердце бешено заколотилось, щёки обдало огнём. «Вот сейчас увлечёт за собой и не пикнешь», – пронеслось в голове, но от этого ей стало ещё желанней почувствовать на губах его жаркий поцелуй. «Оттолкнуть ли?» – стучало в висках. Её словно бил озноб, но это был не холод, дрожь пробирала изнутри. Стало страшно, и она дёрнулась высвободиться, неуверенно толкнула ладонями в грудь парня. Немой испуг на лице девушки заставил его отрезветь. Он выпустил её из своих объятий, с сожаленьем взглянул в её глаза и шагнул прочь, не оборачиваясь. Ей стало не по себе. Ещё какое-то время она пыталась унять дрожь в коленках, лишь спустя пару минут вся, раскрасневшаяся от волнения и смущения, вернулась к весело трещавшему костру.

Хоть братья и сгорали от любопытства, но выпытывать у Дмитрия ничего не стали – не скажет, хоть расшибись перед ним. Матвей Егорыч подёргивал ус, стоя над кручей, и провожал сына недовольным взглядом.

У костра было весело, сёстры звонко заливались смехом, видимо, вновь Гришка рассказал какой-то анекдот. Серафима подсела к подругам. Ольга заметила смущение подруги: щёки её слегка румянились, словно от костра не отходила, она стыдливо прятала глаза, и весь вечер молчала, а потом и вовсе пошла ночевать не под полог, а на телегу, где загодя Матвей Егорыч приготовил для себя запашистое сено и бросил поверх старую шубу.

Григорий и Захар натянули брезентовую палатку, подпёрли у основания двумя жердями, закрепили кругом растянутые бока колышками, расстелили внутри несколько кусков кошмы, бросили внутрь шубы и завалились спать. Девушки последовали их примеру и нырнули следом.

Дмитрий долго стоял в одиночестве, не принимая участия в приготовлении, прислушивался к птичьим голосам. Не сразу приметил, как в сумерках приблизился к нему отец, не почуял он и занесённой руки для оплеухи.

– Бать, ты чего? – обижено хмыкнул парень, потирая могучую шею.

– Сам, поди, знаешь «чего»! Ты это чего принялся девок портить, а? – глаза Матвея метали искры, в этот раз он мог и поколотить нерадивого сына за пакости.

– Кого это я опять спортил? – обиженно пробасил тот.

– Ты мне не прикидывайся! – глухо зарычал отец и потряс увесистым кулаком у самого носа здоровенного плечистого парня.

Плюнув в сердцах, Дмитрий удалился подальше от становища, не обращая внимания на сердитые возгласы отца, долетавшие ему вдогонку. Тут к гадалке не ходи, всё было ясно, что парень не просто так пошёл к озеру, не дождавшись возвращения девушки, но пока не знал, что про меж ними случилось.

С первыми лучами солнца Матвей Егорыч поднял работников. Расхаживались лениво, нехотя. Трудно было заставить тело вновь трудиться до захода солнца с редкими передышками.

В течение дня отец то и дело поглядывал то на сына, то на Серафиму, гадал, прикидывал, но мыслей своих не обозначал, и даже вкусный обед не разгладил сурово сведённых к переносью бровей. Весь день прошёл в каком-то молчаливом недовольстве отца. Он ворчал, покрикивал, недовольно подгонял работников.

После сделанной работы, к вечеру, как обычно девушки побежали к озеру. Внизу уже были слышны голоса пришлых ребят из дальнего стана. На противоположном пологом берегу озера находились мостки для рыбалки. Раньше здесь был небольшой хутор, а при нём колхоз, но лет десять назад колхозы окончательно объединили, и хутор перестал существовать – люди до последнего бревна свезли свои разобранные избы в иное место, но некоторые строения бросили за ненадобностью. Те мосточки тоже остались после некогда обжитой и богатой колхозной деревеньки.