Серафима

Евгения Аксентьева

Серафима

Часть 1. Сирота

1.

Осень была сырая и унылая. Утренний туман сходил медленно и неохотно, кутая дома в густой белой пелене, стекал змеиными хвостами по крутым холмам ниже, к логу, и густел у мелководной заросшей молодым тальником речки, лениво впадающей в могучую Обь. Дальний колхозный сад синел на другом краю лога. Старые вишни высовывали из тумана свои корявые чёрные ветви. С первыми лучами солнца, изредка пробивающимися сквозь растрёпанные облака, туман начал стелиться по земле, обнажая молодые стволы яблонь и рябин, стягивал покрывало с безобразно взъерошенных кустов смородины, крыжовника и малины. Старый сад наводил несказанную тоску своими оголёнными, словно выведенные жирным угольком, остовами деревьев, безмолвно напоминая о скорых заморозках.

Воздух пропитался прелой листвой. С ближнего, заросшего рогозом и камышом затона, громко и гулко поднялась стайка диких уток. Ровным клином они сделали круг над селом и, прощально прокричав, скрылись за холмистым горизонтом.

Тёмная процессия тянулась с главной улицы вверх по Гробовому взвозу. Впереди медленно и натужно шагала колхозная пегая лошадёнка, запряжённая в тряскую скрипучую телегу. Возница лениво понукал вожжами, изредка прикрикивал, когда лошадь замедляла ход и почти останавливалась на размокшем крутом взвозе:

– Пошла, родимая, пошла. Ну!

И, словно стряхнув унылую дремоту, лошадь недовольно фыркала и пряла ушами. Суровый немного осипший от осенней сырости голос хозяина хлестал её пуще всякой плети, и она вновь нехотя подавалась вперёд, тяжело переставляя облепленные грязью копыта.

Увязая в густой глинистой каше, придерживая одной рукой борт телеги, шла девушка. Она часто вытирала концом чёрного платка катившиеся слёзы и шагала неверными ногами, словно не чувствовала под собой земной тверди. Остальная процессия шла чуть поодаль. Были слышны разговоры, перешёптывания, сырой воздух легко нёс слова по ветру далеко вперёд.

– Осиротела девка, – тяжело вздохнул дед Николай. – Как сама теперя будет?

Местный столяр, Николай Трофимович Ворсин, уже не считал свои года, возраст мерил теми, кого проводил в последний путь. С юных лет его руки знали столярное дело, и уже не первый десяток лет он ладил гробы для односельчан: «Домовина – последнее пристанище бренного тела, никак нельзя быстро и наспех; тут нужно аккуратно, с толком». Для гроба покойницы Марии, выбрал ткань подороже, что до сего дня бережно хранил; по краю бортика пустил рюшу. Уважал он Марию – светлым человеком была, в войну медсестрой все четыре года в госпитале на передовой отслужила, а когда вернулась в село после войны – терпеливо ждала своего мужа Алексея из лагеря, ждала и ни на одного мужика не глядела, не опорочила своё доброе имя противным прозвищем «гулящая» или «блудница». За восемь лет посерела и осунулась молодая баба, горе до единой кровинки выпило из неё жизнь. Но она виду не показывала, не жаловалась на судьбу, не отчаивалась, несла свою долю достойно; до самой смерти трудилась в старенькой деревянной больнице.

Процессия поднялась по раскисшей круче на макушку холма. Отсюда виднелись кресты нового кладбища. Мокрый степной ковыль, сминаемый ногами, плотно прижимался к земле, оставляя за людьми широкую дорожку, поблёскивающую капельками отошедшего тумана. Показались ворота последнего пристанища. Лошадь остановили, привязали за поводья к низкой деревянной ограде. Четверо мужчин молча сняли гроб, двинулись вдоль могил, у свежей ямы поставили на табуреты.

– Кто желает проститься, подходите, – глухо прозвучал голос председателя сельского совета Михаила Ивановича Дёмина.

Женщины отделились от густой толпы и друг за другом подошли к покойнице, задержались в молчаливом прощании и, тронув белый саван, медленно отошли; мужики стояли смирно, словно в немом оцепенении. Рядом с гробом осталась стоять девушка. Хоть и не было пронизывающего холодного ветра, что часто бывает на кладбище, она всё же тряслась в лихорадочном ознобе и бесшумно всхлипывала, глотая слёзы: «Мамочка… Мама…» Со спины подошла низенькая сухонькая старушка, взяла за руку и тихо сказала: «Отойдём, милая». Девушка как неживая подалась назад, уже не утирая слёзы, она смотрела на последнее, что останется в её памяти навсегда: как заколачивают гроб с некогда любимым человеком, а в голове, как в тумане копошатся мысли о том, что больше она никогда не увидит добрые мамины глаза и нежную улыбку, никогда не почувствует её тёплую руку на своей макушке, никогда не услышит её бархатного приятного голоса.

С корявой берёзы встрепенулся ворон, громко каркнул и сел неподалёку на крест. Гроб на полотенцах начали спускать в яму. Какая-то сила толкнула девушку к могиле; она рухнула на колени и вскинула руку, словно старалась ухватиться за крышку гроба, но не успела, мужики ловко и аккуратно опустили его в яму и скинули следом полотенца. Люди стояли в нерешительности, мужики мяли шапки и косились на горемычную, женщины утирали платками слёзы и качали головами. Лишь её спутница, сухонькая старушка, поспешила к девушке, силилась поднять её на ноги, но сил не хватало. Раздвинув сгрудившихся людей, на помощь подоспел высокий парень из Самохиных. Он сгрёб обезумевшую от горя девчонку, прижал к груди и держал её в объятьях, пока водружали крест и закапывали могилу.

Где-то позади послышалось:

– Как бы девчонка с ума не сошла. Вишь, как убивается…

Кругом пронеслись редкие вздохи и причитания.

– Не смогла Мария смерть мужа пережить, на пятом десятке бабонька померла…

– Что ж, про дочь не подумала-то? На кого оставила?

– Такова судьба… – кто-то тихо, почти шёпотом, отозвался позади.

Дмитрий отпустил девчонку, когда та перестала трепыхаться в рыданьях, однако прочь не ушёл, продолжил стоять рядом с ней, и широко расставив ноги, разглядывал носы своих измазанных в глине сапог. Изредка он хмуро поводил глазами по толпившимся поодаль бабам, судачившим о будничном. Ему не нравилось, что горе девчонки мало кто разделил по-настоящему, лишь сделали вид, что соболезнуют. Человек умер, и не успели последнюю горсть земли в могилу кинуть, как тут же забыли о нём, и словно не было его на свете.

Люди потекли к высоким железным воротам, на выход. Старушка вела под руку убитую горем сироту. Они последними покидали кладбище.

– Ох, какое горюшко свалилось на Серафиму: сначала отец скончался, теперь и мать… –вздохнула пожилая женщина, идущая под руку с Дмитрием Самохиным.

Парень шагал молча, уткнувшись взглядом под ноги, о чём-то думал. Так прошли до конца Гробового взвоза.

– Отец, Гнедка запрягал вчера, шлея на оглоблях прохудилась, скоро лопнет, – вдруг прервав долгое молчание, пробасил парень.

Матвей Егорыч вздрогнул, морщинки у глаз дёрнулись, грубой ладонью провёл по усам и бороде с проседью, кашлянул в кулак:

– Завтра посмотрю, сегодня уж недосуг. Вона, видишь, погода проясняется. Надо у скотины почистить…

Дмитрий обернулся на тихий разговор – позади шла девушка, поддерживаемая сухой старушкой, обе спускались неспеша, скользя по слякоти.

– Агафьюшка за ней покамест присмотрит, – предупредила Екатерина Алексеевна немой вопрос сына.

Впереди показался высокий дом с резными наличниками. От сердца понемногу стало отходить закаменевшая стынь, стало дышаться легче, свободнее. Дмитрий пошёл веселее, прибавив шаг, мать еле поспевала за ним, отец тоже заторопился вслед за сыном, стараясь не отставать.

2.

Дом Серафимы стоял недалеко от реки, переулок был узкий – еле-еле встречные кони с телегами разъезжались. Зато как красиво здесь было весной, когда вся округа одевалась в зелень и цвели яблони, а зимой непролазная белая даль виднелась на многие вёрсты. Здесь широкая Обь расстилалась как на ладони, закованная во льды крепкими сибирскими морозами. Немного севернее, за сплошными зарослями ивы и осокори1, дымились трубы заречной Ини.

Ладонь привычно легла на дверную ручку, отполированную за многие годы. Девушка толкнула скрипучую дверь сеней, она нехотя с визгом отворилась, пахнуло покойником. На полу лежал смятый, кем-то оброненный выцветший носовой платок. На миг показалось, вот отворит дверь, а там матушка за машинкой сидит и что-то шьёт, низко наклоняясь над работой, а губы её беззвучно шевелятся, вытягивая еле уловимую, но до боли знакомую песню; по дому разносятся ароматы печёных пирогов, бока русской печи бережно держат нежное тепло; рыжий кот довольно умывается на пёстром домотканом половичке, тикают ходики на стене.

Слетела пелена забытья. Толстая избяная дверь тяжело подалась и впустила в тишину и бесприютность. На стене висела фотография, с неё смотрели ещё молодые отец и мать – Алексей и Мария. Мама часто ей рассказывала о своём детстве, но последнее время вспоминала послевоенные годы.

В сорок первом году, вслед за старшим братом, ушла на фронт Мария. После войны вернулась в родное село и тут же направилась к больнице, которая ещё в тридцатых годах разместилась в усадьбе зажиточного крестьянина Егора Степановича Чупина. Двухэтажный дом стоял над обрывом недалеко от небольшой мутной речки. Сбитые в кровь и распухшие от голода ноги, не слушались. Пока шла, казалось, и силы мало-мальски были, как только остановилась – тут же её покинули. Обессилев, женщина села на край пыльной дороги, склонила голову на грудь и повалилась на бок. Какая-то сердобольная старушка подоспела к несчастной, позвала мужчин на помощь. Один старик ехал мимо и помог обессилевшей женщине взобраться в телегу и повёз в больницу.

На фронте Мария четыре года спасала жизни солдат, немало повидала боли и страданий, видела, как умирают от ран юные, только окончившие школу, молодые солдатики, ещё не пожившие, не узнавшие жизни, женской ласки и семейного счастья. В забытье раненые звали её «мамой», «сестрёнкой» и она отвечала им, успокаивала, гладя по голове. Она видела, как, лишившись ног или рук, сходят с ума крепкие мужчины, как отказываются жить и не живут, превращаются в тени – подобие человека. Тогда она старалась подбадривать раненых, в свободную минуту писала под диктовку письма для родных, понимала, что только связь с любимыми их удержит от отчаянья.

Теперь же не было сил жить и у неё, и подбодрить тоже было некому. Очнулась в белой просторной палате, услышала восторженный голос с соседней кровати:

– А я всё гадаю: Мария Терехова али нет. Уходила девкой, цыплёнком желторотым, а теперь и не узнать – бабонька статная, городская, даже лицом изменилось.

Мария повела кругом глазами, увидела соседку Анну Ильиничну, дородную женщину с большими грудями, лежащими на большом круглом животе. Та сидела на постели и жевала калач. Сил ответить или улыбнуться не было, женщина устало прикрыла веки.

– Так сказали, у тебя другая фамилия. Замуж, что ли, выскочила?

Анне Ильиничне не терпелось расспросить обо всём, но ей помешали. Мелькнувший в проёме белый халат врача приткнул разинутый рот Ильиничны, она смирно легла на кровать и затихла. Врач взял стул, поставил напротив кровати Марии, сел, немного наклонившись корпусом вперёд. Глаза его были пронзительно серыми, как вешний лёд, холодными и прозрачными, из уголков глаз разбегались длинные лучики морщинок, нервно трепетали крылья широкого немного горбатого носа, мелкая щетина с проседью пробилась на щеках, вид у мужчины был усталый. Он смотрел не строго, глаза его улыбались по-доброму, по-отечески.

– Ну как вы себя чувствуете?

Женщина пожала плечами.

– Дед Шульга, что вас привёз, сказал: вы искали больницу и врача. Ко мне, стало быть, рвались…

Мария утвердительно кивнула и неуверенно выдавила, стараясь говорить чуть громче осипшим голосом:

– Я устроиться хотела на работу. Я умею… Всю войну медсестрой в полевом госпитале служила.

Мужчина задумчиво потёр руки, потом внимательно посмотрел на молодую женщину, сомкнул кисти в замок, что-то поискал глазами на белой известковой стене над головой Марии:

– Свободных рук у нас, действительно, не хватает. У нас даже истопником работает Марфа. Работа, конечно, не женская. Но куда деваться-то? Ей детей нужно кормить, на мужа похоронку ещё в 43-м получила. На такую должность хотелось бы мужика, а не бабу, да в селе остались старики да калеки, с фронта пока не многие вернулись. А что касается людей с медицинским образованием… Сами понимаете, нынче найти медиков крайне сложно. Но… тут надо подумать…

Мария словно в бездну ухнула, стало пусто и непонятно, она даже не слышала, что говорит ей врач. «Вот оно как, на передовой под обстрелами выжила, а теперь в родном краю сгину…» – отчаявшись, подумала женщина и судорожно сглотнула подступившие слёзы. Родители Марии уже были немолоды, сильно болели, хотя всё ещё трудились в колхозе. Колхозники жили впроголодь. Кто держал хозяйство, ещё как-то выживал помаленьку. Им не полагалось никакого пайка – трудились во имя победы, зарплат не видели и работали за «трудодни»; получается, что вырастили на огороде, тем и питались. И хорошо, если от колхоза выделят мешок муки или крупы какой, значит можно было ещё немного протянуть. Старикам Марии приходилось туго. А тут ещё и дочь сядет на шею. Она понимала, что без работы у неё не будет пайка, положенной медицинским работникам. Как тут быть? Как прокормиться?

– Да я хоть сейчас!..

– Нет. Давайте сделаем так, – послышался откуда-то издалека тёплый и строгий голос врача. – Пока вы будете нашей пациенткой. А как только встанете на ноги, тогда и разговор будет другой.

С этими словами мужчина встал, поставил на место стул, обернулся и виновато проговорил:

– А зовут меня Пётр Алексеевич Чернышов, – с этими словами он исчез в темноте коридора.

Всё это время Анна Ильинична внимательно слушала разговор, и как только врач скрылся за дверью, едко усмехнулась:

– Ох, и противный Петька! – Мария удивлённо вскинула глаза, а соседка втайне порадовалась нечаянному вниманию и с воодушевлением продолжила: – Говорила ему: «Сделай мне операцию, сил моих нет, не могу больше!» А он: «Нет!», и всё тут. А что ему стоит-то? Ведь он отличный хирург, в городе работал, умеет такие операции делать.

– Какие? – насторожилась Мария.

Женщина удивилась, вскинула свои редкие рыжие ресницы, пронзила Марию презрительным взглядом белёсых рыбьих глаз:

– Как это «какие»? У меня четверо ребят! С этими разбойниками сладу никакого нет. Мне куды пятого? Мужик мой, вон, с войны вернулся инвалидом! Как воспитывать я буду такую ораву? А Петька заладил своё: «Это противозаконно!» – и всё тут. Лучше бы к Прасковье обратилась, она повитуха знатная, быстро бы управилась. А я доверилась врачу, а он вона как поступил!

Мария брезгливо отвела взгляд, сердце защемило.

– Вот теперь дохаживаю. Вчерась подхватило так, думала рожу прям на улице. Покуда добежала чуть не померла от боли. Ан нет, говорит, такое бывает, ещё маленько похожу. Так куды ходить? Вона пузо на лоб лезет! Распёрло вширь, ужо в проём не пролажу!

– Радуйся, что дети есть. Кто-то всю жизнь мечтает, а их нет…

Ильинична, не поддержанная в разговоре, недовольно хмыкнула и отвернулась к стенке. На самом деле, баба больше боялась не пятого ребёночка родить, а то, что мужик её узнает, что ребёночек этот от пастушка Ерошки, коего «дурачком» кличут. И забьёт тогда Аннушку муженёк костыльком своим до самой смертушки…

… Горько было Марии. Теперь же оставалось одно: жить и надеяться, что муж её, Алексей, вернётся пусть калекой, но живым. Она встретилась с ним на фронте, он тогда был тяжело ранен, какие могли осколки извлекли, а что глубоко в теле застряли – не тронули. Так с осколком у сердца Алексей и воевал. Было это после Курской битвы. Потом отправился из госпиталя на фронт и в августе 44-го пропал без вести. С тех пор Мария считала дни, отправляла письма в разные инстанции, разыскивала мужа, как могла. Верила, что он живой, сердце подсказывало ей, что наступит день, и Алексей вернётся, отыщет её в далёкой сибирской деревеньке, о которой она так много ему рассказывала.

3.

Вечерело. Из углов комнаты поползли зыбкие тени, мебель проваливалась во мглу, но тикали часы на стене, а в трубе гудел ветер, и живые звуки касались этой пропасти небытия. Стало прохладно, сквозило от приоткрытой двери.

Бабушка Агафья пришла по сумеркам, потянула легко поддавшуюся дверь и удивилась не рачительности хозяйки, но увиденное заставило её ахнуть. На полу под образами в беспамятстве лежала Серафима. Что она только не делала, чтобы девушка опамятовалась: и трясла её, и по щекам хлестала, и водой обливала – всё было бесполезно, девчонка словно окаменела в горести.

Кинулась в двери и скоро уже была у ворот самохинского дома.

– Матвей Егорыч, Матвей! – кричала бабушка, спешно перебирая больными ногами по вязкой грязи.

Ухватившись за перилла, она тяжело поднялась по высокому крыльцу и в дверях столкнулась с Дмитрием.

– Ох, сынок, ты как раз кстати. Кликай брата своего, помощь нужна!

– Так ты скажи, бабушка, что приключилось?

Агафья никак не могла перевести дух, опёрлась о перилла крыльца, пытаясь отдышаться, и между тем полушёпотом повторяла:

– Серафима там… С девкой плохо… Лежит на полу и жизни не кажет! Так её бы в больницу. Я уж не знаю!

– Пойдём уж… Или, может, Гнедка запрячь?!

Бабушка растерянно смотрела на Дмитрия, ожидая его решения. Было холодно стоять на крыльце: ветер дул с реки и становился сильнее, тянуло сыростью. В сенях послышался топот и сердитый голос Матвея Егорыча:

– Ну, кого там нелёгкая принесла? – в проёме показалась седая кудлатая голова старика, он немного опешил. – Агафья?! Ты чего это в такую непогоду по гостям? А то проходи! Не стой на улице! Как раз к чаю.

Бабушка было открыла рот, чтобы всё объяснить, но увидев, что Дмитрий спустился с крыльца, отмахнулась и поспешила следом. За широким шагом высокого парня было трудно поспевать, Агафья семенила за ним, как привязанная. Переулок преодолели быстро.

Серафима лежала всё так же на стылом полу, в тусклом электрическом свете её фигура казалась безжизненной: бледное лицо, холодные ладони, а грудь вовсе не поднималась. Дмитрий ощупал пульс на шее и спокойно проговорил:

– Жива она.

Бабушка мелко перекрестилась, глядя на божницу:

– Слава те Господи, я уж думала…

– Давай-ка к тебе отнесу, приглядишь за ней?

Бабушка вмиг сорвала с постели шерстяное одеяло:

– Кутай получше, а то ишшо простынет девка.

Он удивился тоненькому и невесомому телу, оказавшемуся в его руках. Только сейчас, при близком рассмотрении, он заметил, что её щёки глубоко впали, а под веками пролегли тёмные полосы случившегося горя. Дыхание не было слышно, лишь еле ощутимо, положи пёрышко на губы, и оно даже не шелохнётся.

Мелкий дождик моросил, время от времени сбиваемый порывами ветра. В окнах домов горел свет, в загонах под крышками мычали коровы и телята, блеяли овцы, заливались лаем собаки, встречая запоздалых прохожих. Грязевое месиво чавкало и хлюпало при каждом шаге. Дмитрий не выбирал дороги, шёл наощупь уверенно. Агафья пустилась почти бегом, спешно открывала парню калитку, потом двери, сдвинула в сторону домотканые половички.

– Сюды клади, – расправляя кровать и убирая гору пышно взбитых подушек на сундук, велела старушка.

Когда парень уже собирался уходить, Агафья окликнула его строго:

– Ты, Дмитрий Матвеич, не спеши, поговорить надоть.

Она открыла печную заслонку, заглянула в горшок, пахнуло томившемся борщом, проворно закрыла шесток2, потрогала уже остывший самовар, села за стол, движением и Дмитрию показала на табурет, приглашая сесть.

– Что случилось-то бабушка? – добродушно улыбаясь Агафьиному таинственному выражению лица, спросил парень, стягивая у порога сапоги.

Она некоторое время смотрела на кудрявую голову парня, потом легонько и тревожно постучала морщинистыми пальцами по столу и тихо заговорила, будто боясь, что кто-то подслушает тайный разговор.

– Слышала я, Дмитрий Матвеич, что горяч ты до любви. (Дмитрий смутился, улыбку как рукой стёрло с его лица, он опустил голову и уставился на домотканую пёструю дорожку, скомканную ногами под столом.) Оно понятно, недавно со службы вернулся, а в молодом теле кровь бурлит. Молодость… Что скажешь?..

Агафья замолчала и пристально посмотрела на опущенную голову парня. Вихры русых волос были беспорядочно всклокочены, недавно примятые шапкой, тёплая кофта, закатанная до локтей, оголяла игристые мышцы, недаром его называли «первым парнем на деревни», нечего сказать – хорош собой. Оно понятно, почему девки липли к нему: такого парня любая к подолу прибрать не прочь. Старушка ждала упрёка какого или что парень оскалится в злобе, съязвит. Нет, он молчал, теребя в руках шапку.

– Ну, не ругать тебя хотела. (Парень взглянул из-под бровей на строгую старушку, как затравленный зверёк на хищника.) Нет, я упредить тебя хотела. Ты не шибко с Глафирой водись. Я смотрю – вьётся она около тебя ужом. Не к добру это. Глашка – тот ещё фрухт, Прасковьюшка вылитая. В наши-то времена как было? Сначала на смотрины приходили к понравившейся девке, потом сватались и под венец вели. Девка мужа узнавала только в супружестве, до венчания – ни-ни! Какое там! Если муж прознает, что порченная – беды не оберёшься, стыдоба и только. Постели проверяли после брачной ночи, нет девственного знака – отец мог сам избить непутёвую прямо в амбаре до полусмерти. А сейчас что… Девка эта не боится осрамиться, видано ли – свидания двум сразу назначает! Что за молодёжь пошла?!

Дмитрий хмыкнул в ответ обижено:

– Так я и не вожусь с ней. Что вы с батей заладили-то? Да, не нравится она мне!

– Ну, смотри… Груз с души я сняла – не хочу, чтоб и ты маялся.

Дмитрий торопливо обулся, попрощался и вышел во двор.

Парень почувствовал, как внутри закипает негодование: «Что это все с мной, как с маленьким-то? Поди, ещё кормить с ложечки начнут!»

Да, Глашка красива: глаза зелёные, колдовские, как камни самоцветные, губы бесстыже-припухшие, макового цвета, а сама манкая, пьянящая, как вешний мёд. Качнёт задом, всё внутри обрывается. Но не кобелёк же он, Дмитрий Самохин! За каждой юбкой не будет бегать! Другая у него на примете была, каждый вечер летом она его у речки под ивами поджидала. С ней он и видел свою жизнь. Однако отец выбор сына не одобрял, ругал, грозил плетью воспитать непутёвого…

Была Лида нездешняя, работала в правлении колхоза и была старше его лет на пять. Но разве возраст важен для любви? Он с пятницы пропадал в её избушке, правда, отцу врал, что на гульбу с ребятами ходит. С недавних пор отец прознал, что сын к перестарке хáживает, сильно отлупил вожжами по чём ни попадя, запрещал ходить к ней. Дмитрий обозлился на отца, но всё же тайком хаживал.

4.

Девушка очнулась на вторые сутки.

– А-а, проснулась, – обрадовалась Агафья, переворачивая очередной блин и поправляя его на сковороде кончиками пальцев.

Серафима с недоумением огляделась:

– Где я?

– Ты у меня дома, да и негоже одной после покойника оставаться. (Но девушка, казалось, не понимала, что ей говорят, и смотрела на бабушку с недоумением.)

Агафья принялась объяснять:

– Тебе вчера плохо стало, я тебя на полу нашла. Пришлось Дмитрия звать…

Серафима кивнула, чувствуя, что туман в голове рассеивается и приходит осознание всего происходящего.

– Вот Дмитрий прибежал со мной к тебе в избу. Ты лежала ни жива, ни мертва. Думаю: «Всё, пропала девка, с горя сгинула». А он мне говорит: «Нет, жива, только еле дышит». Тут-то я и смекнула, что ты не спала все эти дни после того, как мать померла, – и, вздохнув, добавила: – Ну и долго же ты спала! Вторые сутки, почитай, пошли.

– Я маму во сне видела. По снегу её до ворот провожала. Ворота такие красивые кованные, словно из золота. Всюду снег, но не холодно. Мы долго поднимались на крутой холм, и я всё выспрашивала маму, возьмёт ли она с собой, а она молчала, на меня не смотрела, будто и не слышала вопроса. Когда уже почти к воротам подошли, мама мне странные вещи начала говорить. Я плачу, а она мне: «Зачем плачешь? Мать ты похоронила, ещё младенцем была». Потом сказала: «Мы тебе чужие! Свою семью ищи». Я плачу и не верю её словам. Наконец мы приблизились к воротам, и вижу: за воротами стоит папа. Мама вдруг меня оттолкнула легонько и скрылась за воротами. – Девушка вскинула влажные ресницы на бабушку и спросила дрогнувшим голосом: – Почему она меня с собой не забрала? – и, закрыв лицо ладонями, сильно разрыдалась, возможно, впервые за эти дни.

Крупные слёзы катились из глаз и падали на грудь, оставляя тёмные следы на кофточке. Бабушка качала головой, обнимала девчонку за плечи, успокаивала, как могла, а сама еле сдерживала подступивший к горлу комок. Вскоре Серафима замолкла. Агафья понимала, как трудно сейчас было шестнадцатилетней девчонке, как сложно осознать, что больше родни-то и нет. Правда, у неё осталась тётка, однако была та крутого нрава и вряд ли взяла бы сироту к себе.