Серафима

– Уже унесли во двор!

– Господи! Огурцы с помидорами забыли достать! Салаты вот стоят! А закуска где?

– Солонину на стол по тарелкам разложите. Маринованные арбузе где-то здесь стояли! – командовала Нина Прокофьевна.

– Да здесь всё. Не суетись!

– Поди, уж хватит, – неслось из дальнего угла кухни.

Нина Прокофьевна считалась среди родни самой молодой свекровью. Ещё не минуло ей сорока, как женила она своего первенца Гордея. Помощниц у неё было много, стол наполнялся всевозможными блюдами, в печи пеклись пироги, на плитах бурлила вода, кто-то нёс кастрюли с домашними деликатесами, загодя приготовленными для празднества. Нина Прокофьевна беспрестанно поглядывала на часы – вот-вот нужно ехать на выкуп невесты, а столько всего переделать требуется, чтобы не упасть в грязь лицом перед новыми родственниками.

– Да, ты не бегай, как оголтелая! Почти всё готово. Сейчас гуся в печь посадим, и к трём часам всё будет готово! – успокаивала её Лидия Кирилловна.

Дом Гордея напоминал сердитый улей, где все торопились, сталкивались, ругались.

– Не переживай ты так! Наталья тебя ещё матерью назовёт, – шепнула ей сестра, припомнив недавний разговор..

– Ох, не знаю… Что ты не знаешь, что ли, современную молодёжь? Не всякая готова делить счастье и горе пополам. Чуть трудности – разводиться бегут.

– Ну что ты на неё наговариваешь? Они год дружили с Гордеем. Разве не так?

– Да так-то оно так. По любви ли?

– Какие-то ты речи, Прокофьевна, ведёшь, несуразные…

– Ой, да ладно, – сердито махнула та рукой.

Нина Прокофьевна негодовала, потому что сын невестку привёл из «сложной», как она говорила, семьи. Сложность заключалась в том, что семья Натальи была известна в селе с негативной стороны. Двое её братьев угодили по малолетке за решётку и, хотя уже освободились и жили честным трудом, однако вызывали у Нины Прокофьевны крайнюю неприязнь и недоверие. «Вот только с Ерофеевыми и не хватало родниться! – возмущалась она. – Они же поголовно уголовники!» Да и Наталья была девушка своенравная и непослушная: учиться, как наказывал отец, не поехала, в колхозе осталась дояркой, да и Гордею не дала ехать учиться, когда ему предлагали поступать от колхоза.

– Ну на кой такой красавице мой Гордеюшка? Они же неровня! Чует моё сердце: брюхата Наталья! – с тревогой говорила Нина Прокофьевна.

– Так и радуйся! Внуков скоро понянчишь! – подбадривала её Лидия.

На улице столы уставили всевозможными угощениями, кои бывают в деревне. Встревоженная хозяйка дома восплескала руками и сердито повторяла:

– Ну кто ж в мае-то женится?! Примета плохая!

– Что ж, примета, – вторила ей бабка Нетопыриха. – Фрухтов на стол не поставить – вот беда! А то поставили бы на стол яблоки, груши, дыни с арбузами, и не пришлось бы тратиться!

– Тебе бы всё деньги считать! – толкнула её бедром Лидия, неся в руках банку компота к накрытому столу.

Нетопыриха фыркнула, лениво подалась в сторону.

На свадьбу были позваны не только вся многочисленная родня, но и, конечно, соседи – такие события принято праздновать всей улицей.

… Необычайное оживление было и в доме бабушки Агафьи – сёстры Самохины вместе с Серафимой собирались на свадьбу и принаряжались.

Серафима стояла перед зеркалом и недовольно себя оглядывала с ног до головы. Васильковое платье, узкое в талии и со свободной пышной юбкой, удивительно подчёркивало её красоту, вся фигурка казалась хрупкой и утончённой, но особенно ярко сияли её голубые глаза, словно впитавшие в себя кусочек голубого неба.

Но девушка не обратила на это внимания, она с досадою оттягивала подол платья, стремясь чуть удлинить его и прикрыть колени.

– Да чего ты стесняешься? – возмущалась Ольга, перебирая нехитрые наряды подруги. – Это платье само то. Смотри, какое весёленькое, и ты в нём хорошо смотришься.

Серафима ловко расстегнула замок на спине, выскользнула из него и смущённо проговорила:

– Оно слишком короткое!

– Ну, подожди! – уговаривала Ольга. – Оно лучше всех остальных сидит на тебе. Ты в нём, правда, хорошо смотришься.

– Вот было бы у меня такое платье, я бы из него не вылазила, – с завистью проговорила Марья.

Серафима содрала небесно-голубое платье с вешалки и небрежно протянула подруге:

– Бери. Дарю.

Та с недоверием посмотрела в ответ, прикинула к себе, повертелась у зеркала и тут же с сожалением повесила его обратно:

– Ну да. Мне-то оно малое.

– Меньше булки нужно было трескать! – упрекнула сердито сестра.

– У меня кость широкая! – попыталась оправдаться младшая и, надув губки, села на кровать с обиженным видом.

Серафима огорчённо посмотрела на Ольгу, но та даже не думала извиняться, она была занята куда более важным делом.

– Смотри, что у меня есть! – из сумочки она вытянула чёрную коробочку с маленькой щеточкой и совершенно новую губную помаду нежно розового цвета.

– О, божечки! А мне дашь? – подскочила Марья, протягивая руку к помаде.

Ольга осадила её холодным взглядом и важно сказала, вздёрнув бровь:

– Посмотрим.

Серафима тем временем вынула из шкафа бежевое платье в мелкий цветочек и задумчиво уставилась на него.

– Ну, нет! В этом ты будешь как бабка старая!

Не слушая подругу, она упрямо натянула на себя неказистое бежевое платье и твёрдо ответила:

– У меня другого нет!

Ольга, чуть наклонив на бок голову, оценивающе посмотрела на подругу и задумчиво сказала:

– Если ты пойдёшь в этом платье, то я с тобой не буду общаться. Это платье бабушки Агафьи!

– Да ну тебя! – надула губки Серафима. – Это мамино!

– Ещё лучше! – скривила гримасу Ольга и потянулась в шкаф за васильковым платьем. – Надевай это, иначе ты мне больше не подруга!

Серафима обижено надулась, но всё же надела ненавистное платье, молния весело вжикнула, из-за спины выглянула довольная подруга и добавила: – А теперь волосы!

– Что волосы? – испугалась девушка, на минуту ей почудилось, будто Ольга схватит со стола ножницы и отрежет её косищу.

– Волосы лучше распустить! У неё волосы вьются – красиво будет! – восторженно подхватила Марья.

Подруги вдвоём принялись за причёску, над которой колдовали долго. Повертев Серафиму и убедившись, что задумка удалась, Ольга открыла коробочку с тушью, слегка плюнула на чёрную краску, провела по ней кисточкой и лёгкими движениями нанесла тушь на свои ресницы, затем то же самое проделала и с подругой. Серафима внимательно следила за каждым её движением, но боялась дёрнуться: если щетинки угодят в глаз, полчаса прорыдаешь от боли.

– Да, у тебя от природы хорошие ресницы, и можно пока их не красить, – деловито заметила Ольга, закончив с макияжем подруги. – Однако глаза у тебя стали такие огромные! Как с модного журнала!

Марья с завистью следила, как сестра с подругой прихорашиваются и, заметив, что те отвлеклись и забыли о ней, подхватила оставленную без присмотра на столе тушь и быстрыми движениями начала краситься, но второпях ткнула щетинкою в глаз, вскрикнула от боли, и широкая чёрная дорожка пролегла по нежно-розовой щеке. Старшая сестра и не думала ругать недотёпу, она так звонко рассмеялась, что уже не от боли, а от обиды заплакала Марья:

– Вечно ты надо мной смеёшься!

– А ты слушай старшую сестру, и не буду смеяться!

Пока Марья бегала умываться на кухню, девушки воспользовались моментом и обновили помаду, цвет которой оказался весьма подходящим обоим.

– Ох, вы копуши! – заглянула в комнату бабушка. – У Тереховых уже невесту привезли, всё просмотрите!

Подруги попеременно погляделись в зеркало и выскочили вслед за старушкой на улицу.

…Наталья и Гордей сидели во главе стола. Молодая жена смущённо улыбалась на поздравления, а Гордей светился от счастья и важно кивал.

– Посмотри на жениха, – шепнула Ольга подруге. – Будто в лотерею выиграл!

Серафима еле сдержалась, чтобы не хихикнуть. На глаза попался Дмитрий, она с интересом принялась наблюдать за ним. Парень сидел за праздничным столом хмурый, ни единого куска со стола не брал, всё по сторонам поводил глазами, наверно, кого-то искал. То и дело перед ним вертелась в красном платье Глашка. Она деловито облокотилась на край стола и о чём-то с ним разговаривала, но все её речи, будто не долетали до слуха Самохина; он отвечал ей неохотно, отводил взгляд или отворачивался, всем своим видом показывая пренебрежение девушкой. Вскоре Глашка горделиво выпрямилась и удалилась от наскучившего ей собеседника. В толпе уже повеселевших гостей танцевал с девчатами Захарка, Ольга тоже ушла с ухажёром, Марья сидела на лавке и тоскливо посматривала по сторонам – её брала досада от того, что парни не обращали на неё никакого внимания.

Справа от Дмитрия сидел отец Татьяны, Макар Тимофеевич. Мужик радовался и пил от души, стопка за стопкой опрокидывалась в его широкое горло за здравие молодых. Спустя час беспрерывных тостов он захмелел, и понесло мужика на разговоры:

– А Танька-то моя какова? А? Пригожая девка?

Дмитрий смолчал, но весь напрягся, ожидая какого-то подвоха.

– Вон, смотри, за ней Мишка как ухлёстывает! Хорош зятёк! – и с маху хлопнул по спине парня так, что тот лёг грудью на дощатый стол и захлебнулся воздухом.

– Потише, Макар! – недобро пробасил тот в ответ и немного отодвинулся от мужика.

– Упустил ты мою дочку! Свататься надо было, а не клювом щёлкать! – смеялся охмелевший мужик.

Неожиданно Дмитрию на глаза попалась Татьяна. Она, действительно, стояла рядом с трактористом Мишкой Гордиенко и о чём-то щебетала, кокетливо улыбаясь, потом взглянула на хмурого Самохина и, задрав свой курносый носик, демонстративно отвернулась. Рядом всё не умолкал Макар, он не слышал предупреждения парня, махал руками в стороны, что-то рассказывал о своём будущем зяте, хвастался, время от времени толкая его то в плечо, то в бок:

– Ты представляешь? Прям так подходит и говорит мне: «Отдай, Макар, Татьяну за меня! Люблю её, спасу нет!»

Заиграл медленный танец. Сзади прошла Серафима, задев пышной юбкой его спину. Дмитрий заметил девушку и резко встал из-за стола, невозмутимо прошёл мимо Татьяны, даже не взглянув на неё. Серафима собиралась присоединиться к Марье и посплетничать о своём, о девичьем, как кто-то легко тронул её за локоть. Она удивлённо обернулась и смущённо улыбнулась, а Дмитрий протянул ей руку, приглашая на танец. Она легонько положила тонкую ладошку на его горячую широкую ладонь. Дмитрий никогда не танцевал и теперь испытывал некую неловкость. Он чувствовал, как нежные холодные пальчики лежали в его левой руке и про себя отметил: «Замёрзла».

– Ты перестала к нам заглядывать, – в его голосе прозвучала игривая усмешка.

– Я вчера к вам заходила, – прищурившись, посмотрела на парня, словно подловила на забывчивости.

– Нет, я про бабушкин дом, – сквозь улыбку заметил он.

– Последнего раза хватило. Чуть не грохнулась, – на нежном личике появилось жалостное выражение.

Дмитрий слушал с улыбкой, а потом задорно подмигнул и весело сказал:

– По твоей стряпне все скучают. Скоро работать перестанут и начнут бастовать.

Она еле заметно улыбнулась и неуверенно проговорила:

– Тогда приходи к нам на чай.

Дмитрий слегка улыбнулся уголками губ, но не успел ответить на приглашение, как на глаза попалась Татьяна, увлекаемая Мишкой на танец. В его груди что-то натянулось и словно затрещало как тонкая тетива перед выстрелом. В один миг он готов был оставить Серафиму, кинуться к Мишке и утереть наглую улыбку с его лица, но, с трудом уняв гнев, он постарался скрыть своё негодование под натянутой, рассеянной улыбкой и блуждающим взглядом. В такие неловкие моменты нужно хоть что-то сказать, например, рассказать интересную короткую историю, но именно в этот миг улетучились все занимательные байки. Дмитрий перевёл взгляд на Серафиму, изучая вблизи её по-детски милое личико, и сам не заметил, как схлынул гнев и появились в душе иные чувства.

Серафима вдруг остановилась, слегка наклонила хорошенькую светлую головку и отстранилась. Дмитрий на мгновение опешил, но потом понял, что музыка закончилась и над двором повисла тишина. Он неохотно отпустил её ладонь и проводил до стола. В последний момент, спохватившись, накинул ей на плечи свой новенький пиджак. Серафима удивлённо вскинула глаза, но парень уже ушёл к несостоявшемуся тестю.

Макар был пьян, язык его еле ворочался во рту, он нёс несусветную околесицу. Дмитрий, лениво кивая, раз за разом отставлял в сторону пустую рюмку. Ревность не давала покоя парню и жгучей обидой обжигала внутри. Он старался заглушить эти чувства, запивая самогоном. Голова его налилась тяжестью, и он перестал понимать, что говорит мужик. Рядом присела Татьяна, пару раз она взглянула на Самохина, но высокомерно, с прищуром. Между тем в голове ещё не захмелевшей пронеслась шальная мысль: «Может, и поговорить с Макаром? Посвататься?» Видя, как легко и непринуждённо от него ускользает девушка, парень решил взять ситуацию в свои руки. Дмитрий придвинулся ближе к Макару, кашлянул в кулак, открыл было рот в доверительной беседе, но рядом Глашка стрекозой порхнула и все мысли подолом смела. Она цепко схватила его за руки и повела танцевать, он поддался. Девушка крутилась вокруг него, прижималась, тёплая рука временами чувственно сжимала его пальцы. Парень не отталкивал, кидал на Татьяну холодный взгляд, распалял её чувства, дразнил несостоявшуюся невесту. Девушка собралась было уйти с торжества. Дмитрий легонько отстранил от себя Глашку и решительно направился к Татьяне.

– Что ты с Мишкой крутишься? – выпалил он со злостью.

– Я не кручусь, а танцую. Ты ведь Серафимой был занят! – высвобождая свою запястье из рук жениха, холодно ответила она, но заметив на лице парня непонимание, решила пояснить: – Тебе самому должно быть совестно: то ты зимой с ней за сеном едешь, потом всю зиму у Агафьи пропадаешь, якобы помогаешь старухе, теперь и дом принялся Серафимке чинить. Вся округа видит, как ты её обихаживаешь, в женихи набиваешься!

– Ты о чём? Агафье помогали мы всегда, она вдовствует с войны.

– Ага! А Серафима, значит, под руку подвернулась! Правильно про тебя говорили, что ты бабник!

Девушка крутнулась и почти бегом подошла к Мишке, спустя минуту они вместе ушли. Дмитрий удручённо сел за стол и тут же рюмка оказалась в его руках. В захмелевшей голове мысли путались, но она с жаром кому-то доказывал, что бабы – народ непостоянный, верить им нельзя. Он курил одну за другой, смотрел сквозь дым на веселящихся людей непонимающим взглядом. Хмель овладевал его разумом всё больше и больше. Дмитрий снова закурил. И спустя некоторое время поднялся из-за стола и побрёл, пошатываясь, мимо веселящегося и гудящего народа, неловко толкнул Захарку в спину, похлопал по его плечу и удалился.

Становилось прохладно. Попрощавшись с подругами, Серафима хотела было повесить пиджак на спинку стула, где раньше сидел Дмитрий, но не нашедши его среди людской толпы, передумала и направилась домой.

– Чего ты вертишься вокруг Димки? Ещё и пиджак его на себя нацепила! Жениха, что ль, себе нашла? Между прочим, у него девушка есть, а из-за тебя она теперь рыдает! – накинулась на девушку Глашка, до сего момента поджидавшая её у ворот усадьбы.

Серафима недоумённо смотрела на неё. Та, не дождавшись ответа, недобро зыркнула, крутнулась и ушла в толпу танцующих.

…Дмитрий, тщетно поискав Татьяну (её нигде не было – ни в доме, ни во дворе, ни на задах огорода), уселся на лавку, вяло наблюдая за парами танцующих. И уже не ревность, а возмущение клокотало в нём. На беду, куда-то делся и Мишка, крутившийся весь вечер подле девушки. Парня одолевали злые мысли.

– Самохин, потанцуем? – зазывно качнула бедром Глашка и тронула его руку.

Дмитрий чувствовал, что сильно опьянел, а в таком виде не должно ему являться перед родителями, тяжело встал из-за стола, натолкнулся грудью на Глашку, посмотрел на неё пустым взглядом, и, даже не ответив ей, прошёл мимо. Он шел по улице и не знал, куда его ноги несут. Лишь на своей улице понял, что спускается к реке.

«Окунусь, может, хмель слетит», – подумал он и сел на берегу. В затоне течение реки ослабевало, а глубина была всего по грудь, поэтому в жаркую погоду с середины июня молодёжь именно здесь начинала купаться. Но сейчас ещё было прохладно. Дмитрий лениво стянул сапоги. Сзади послышались лёгкие шаги – Глашка увязалась за ним. Она неуверенно приблизилась и зашептала, обняв его за шею и сверкая своими кошачьими глазами. Парень смотрел на девушку сквозь пелену хмеля и не всякое слово понимал. Он легонько отстранил её от себя. Глашка с обидою отступилась. Посидев так несколько минут, начал раздеваться. Голова кружилась, подступала дурнота. Он и не помнил, когда в последний раз пил спиртное, разве что после возвращения со службы. Кругом всё кружилось, он долго сидел, ухватившись за колени, но волчок не унимался, всё нёсся и нёсся кругом. Откинулся навзничь – звёздное небо качалось, убаюкивало, а Глашка ползала рядом и что-то невнятное лепетала, прикасаясь холодными пальчиками к его шее, роняя голову на его грудь и обнимая его.

– Ведь не знаешь ты, Дима, что я давно тебя люблю, – девушка взяла его лицо в рукми и шептала, горячо покрывая поцелуями. – Неужто ничего не видишь, не замечаешь?

…Утром Дмитрий очнулся у реки под берёзами, тяжело сел, не мог сразу собрать ни рук, ни ног, словно всё тело не желало ему подчиняться, стало тяжёлым, свинцовым, сильно ныла голова, мысли текли вяло и тягуче. Лениво натянул сапоги, подхватил рубашку и побрёл домой – отец и мать, наверняка, его уже потеряли, может, даже тревожатся.

14.

Летние дожди щедро напоили сенокосные луга, и те созрели с невиданной скоростью. Ступив в это зелёное море, утонешь по пояс в его сочной гуще. Здесь, среди острых стеблей полевицы, тёмной зеленью завивался кудрявый клевер, а тимофеевка, покачивая на ветру продолговатыми пушистыми головками, словно приветствует неведомого путника. Козлятник и люцерна рассыпали свои фиолетовые соцветия, словно драгоценные камни среди изумрудной травы, а мятлик и пырей волнами колыхаются, вторя дыханию ветра.

В конце июня люди стали собираться на покосы за реку. Бабушка Агафья уже зарекалась сбыть со двора коровёнку, но в это лето пожалела и решила ещё год подержать, пока сама в силе, да и девчонке полезно пить молоко, ведь растёт же ещё. За помощью пошла к соседям, так сказать, поклоны бить.

– Здравствуй, Матвей Егорыч, – окликнула она старика, завидя его сидящим на ступеньках крыльца.

Всё утро старик чинил сапоги, ловко подбивая маленькими гвоздиками подошву, услышав Агафьин голос, встрепенулся:

– О, соседка! И тебе не хворать! Чего пожаловала? К жене моей, поди?

– Да нет, к сыну твоему старшему пришла сговариваться на счёт работы.

Матвей удивлённо дёрнул усами и протянул:

– Вона что!

На крыльцо вышел Дмитрий. По давней привычке даже летом ходивший в сапогах, оттого под его ногами доски громыхали сердито и гулко.

– Не откажи в просьбе, – умоляюще пропела Агафья, – помоги мне в ентот год сенца накосить на нашу коровёнку. За работу заплачу, даже не сумневайся.

Дмитрий, прищурившись, оглядел сухонькую старушку и проговорил сквозь улыбку белых ровных зубов:

– Завтра с утра и начинаем косить. На переправу уходим в пять часов. Присылай свою квартирантку – будет ворошить сено с сёстрами. Так и сладимся – баш на баш. Только знай – на два дня уходим, харчей ей собери побольше.

Агафья ушла довольная, Серафима никогда ей в помощи не отказывала, за постóй и добро умела платить ответным делом. Да и как можно отказать сердобольной старушке?

Матвей Егорыч ревниво поглядывал на сына, тот уже в полную силу стал хозяйничать, не оглядывался на отца, за советом подходил редко, всё своим умом решал. Придя из армии и устроившись в колхоз, он приготовил дом к перестройке, всех домашних на уши поднял и за одно лето надстроил второй этаж с тремя небольшими комнатками и красивой винтовой лестницей, собственноручно сделанной до последней балясины столяром Николаем Трофимовичем. Местные сразу стали дом «усадьбой помещика» называть: выглядел теперь он богато, стоял гордо, выше приземистых пятистенков и стопочек.

На следующий день Самохины поджидали девушку у своих ворот. Кони нетерпеливо фыркали, чуя долгий поход, безмерное луговое раздолье и свободный выпас на заливных лугах. В телегах уже были уложены литовки, грабли, узлы со съестным, вещи для ночёвки, брошены старые шубы, широкий полог из плотной серой ткани, кошма.

Серафима кинула свой узел в угол телеги и ловко взобралась туда же. Кони тронулись, мерно поскрипывали оси колёс, лениво мелькали дома. Улица замерла в предрассветный час. Кругом ни души, даже птичьих голосов было не слышно. Матвей Егорыч, то и дело что-то спрашивал у Дмитрия, щебетали и хихикали Ольга с Марьей. Позади заматеревший Булат тянул вторую телегу с Захаром и Гришкой, вернувшимся по весне со службы. Братья весело разговаривали, изредка доносился громкий смех сквозь фырканье лошадей и громыхание обоза.

– Ага! Он-то рыбак знатный! Помнишь, в озере прошлым летом купались с Перестуковыми? – весело рассказывал Гришка, понукая коня.

– Ну! И что? – нетерпеливо подгонял Захарка старшего брата.

– Вот тебе и «ну»! Сашка тогда зарекался нырять.

– Это когда его карпы за причинное место принялись кусать? – сквозь смех выдавил Захарка.

–Ага! – расхохотался Гришка.

Матвей Егорыч недовольно посматривал на сыновей и в конце концов не выдержал и гаркнул:

– Эй, жеребцы, чего разгоготались?

– Ничего, бать! – дружно донеслось в ответ.

– Машка, в ентот раз не усни там на полосе! – раздавал наказы Матвей Егорыч.

Марья стыдливо потупила взгляд.

– А ты не больно с ней трещи, – осадил улыбчивую Ольгу отец.

Марье в этот год минуло пятнадцать лет, однако спрашивал с неё отец ровно столько же, сколько и со старших своих детей, и спуску ни в чём ей не давал. Ольга же в этом году начала с парнями дружить. Втайне Марья завидовала сестре, однако нетерпеливо выспрашивала её сердечные тайны, иногда подтрунивала над ней, за что и могла получить обидный шлепок. Сёстры по природе своей были противоположностями друг друга. Серьёзная и рассудительная Ольга казалась даже старше своих лет, а смешливая и непоседливая Марья, наоборот, казалась намного младше, поэтому парни на неё пока не заглядывались.

Рассветное лиловое небо отражалось в тихой воде, где-то вдалеке слышалась трель зарянки. Серафима поглядывала на крутой спуск, что предстояло преодолеть пешком, попутно встретились несколько рыбаков, шедшие с тяжёлым уловом с реки. Они приветственно поднимали руки и что-то кричали вслед проезжавшему мимо обозу.

Дмитрий время от времени поглядывал то на сестёр, что-то весело обсуждающих, то на Серафиму, отчуждённую и притихшую, сам о чём-то думал, улыбался то ли своим мыслям, то ли общему веселью и шуткам братьев.

– Старшóй, – окликнул Матвей Егорыч сына, – ты оселки-то положил?

Дмитрий кивнул, не оборачиваясь и тут же, потянув поводья, скомандовал:

– Вылезай из телеги!

Пассажиры послушно слезли и пошли вниз по взвозу, следом за поднявшими пыль телегами.

Паром долго не пришлось ждать, загрузились спóро, переправились через реку и уже к семи часам подошли к своей делянке. Гришка с Захаром поставили мордушку5 в озерке, глядишь, и карасик с окуньком поймается, а если щучку угораздит в ловушку попасть, то и вовсе настоящая уха будет! В озерке поставили остужаться молоко в стеклянной банке, чтоб не скисло до вечера.

Пока солнце было не обжигающим, принялись за работу, только Дмитрий остался распрягать и стреножить коней. Мужчины косили от поперечной рощицы, оставляя за собой скошенные пучки пахнущей травы. Девушки в это время принялись разгружать инвентарь, потом сбегали в ближайшую рощицу и принесли несколько вязанок хвороста для обеденного костра, расчистили лопатой место для костровища: сняли дёрн, перевернув его вверх корнями, обложили ямку, а после проделанной работы сели в тенёк, весело обсуждая будничное. Всё это они проделали ловко и быстро, Серафима успела удивиться их проворству.

– Смотри, как Димка косой размахался, хочет первым полосу закончить! – прошептала Ольга, хихикнув.

– А зачем? – спросила Серафима.

– Не знаю, – пожала плечами она, – такой вот у нас Димка!

– Лучше всех хочет быть! – подтвердила Марья. – Братьям никогда не уступает!

Дмитрий шёл уверенно, не сбавляя шага, взмах косы – и трава стелилась у его ног, источая сладковатый аромат. Самым последним шёл Захарка. Он чаще остальных останавливался править лезвие.

Спустя пару часов девушки, плотно повязав платки, принялись ворошить душистое, подсохшее на полуденном солнце сено.

На другой стороне рощи, за озером, несколько знакомых семей тоже начали покос. Оттуда доносились звонкие женские окрики и мужские басистые возгласы.