Серафима

– Ишшо не вечер. Отольются кошке мышкины слёзки. Девчонке бы экзамены хорошо сдать, а там поступит, и забудется былое лихо, – и чуть подумав, добавила: – А то, что Симушка умеет работать, это даже хорошо, в городе одна не пропадёт. Помяни моё слово!

Дверь гулко хлопнула, голоса женщин звучали глухо с улицы.

Неведомо сколько девушка проспала. Тело всё ныло, слушалось нéхотя, каждое движение отзывалось болью. Вставать не хотелось, долго лежала, уставившись в потолок, слушала шорохи дома, тиканье часов, завывание ветра и скрип ставней.

За окном сгущались сумерки, в кухне зажегся свет и дом ожил в хлопотах старушки: забрякала посуда, заскрипела дверка печи, защёлкали дрова, забурлила вода в чугунке, и вскоре потянуло по всем комнатам ароматом свежесваренных щей.

Агафья заглянула в комнату, долго присматривалась в полутьме – спит ли девчонка или нет, неуверенно спросила:

– Вечерять пойдём?

Серафима пошевелилась, швыркнула носом. Старушка присела на край кровати, провела по ногам тёплой ладонью:

– Ну и чего ты? чего?

– Просто я дурочка! – всхлипнула девушка. – Поверила ей, а она родной дом продала. Теперь я без своего угла осталась.

– Это ещё не горе. Ну и пусть радуется, что обманула тебя, что дом отобрала, ей всё отольётся, тут не сомневайся, – тепло заговорила старушка, поглаживая её по голове. – Пусть она радуется, что получила своё. А ты живи у меня. Я всё равно одна, а вдвоём нам веселее будет. Да и не обеднею я от куска хлеба и стакана молока.

– Так не могу я у вас постоянно… – не унимая слёз, говорила девушка.

Бабушка задумалась, не знала, как утешить сироту.

– Если стесняешься у меня жить, так знай, что дом твоей прабабки Евдокии целёхонек стоит. Сходи и проведай, может, жить там можно. Какой-никакой, а всё-таки свой угол!

– Этот тот, что в конце улицы?

– Он самый. Подновить его только, а так… Не хочешь со мной, живи отдельно.

– Сергей Иванович уговаривает пойти учиться на ветеринара. Говорит, из меня будет толк.

– Значит, хочешь здесь остаться? Может, это и правильно, как говорится, где родился, там и сгодился.

Конечно, Агафья приободряла девчонку. Она-то знала, что дом, оставшийся после прабабушки Евдокии, был ещё древней родительского: полы перекосились, с потолка от сырости штукатурка частично обвалилась, оставшаяся могла в любую минуту рухнуть на голову. Но как поддержать сироту, чтобы не отчаялась, не разочаровалась в людях и не обозлилась?..

Серафима вытерла слёзы рукавом кофты и неуверенно спросила:

– Разве так бывает, чтобы родственники из-за дома такое творили?

– Ох, внуча, и не такое бывает! Век поживёшь, такое повидаешь, не приведи бог! Есть такие люди, сами свою жизнь выстроить не могут, во всех бедах кого угодно клянут. Вот, например, Любка ухватилась за мужика своего, Борьку, пьяницу несчастного, видите ли, у неё любовь. Он и деньги все в доме пропивал, даже детям не на что было одежды купить, и её, дурочку, колотил, а она с ним нянчилась, пылинки с него сдувала. В итоге осталась одна с оравой ребятишек.

Серафима утирала слёзы, слушала бабушку и никак не могла понять: тётка столько зла ей сотворила, а бабушка её жалеет, называет неразумной и несчастной женщиной. А у этой «несчастной» всё хорошо: и дом есть, и дети, и новый муж. Где ж она несчастная?

– Что ж… Тогда подновим домик немного, потом въезжай и живи. А она пусть от своей жадности лопнет. Бог не Тимошка, видит немножко! Всё ей вернётся, окаянной!

– За что она так со мной? Ведь я с ней честно, а она…

– Ну как сказать?.. Не ты виновата. Любка сама по себе такая. Злая у тебя тётка. Всю жизнь зло на сестру старшую держала и, видно, на тебя держит. Зависть это, зависть и непомерная жадность… – старушка внимательно посмотрела на заплаканную девочку, тяжело вздохнула и осторожно попыталась объяснить девушке: – Видишь ли, не все такие добрые и отзывчивые, какими были твои родители. Мария была тихая и ласковая, никогда дурного слова я от неё не слышала. Брат у них старший был Михаил, на фронт его забрали, там и погиб. А самая младшая из них – Любка. Ох, и своенравная росла. Она была поздним ребёнком в семье, мать и отец в ней души не чаяли, баловали, многое позволяли. Вот и выросла девчонка капризная и себялюбивая. В начале войны Мария окончила курсы медсестёр и вслед за братом на фронт ушла. Всё хозяйство и заботы свалились на плечи Любки. Но война есть война. Всем тогда было тяжело. Из каждой семьи забирали мужей и сыновей. Страшно было…

– Так мама же вернулась! За дедом и бабой потом долго ухаживала!

– Всё верно. Мария вернулась, правда, вся больная. Жила вместе с родителями. А Любка ещё в конце войны выскочила замуж и переехала к мужу. С Борькой она жила плохо, хатёнка маленькая у них, а деток много народилось, как говорят, семеро по лавкам и все есть хотят. Поэтому Любка частенько бегала к родителям и жаловалась на свою несчастную долю. Однажды набралась наглости и предложила поменяться с родителями домами. Но те отказали. Ох, как кричала она на улице: «Вы меня не любите! Вам куды такие хоромы! А у меня орава какая! Вы всё для Машки стараетесь, а про меня забыли! А у Машки ни котёнка, ни ребёнка!» Дед твой был строгий, обрубил её раз и навсегда: «Вышла замуж – живи с мужем. Сама добро наживай, сама хозяйство умножай! Мы как могли помогали, полдвора скотины вам отдали!»

С тех пор Любка забыла дорогу в отчий дом. В то время вернулся твой отец. Мария разрывалась между стариками и больным мужем. А когда умерли родители, тебе уж годика три было, тогда-то и началась настоящая война. Любка, как дочь, имела право на долю в доме, но это по закону, а по-человечески – где ж она была, когда родителям помощь нужна была, уход и забота? Кто их в последний путь провожал? Правильно, Мария! Любка и носа не показала в тот дом. Зато после похорон пришла и такой скандал учинила, не приведи бог! «Отдавай, – говорит, – моё наследство!» Мария тогда ей денег дала в счёт её доли. На эту сумму твоя тётка могла легко купить хороший, добротный дом. Но её муж, пьяница, всё пропил, а Любка продолжала винить сестру во всех своих бедах, вновь требовала деньги, скандалила. Но потом затихла и лет десять молчала. Остальное ты знаешь: взяла опеку над тобой и лихо провернула дельце.

– И что мне тогда делать?

– Решай сама. У тётки твоей умок с ноготок, не вдумчивая она. Если пожалуешься в опеку, то на неё дело заведут, а то и в тюрьму посадют. Ребятишек в детдом заберут. И тебя тоже! Так-то!

Девушка задумалась, в этот момент ей стало жалко не себя, а своих братьев и сестёр: лишать их дома и семьи было бы самым подлым и низким поступком. Пусть Любка была никудышной матерью, пусть творила зло, сама того не понимая, но зачем наказывать детей из-за нерадивой матери? Лишать детей семьи было бы вверх жестокости. А родных Серафима любила, какими бы они ни были: просто других у неё не было.

Тем временем бабушка убежала на кухню и принялась вновь хлопотать у печи, втащила ловко большой противень с ватрушками и пирогами на под4, где дышало тепло, подрумянивая сдобу, смазала её гусиным крылом, обмоченном во взбитом яйце, и аккуратно задвинула обратно.

11.

Жизнь потихоньку налаживалась, появилось немало людей, желающих помочь сироте: вся улица интересовалась жизнью Серафимы. К дверям Агафьи несли мёд, мясо, домашнюю колбасу и сыр – сердобольные соседи старались помочь девушке, сокрушались о её нелёгкой судьбе. На что бабушка сердито бурчала: «Что ж, у нас денег, что ли, нет?! Дают подаяние, словно мы безрукие!» Матрёна успокаивала распалившуюся старушку: «Не сердись, люди делают это от доброты». Но Агафья почему-то не испытывала благодарности, а ещё больше негодовала. И не зря она сердилась. Вслед за людской помощью пришли и сплетни: «Девчонка прибедняется, а у самой полна хата добра», «Тётка её зовёт к себе, а та ни в какую. Свободы захотелось», «Казалось, такая скромница, а с Самохиным крутится. Неровен час, в подоле принесёт, будет Любке забот такую ораву воспитывать!»

Дмитрий не обращал внимания на сплетни: о нём и не такое судачили. Парень часто по-соседски заглядывал к бабушке Агафье. Его порой и звать не приходилось: ещё беда не случилась, а он тут как тут, хватается за любое дело. Да и как не помочь по-соседски, когда в доме мужичка нет, и обе, старая да малая, маются и справиться не могут?!

В мае Агафья пригласила на разговор Дмитрия. Гостя старушка угощала чайком да стряпнёй, даже самогон поставила на стол. Дмитрий был в весёлом расположении духа, осмотрел празднично накрытый стол и задорно сказал, подмигнув Серафиме:

– Что-то ты темнишь, бабушка Агаша. Словно на смотрины позвала!

Девушка вздрогнула и поперхнулась чаем.

– Чего говоришь, негодник? Девчонка чуть не захлебнулась кипятком! Я тебя, Дмитрий, позвала о помощи просить, а не шутки шутить. – гневно осадила шутника Агафья. После этих слов парень замолчал и потупил взгляд. Агафья рассудительно продолжила: – Серафима у нас сирота, сам, поди, знаешь, как её тётка обидела. Так вот, просить я тебя хотела, чтоб помог ты ей дом бабушки Дуни привести в надлежащий вид. Дом-то от времени покосился, да и внутри не весть, что твориться, негоже в такой дом заезжать и новую жизнь начинать. А ты парень, как я знаю, толковый, неплохой плотник – помнится, сам родительский дом перестраивал.

Во время неторопливой речи старушки Дмитрий жевал пирог, время от времени посматривал на потупившую взор девчонку, зардевшуюся маковым цветом. Та не могла себе места найти, так испугалась, что и глаз не смела поднять, сидела за столом тихая и рассматривала в чашке плавающие чаинки.

– Мы сходим и посмотрим, что там можно сделать, – бодро сказал парень, встав из-за стола.

Серафима вдруг подскочила на стуле, как ужаленная, и произнесла обиженно и совершенно невпопад:

– Деньги у меня есть!

Дмитрий захохотал громко и раскатисто, по всему было видно – такого ответа он не ожидал.

… Долго осматривали они дом, а когда закончили, Дмитрий сел на завалинку, закурил:

– Конечно, дел тут непочатый край: завалинку надо убирать и фундамент лить, может, нижние брёвна придётся заменить, окна все поменять – уже рассохлись, зимой от них холодом будет тянуть, однозначно пол менять, крышу заново перекроем. Пока всё. Сегодня всё прикину по материалам.

Серафима хлопала глазами и ничего не понимала. Дмитрий огляделся ещё раз, задержал взгляд на печке и подытожил:

– Печь сам переложу.

С этими словами он шагнул на улицу, а девчонка плелась за ним следом, как привязанная.

– Сколько у тебя?

Она неуверенно выпалила:

– Семьдесят пять.

– Негусто, – протянул парень, бросил окурок в землю и придавил носком сапога.

– Так не надо убирать завалинку и окна менять, только пол да потолки сделать! – торопливо высказалась девушка, следуя за ним по пятам.

Дмитрий вышел на крыльцо, неторопливо нашарил пачку папирос в кармане, закурил и, прищурившись, задумчиво ответил:

– Посмотрим.

Каждый раз было трудно разговаривать с ней, слова сами с языка не хотели слетать, будто вымучивал каждое слово, и шутка, как на зло, на ум не приходила. Порой это злило парня и обескураживало – не водилось такого за ним, чтоб как красна девица смущался. И вроде знал он её сызмальства, и дружба меж ними водилась, относился он к ней как к сестрёнке, но всё же, когда она была рядом, в его душе возникали странные необъяснимые чувства, и даже на подвиги вдруг начинало тянуть с непонятной силой. Такое впервые произошло, когда Дмитрию было четырнадцать лет.

Однажды Серафиме купили новый велосипед. Она колесила по переулку и радостно пела песенки. Оттолкнётся от земли, проедет пару метров, крутнёт раза два педали, опять остановится и снова отталкивается ногой.

В это время Дмитрий с отцом вернулись с покоса. Парень заводил коней во двор, как в этот момент увидел соседского мальчишку, коршуном кружащего вокруг маленькой тоненькой девчонки. Он бегал кругами, задирал Серафиму и пытался отобрать велосипед. Дмитрий скорым шагом направился к обидчику. Задира поднял тяжёлый гладкий камень и кинул его на колесо, новые блестящие спицы уродливо погнулись от удара, руль выбило из её рук, велосипед беспомощно завалился на бок. Торжествовать злодей не успел: сильный удар сшиб его с ног. Мальчишка сидел на земле, недоумевающе вертел головой и утирал рукавом свой конопатый расквашенный нос. Спохватился было дать сдачи (оба парня были ровесниками), но Дмитрий с маху усадил его на задницу, потом грозно и страшно сказал:

– Ещё раз её тронешь – со мной разговаривать будешь.

Серафима плакала, взявшись за руль сломанного велосипеда, и не знала, как вести его домой. Дмитрий заглянул в её глаза и ласково сказал

– Починим. Не плачь, – и вдруг предложил: – Хочешь верхом прокатиться?

Они загнали велосипед во двор и убежали кататься на Булате. Дмитрий сидел позади и держал поводья, Серафима – впереди. Одной рукой парень придерживал девчонку, а то ненароком свалится с жеребца, ведь толком не умеет сидеть верхом. Спустились вниз по переулку к реке, отпустили коня воды напиться.

– Ты знаешь, что кони самые верные животные? – спросил парень, наблюдая за конём, хлюпающим по протоке и жадно припадающим бархатистыми губами к воде.

– Вернее собаки? – заглянула в его глаза Серафима своей голубой стынью.

– Вернее, – кивнул парень. – Моего деда во время Гражданской войны конь вынес с поля боя. Он был ранен пулей, а конь к своим его принёс.

Серафима недоверчиво посмотрела на Дмитрия и тихо произнесла:

– А я коней боюсь. Они лягнуть могут.

Парень засмеялся:

– И то верно. А ты сзади не подходи – тогда не лягнёт.

– И затоптать могут… – тише добавила девочка.

– Могут. Они змей топчут. Сам видел на покосе прошлым летом.

Жеребец выпрямился, встряхнул гривой, фыркнул и вышел на илистый берег. Дмитрий потянул Булата за поводья, похлопал по лоснящейся сильной шее, ловко вскочил верхом и подал руку Серафиме. Она ухватилась и легко, без натуги уселась в седло.

Возвращаться домой не хотелось, и парень вдруг предложил:

– Сегодня у бабушки Ульяны пироги. Поедем?

Девчонка живо закивала головой, и они отправились в гости.

Бабушка Ульяна разменяла уже седьмой десяток, но всё так же привечала гостей, особенно любила, когда к ней заходили внуки.

На крыльцо вышла сухонькая старушка. Её лицо было испещрено глубокими морщинами-сеточкой, седые редкие пряди волос выбивались из-под платка, тёмно-синие глаза горели какой-то строгостью и мудростью. Она согнулась от времени и передвигаться ей было неимоверно тяжело. Заметив у ворот жеребца с наездниками-ребятишками, она проковыляла на крыльцо, опираясь на клюку.

– Ох, Димушка, женихаешься уже? – радостно приветствовала бабулька, ковыляя с крыльца к воротам. Она торопливо потянула тяжёлую старую створку ворот и впустила наездников во двор.

Парень смутился и не нашёлся, что ответить.

– Бабуль, а пирожки ещё остались?

– Ой, батюшки, они ж у меня в печи сидят! – досадливо всплеснула она руками и суетливо поковыляла в избу. На улицу вырвался приятный аромат хлеба. Из темноты комнат послышалось:

– Проходите, ребятки, отведаете моих шанежек.

Дмитрий привязал повод к ветхому забору и кивнул девочке, мол, идём за мной.

Посреди комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью с ажурным узором. Затейливые цветы, листики, завитки, птичек, которые соединялись тонкой сеточкой нитей и рождали замысловатое кружево. На божнице, на полке под потолком, где хранились старые, но всё же используемые в быту чугунки, горшки, крынки и берёзовые туески, на книжной этажерке – всюду лежали салфеточки с ажурной вязью. Старинная швейная машинка на кованной станине была накрыта такой же большой салфеткой с вышитыми фигурами девушек и парней, образующими круг. Одни девчата стояли подбоченясь, другие шли в пляс, размахивая платочком, парни выплясывали «казачка» и играли на гармошке.

Бабушка заметила любопытство гостьи и улыбнулась беззубым ртом:

– Это я ещё по молодости мастерила. Раньше девка не смела сидеть без дела. Собирались в чьём-нибудь доме, в сенцах, и на вечёрках друг перед дружкой соперничали, кто красивше салфеточку вышьет.

Она разлила чай, достала из буфета горсть конфет и насыпала в простую, выщербленную у края тарелку, а потом долго рассматривала девочку подслеповатыми глазами и наконец спросила:

– А ты чья такая?

– Надеждина! Серафима!

– А-а, знаю, отца твоего выхаживала после войны. Хороший человек был.

– Вы в больнице работали? – глаза девочки наполнились любопытством, она смешно таращилась на старушку.

– Не-ет, не в больнице, дома выхаживала. Помнится, в войну твой папка попал к немцам в плен, но вскоре сбежал и пришёл к своим. Он рассказывал, что из семерых выжили тогда, он и парнишка-артиллерист. Оба были без документов. Их долго допрашивали, а потом отправили в лагерь на поселение, как предателей.

Бабушка замолчала и задумалась.

Это было в августе 44-го года. Тогда Алексей спасся, но не думал, какой ценой это спасение ему отзовётся. Его отправили в ГУЛАГ как предателя, потому что не сумел достойно принять смерть и сдался в плен, как последний трус. Война…и кто поймёт – предатель он, пособник фашистов, или настоящий коммунист, герой, чудом спасшийся от смерти?

Вернулся лишь в 49-м, измотанный, уставший, поседевший, как лунь, и потерявший всякий интерес к жизни. Четыре года лагерей оставили глубокий след в его душе. Мария лечила его, спасала, отогревала душу теплом своего сердца. Отогрела… Казалось бы, жизнь наладилась: по чужим углам не мыкались – жили у родителей Марии, держали небольшое хозяйство, Алексей устроился в колхоз, Мария работала в больнице. Но главное счастье всё никак не приходило: дети никак не рождались, возможно, на здоровье Марии сказались фронтовые годы.

Потом бабушка Ульяна встрепенулась, стряхнула остатки воспоминаний и продолжила:

– Вот он из лагеря вернулся больным – всё животом маялся. В больнице помочь не смогли, всё на операцию уговаривали. Так Мария меня позвала на помощь. Я с месяц ходила, травами отпаивала, живот ему сорванный правила. Пуп себе чуть и не развязал непосильной лагерной работой.

У бабушки долго не засиживались: Дмитрию нужно было управляться по хозяйству, коней кормить, да и отец, наверно, заждался и сердился.

– Приходи к нам, сестрёнки рады будут, – сказал сквозь улыбку парень, ссаживая Серафиму с коня.

Серафима неслась в припрыжку домой, и уже забылся поломанный новый велосипед и противный соседский мальчишка Андрюха Дворкин.

12.

Дмитрий всегда был занят, ни минуты не сидел без дела. Отец по праву считал, что парень стал настоящим хозяином: сам умел коров доить, да и братьев учил с ними управляться, ухаживали за скотиной: поили-кормили, навоз убирали, застоявшихся коней выгуливали. А коли требуется, то сам и загородки для скотины обновит, и клетки для курей и кроликов сколотит, и подправит покосившийся забор или подлатает прохудившуюся крышу – ничто не могло ускользнуть от внимания парня. Работа кипела в его руках, всё ему было по плечу.

С приходом весны прибавилось забот. Кроме работы по хозяйству и помощи отцу, требовалось исполнить данное слово Агафье: помочь сироте с завалившимся домом. Дмитрий сколотил небольшую бригаду из двух пришлых мужиков, кои сведущи в строительстве и в плотницком деле. Серафима каждый день приходила к оголённому дому, с опаской наблюдая, как мужики ловко, совершенно не боясь высоты, шныряют по стенам старого домика, разбирая ветхую и прохудившуюся дощатую крышу.

– Эй, Самохин! К тебе хозяйка пришла! – окликнул парня крепкий жилистый мужичок и деловито добавил, спрыгивая с мостков: – А мы на перекур!

Дмитрий воткнул топор в колоду и подошёл к девушке. Она смущённо протянула ему большую железную миску с пышными ароматными пирогами:

– Круглые – с картошкой, маленькие – с вареньем, а внизу треугольные с яйцом и луком, – пока докончила второпях фразу, до ушей покрылась алыми пятнами.

Парень довольно улыбнулся и перенял угощенье из рук смущённой девушки.

– Так мы до зимы не управимся на таких-то харчах! – сквозь улыбку проговорил он. – Ты моих работников так откормишь, что они и на крышу не смогут влезть!

– Не преувеличивай, Матвеич! – подцепив с миски пузатый пирог, с улыбкой сказал поджарый смуглый мужик с густой чёрной бородой. – На таких пирогах работать веселее!

Дмитрий усмехнулся и тоже из миски вынул круглый пирожок. Серафима с удовольствием наблюдала, как её стряпню уплетают мужики, не переставая нахваливать угощенье.

– Может, вам чем-нибудь помочь? – неуверенно спросила Серафима у Дмитрия. – Я бы могла что-нибудь тоже делать.

– Спасибо за помощь, хозяйка, но пока справляемся! – вклинился в разговор жилистый мужичок.

–Тимофеич деньгами не хочет делится! – засмеялся бородатый, кивая на друга.

– Ещё успеешь помочь! – ласково глядя в глаза, сказал Дмитрий.

Каждый день Серафима приходила и оглядывала окрепший остов дома, радовалась. Она тайком наблюдала за работой мужчин, иногда помогала, если попросят. Вскоре начали устанавливать стропила. Жара стояла невыносимая, и мужики ходили по стене дома, обнажив торсы и загорев до бронзового цвета. Серафима невольно залюбовалась Дмитрием. Его сильное, молодое атлетически сложенное тело, притягивающее девичьи взгляды, было результатом упорного ежедневного труда. Так повелось в его семье: трудился он постоянно, как отец, дед и прадед. Дмитрий никогда не отлынивал от работы, в отличие от Захарки, понимая, что кроме него никто не сделает. Он любил трудиться, потому что в этом видел источник стабильного существования и процветания его семьи. У Самохиных повелось издавна вставать с рассветом и ложиться с заходом солнца.

Рядом с Дмитрием жилистый и худой Николай Трофимович казался скелетом, обтянутым скупыми мышцами. А плотный бородач Афанасий Агеев, заматеревший и заплывший жирком, а заодно и ленью.

– Ну, а гвозди-то где? – возмущался бородатый мужик, и тут же подталкивал второго. – Шуруй за гвоздями!

–Тебе ближе, шуруй сам! – упорствовал жилистый мужичок.

– Николай! – недовольно обратился Дмитрий к бородатому мужику. – Вы уж решите что-нибудь меж собой, вечер уже, а тут дел ещё невпроворот!

Услышав мелкую перебранку, Серафима отбросила грабли в сторону, которыми сгребала мелкий мусор у дома, подхватила небольшой ящик с гвоздями и натужно пошла наверх по шатким строительным лесам.

– Куды ты? – с опаской вскрикнул Агеич. – Свалишься же!

– Не мешай ей! Пусть влезает! – резко оборвал Трофимыч.

Девушка втащила ящик на стену, его участливо переняла пара крепких рук.

– Сама спустишься? – тут же поинтересовался бородач.

Она неуверенно кивнула, но помедлила. В их сторону направился Дмитрий, не дождавшись гвоздей, он хмуро и уверенно шагал по тонким досочкам, наваленным на матицы, не опасаясь свалиться вниз. Серафима невольно залюбовалась смелостью парня. Её взгляд украдкой скользнул по обнажённому торсу, но, встретившись с его глазами, она невольно вздрогнула. То ли колени подкосились, то ли голова закружилась от высоты, она и сама не поняла, что произошло. Однако почувствовала, что теряет равновесие, пару раз взмахнула руками, в надежде ухватиться за ближнюю стропилу, но промахнулась. Дмитрий в этот миг оказался рядом и успел подхватить девушку и вытянуть на доску.

– Ну говорили же, сиди внизу! – буркнул он.

Девушка с опаской слезла с мостков и больше не порывалась помогать мужикам, дабы не услышать колючие замечания и ненароком не свалиться.

13.

В начале мая на улице Рабочей собрались гулять свадьбу Гордея и Натальи. Девушка уже засиделась в отчем доме – двадцать первый годок пошёл, как говорится, пора и честь знать. В усадьбе Гордея приготовления к празднику шли полным ходом: мужики вытащили столы, женщины с раннего утра толклись на кухне, готовя праздничные блюда. На кухне было шумно и душно от работавшей газовой плиты и печи.

– Галя, ты ещё гуся не ощипала?

– Нет! – неслось из другого конца кухни. – Я только картохи начистила. Варить ставлю.

– Так не успеет же гусь приготовиться! – возмущалась мать Гордея, Нина Прокофьевна, – и печь уже остыла! Ленка! Ленка! Яблоки где?

– Какие яблоки? – оттирая сковороду от нагара, откликнулась женщина.

– Ну, гуся же в яблоках запекать хотели!

– В корзине под скамьёй погляди!

– Компот где? Десять банок компота доставала! – возмущалась родственница Нины Прокофьевны, Лидия Кирилловна.