Святитель Лука. Пути небесные и дороги земные

Е. Н. Кокина поведала Поповскому об Анне Васильевне, что «она из всего города была самая интересная…» Так же и барин: «Если бы он хотел, мог жениться на любой. Вон он какой был большой и пригожий. Но про это он и думать не хотел. Строг был». Строгость и даже суровость жизни этой семьи, занимавшей не самое последнее положение в городе, удивляла Лизу, и она сделала вывод, что «форсить-то не из чего было… Вина, табаку в доме не держали, сластей тоже никогда не бывало. Книг только много по почте приходило. Книг было много. Ни в тиятры, ни в гости они не ездили. И к нам редко кто ходил». Михаил Валентинович, старший сын, также помнил, что мебель в доме была самая неказистая, сбережений у родителей не было. Детей редко баловали подарками, развлечениями. Да и свободное время, которое отец мог провести с детьми, было немыслимой роскошью. «Как редчайшее событие вспоминается, что однажды отец катал детей на лодке. В первый раз увидели они: папа сильный, прекрасно управляется с веслами, хорошо плавает… Таким же почти недостоверным подарком брезжит где-то в далеком прошлом семейное посещение кинематографа. Едва ли родители не хотели доставить детям удовольствия. За скудостью детских радостей угадывается скорее занятость отца» [5, с. 65–66].

Весь уклад семьи был посвящен главному – работе врача. Анна Васильевна в те годы, когда на руках у нее был один ребенок, еще могла помогать мужу с заполнением больничных карт и другой мелкой работой по больнице. Теперь же, с тремя малышами, она мужественно, терпеливо несла крест быта. Сама «обшивала и кормила шестерых, – вспоминала Кокина. – Мужа любила без памяти. Ни в чем ему не перечила. Может, и были между ними какие нелады, но при детях и прислуге – ни-ни. Барин был суровый. К делам домашним не прикасался. Лишнего слова никогда не говаривал. Если ему за обедом что не понравится, – встанет молчком и уйдет. А уж Анна-то Васильевна в тарелку заглядывает: что ему там не по душе пришлось» [5, с. 66–67].

Кокина рассказала, что в доме часто сменялась прислуга оттого, что Анна Васильевна не могла терпеть никакой лжи, даже самой невинной: если сказали, что калитку закрыли, а на самом деле нет, могла за такую ложь уволить. Но даже потеря кошелька на рынке не была основанием для наказания, если прислуга честно признавалась, что попала впросак. Скупость, крохоборство совсем не были присущи этой женщине, несмотря на то, что жила семья очень скромно. Все, что оставалось от удовлетворения самых необходимых потребностей, шло на научную литературу, на поездки в Москву, а возможно, и на какие-то нужды больницы.

Сыновья рассказали Поповскому, что фотографировать Валентин Феликсович начал в Переславле: завел свою фотографическую аппаратуру, фотографировал анатомические объекты и всякий раз записывал в специальную книжечку, какая была выдержка, освещенность, диафрагма, какой получился снимок. Иногда под объектив попадала и семья. Сохранилось несколько фото того периода в архиве младшего сына Валентина Валентиновича: Анна Васильевна со старшими детьми на тропинке среди деревьев, с игуменьей Феодоровского монастыря, на крыльце дома…

Дочь Святителя Елена Валентиновна, старший ребенок в семье, вспоминала, что в Переславле «мама не была веселой, не стремилась к развлечениям, но немножко радости ей, конечно, хотелось. Мама любила одеваться. У нее было много нарядных платьев, она хорошо шила. И дома была всегда подтянута, хорошо одета» [5, с. 51].

Конечно, при этом Анна Васильевна разделяла все интересы своего мужа и не представляла себе иной жизни. Хотя многим, кто пытался судить супругов Войно-Ясенецких «со своей колокольни», казалось, что жизнь их в Переславле-Залесском была суровой, скудной, невеселой, словно под каким-то гнетом.

Например, М. А. Поповский, по своему собственному представлению о красивых женщинах считал, что Анна Васильевна, выходя замуж за хирурга В. Ф. Войно-Ясенецкого, ждала яркой, особенной любви, и ожидания ее не оправдались, поскольку муж всегда был погружен в работу, ему было не до переживаний. Марк Александрович пытается подменить установки людей, которые выросли в недрах православия и воспринимали супружество как венец царский и терновый одновременно, обывательскими представлениями о браке второй половины XX века.

Сестра святителя Луки, Виктория Феликсовна Дзенькевич, гостившая у брата в Переславле-Залесском, вспоминала, что супруги пользовались в городе уважением, просторный дом с пятью комнатами был ухоженным и уютным благодаря стараниям Анны Васильевны. Омрачала отношения только болезненная ревность жены. Не прав Марк Поповский: не о своих упущенных возможностях страдала Анна Васильевна. Ее сердце мучило сознание греха и тревога потерять любовь мужа. Хотя и была эта тревога напрасной…

Дочь Святителя Елена Валентиновна подтверждает: «Папа очень тяготился этой ревностью, и мне кажется, что бедная мама ревновала напрасно, так как папа был очень строг к себе и очень любил маму». То же подтверждает и Кокина: «Барин не мог видеть чужих женщин» [5, с. 66]. Наверное, и сама Анна Васильевна это понимала в хорошие минуты, а в «смутные» боролась с искушением, как могла. Ведь она, хотя и нарушила обет, оставалась глубоко верующей женщиной.

Сохранилась фотография Анны Васильевны в Переславле-Залесском с игуменьей Феодоровского монастыря Евгенией и старшими детьми, скорее всего, в гостях у матушки в 1913 году. У Анны Васильевны, ожидавшей в то время четвертого ребенка, спокойное, умиротворенное лицо. Всепонимающий, мудрый взгляд у матери игуменьи. По-видимому, фото делал сам Валентин Феликсович. По свидетельству Кокиной, нередко игуменья Евгения, «большого ума… женщина», приезжала и сама в дом Войно-Ясенецких “чайку попить”». И вероятно, многие вопросы духовного плана Анна Васильевна могла обсуждать с нею.

Супруга Святителя Луки Анна Васильевна с игуменьей Феодоровского монастыря Евгенией (Георгиевской) и сыновьями Михаилом и Алексеем, дочерью Еленой. 1913 г.

Вряд ли Анна Васильевна относилась к реалиям своей супружеской жизни как к последствиям «счастливого» или «несчастливого» выбора. Скорее всего, она считала обстоятельства своей жизни волей Божией. И думается, что строгий уклад семьи, вполне отвечавший православным канонам благочестивой жизни, не был для нее тяжестью или разочарованием.

Поглощенность мужа своей работой, скудость средств, частые роды? Выполнение заповеди, данной Господом еще Адаму: он в поте лица будет добывать хлеб свой (см. Быт. 3, 19), и обетования о жене, которая спасется многочадием. Среди пациенток В. Ф. Войно-Ясенецкого в те годы были такие, о которых он писал в «Отчетах»: матушка Ольга Р. 46 лет «рожала 18 раз, всегда была здорова» [9, с. 63].

Отсутствие мирских развлечений и искушений? Путь к чистоте душевной.

Мало друзей и знакомых? Меньше осуждения и досужих разговоров. Много званных, но мало избранных (Лк. 14, 24). Если посмотреть на жизнь супругов Войно-Ясенецких с этой стороны, то все в ней вполне соответствовало духовным и душевным запросам не только мужа, но и жены. Мы знаем точно одно: Анна Васильевна была единственной женщиной в жизни В. Ф. Войно-Ясенецкого, память о ней хранилась в семье, как святыня. Правнучка Святителя, Татьяна Войно-Ясенецкая рассказывала, что Святитель всюду возил с собой кружевную салфеточку, которую когда-то сплела Анна Васильевна, и серебряную ложечку для заварки чая, купленную ей. В семье бережно хранится и единственный портрет жены, выполненный Святителем, скорее всего, по памяти. Портрет Анны Васильевны – небольшой рисунок пастелью: прекрасный женский силуэт в длинном платье и широкополой шляпе, уходящий по тропинке в потоках света…

Так что «яркая, сильная, особенная любовь» по Поповскому, а вернее, благочестивое супружество в семье Войно-Ясенецких состоялось. И мы можем предположить, что семейные годы в Переславле-Залесском были самыми счастливыми в недолгой жизни Анны Васильевны. Кокина вспоминает, что атмосфера в доме была теплой и ровной, дети видели в родителях только любовь и ласку: малышей никогда не наказывали, только озорного Мишу мать запирала в чулан, но очень скоро выпускала.

Конечно, вся жизнь отца подчинялась нуждам больных и больницы. Это было настоящее подвижничество, уже готовившее его последующий путь мученика и пастыря. Тяжесть этого креста, конечно же, разделяла и его любящая жена.

В Переславле-Залесском произошло важнейшее событие в жизни Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого, которое было началом большого пути, сделавшего его одним из величайших святых ХХ века. Он сам написал об этом очень просто: «В конце пребывания в Переславле пришло мне на мысль изложить свой опыт в особой книге “Очерки гнойной хирургии”. Я составил план этой книги и написал предисловие к ней. И тогда, к моему удивлению, у меня появилась крайне странная неотвязная мысль: “Когда эта книга будет написана, на ней будет стоять имя епископа”. Быть священнослужителем, а тем более епископом мне и во сне не снилось, но неведомые нам пути жизни нашей вполне известны Всеведущему Богу, уже когда мы во чреве матери» [3, с. 32–33]. Несомненно, то был знак свыше, который главный хирург Переславской земской больницы истолковал лишь много позднее, а запомнил его на всю жизнь.

Хотелось бы попытаться понять, почему это произошло с ним именно в Переславле-Залесском? Что в этом человеке изменилось за эти годы? И изменилось ли? Сам архиепископ Лука оставил такое воспоминание об этом периоде: «В последние годы моей жизни в Переславле я с большим трудом нашел возможность бывать в соборе, где у меня было свое постоянное место, и это возбудило большую радость среди верующих Переславля» [3, с. 31–32].

Эти слова Святителя не следует понимать так, что он в Переславле впервые начал ходить в церковь. Он сам говорит о том, что с детства был глубоко религиозным человеком, и мы должны верить именно ему.

Да, у сверхзанятого доктора не было времени выстаивать всенощные, воскресные и праздничные литургии от начала до конца. Но это не значит, что он вообще не заходил в храм, не прикладывался к иконам, не молился.

Мне кажется, что вера во Христа, которая составляла глубинное содержание его личности, была нерушимой все эти годы. Валентин Феликсович, оставаясь глубоко верующим человеком, искренне следовал заповедям Христовым каждый день своей жизни. Время и среда, которые выпали на его долю, совсем не способствовали такому духовному устройству: интеллигенция в те годы сочувствовала народным нуждам, порой горячо и искренне, но массово увлекалась различными учениями, уводящими в сторону от «тесного пути». В медицинской, научной среде именно тогда утвердилось мнение, что религия противоречит науке, и это привело к отрицательному, либо равнодушному отношению к Церкви. От этого был бесконечно далек молодой человек, избравший своей специальностью хирургию, а целью жизни «помогать бедным людям» и стяжать любовь Христову. О том, что он никогда не отходил от Бога, свидетельствует и его Автобиография.

Он хотел быть «делателем на ниве Христовой» всю свою жизнь, как он сам писал о своей юности. И был им. Есть все основания полагать, что и в годы работы в Переславле-Залесском, и ранее он был настоящим христианином по убеждениям и образу жизни.

Ведь в Переславле-Залесском и сегодня, как и в начале ХХ века, каждый камень напоминает об основах российской святости, каждая тропка ведет к храму, каждая колокольня вещает о духовных вершинах, которых достигли люди, ступавшие по этой земле. Не зря в древнем предании земля эта называется Колокольный Путь и сказано, что по ней не пройдет антихрист, поскольку здесь звон от одной колокольни сливается со звоном другой, стоящей на соседнем пригорке.

Наверное, здесь встречался доктор Войно-Ясенецкий с насельниками древнейшего монастыря в России – Никитского, расположенного на берегу Плещеева озера, бывал и в Горицком, Даниловом и Никольском монастырях. А с настоятельницей Феодоровского монастыря игуменьей Евгенией семья его была действительно близка, к тому же по просьбе игуменьи он был официально назначен врачом обители [14, с. 63]. В «Отчетах о деятельности Переславской земской больницы» встречаются имена пациентов – послушников и насельников Переславских монастырей. Можно предположить, что Валентину Феликсовичу была созвучна и вера его пациентов крестьян, их смирение, терпение и кротость, непостижимые иногда для образованного человека. Позднее в проповедях и статьях Святителя не раз встречается упоминание о русских крестьянах как о «народе Божьем». И это было для него, вероятно, самым главным, когда он выбирал в качестве своего жизненного пути «служение простым людям»…

Вместе с ним в Переславле служили народу и другие будущие святые. В военном госпитале в Переславле-Залесском под руководством Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого работала Александра Снятиновская, дочь будущего новомученика российского, настоятеля храма св. митрополита Петра, протоиерея Константина Снятиновского. Александра Константиновна и будущий Святитель были знакомы.

Семья священника тоже жила на Троицкой улице, так что они были соседями. Валентин Феликсович наверняка был лично знаком с отцом Константином, одним из самых заметных в городе священников, окормлявшим беднейших жителей Переславля, рабочих заводов, живших в так называемых «каморках».

У Александры Константиновны Снятиновской на войне в 1914 году погиб жених, и после этого она пошла работать в госпиталь, на практике осваивала медицинские знания. Она пыталась заступиться за отца, когда с ним решили расправиться в 1918 году красноармейцы, но ей стали угрожать расправой, и отец Константин добровольно ушел с палачами.

После его гибели Александра Константиновна воспитывала осиротевшую племянницу Лиду и помогала всем, кто нуждался в медицинской помощи, с христианской любовью и смирением. Лидия Федоровна вспоминала, что к Александре Константиновне ходила вся улица за скорой помощью, особенно если кому ночью стало плохо. И она никогда никому не отказывала [7, с. 118–119]. Хочется думать, что с этой замечательной женщиной общался и Святитель Лука, всегда внимательный к медицинскому персоналу, который с ним работал, и особенно к людям с таким душевным устроением…

Александра Константиновна Снятиновская (в центре), дочь священномученика Константина

Сам Святитель Лука в проповеди в день памяти преподобного Сергия Радонежского сказал: «Нравственное влияние действует не механически, а органически. Христос сказал: Царство Божие подобно закваске (Лк. 13, 20–21). Незаметно западая в массы, это влияние вызвало брожение и незаметно изменяло направление умов, перестраивая весь нравственный строй души русского человека» [15, 18 июля]. Видимо, что-то подобное произошло с ним самим. Мне кажется, не нужно искать в Переславле людей, даже и священников, которые на него могли повлиять, предполагать какие-то особые встречи или слова. Незримое, таинственное, непостижимое человеческим умом влияние, эманации святости исподволь питали душу земского врача, как подземные воды питают влагой корни растений. Мы не знаем, какие духовные события предшествовали тому, что именно здесь появилась у хирурга Войно-Ясенецкого «неотвязная мысль» стать епископом, служителем Божиим. Но совершенно ясно, что не случайно это произошло именно в Переславле-Залесском.

В 1917 году Войно-Ясенецкие решили переехать в другой город. Причиной стала болезнь Анны Васильевны, о которой сам Святитель писал так: «В начале 1917 года к нам приехала старшая сестра моей жены, только что похоронившая в Крыму свою молоденькую дочь, умершую от скоротечной чахотки. На великую беду, она привезла с собой ватное одеяло, под которым лежала ее больная дочь. Я говорил своей жене Анне, что в одеяле привезена к нам смерть. Так и случилось: сестра Ани прожила у нас две недели, и вскоре после ее отъезда я обнаружил у Ани явные признаки туберкулеза легких» [3, с. 34].

Валентин Феликсович был очень обеспокоен болезнью жены, которой сам поставил диагноз. Анна всегда ему казалась здоровой и крепкой женщиной. И вдруг – легочный туберкулез, чахотка! В эпоху до антибиотиков – диагноз страшный. Врачи тогда были твердо убеждены (впоследствии это оказалось ошибочным), что для успешного лечения этой болезни необходим теплый климат. У супругов Войно-Ясенецких, которые оба родились и выросли на юге (Валентин Феликсович – в Керчи и в Киеве, Анна Васильевна – в Черкассах), видимо, всегда было желание выбрать себе для окончательного места жительства южный город. Теперь это совпало с необходимостью лечения Анны Васильевны.

Доктор В. Ф. Войно-Ясенецкий нашел в газетах объявление о конкурсе на должность заведующего городской больницей Ташкента, подал документы и при очень большом числе кандидатур получил это назначение. Это случилось в начале 1917 года. К тому времени докторская диссертация была блестяще защищена, степень доктора медицины получена, и необходимости жить рядом с Москвой уже не было. Да и события в обеих столицах были тревожны: в феврале в Петрограде начались массовые забастовки рабочих Путиловского завода, строились баррикады, бунтовали полки, убивали приставов и командиров, правительство объявило о роспуске Госдумы, в Москве – митинги, забастовки, останавливаются одно за другим предприятия, выстраиваются очереди за хлебом…

Наверное, и в Переславле-Залесском, будучи в расцвете своих творческих и физических сил, доктор Войно-Ясенецкий следил за тем, что происходит в стране. Был в курсе – и никак не отзывался… При том, что сочувствие к «свободе, равенству и братству» в него было заложено еще со времен его толстовства. Не торопился с выводами? Обдумывал высший смысл происходящего? Видел все как-то иначе, чем большинство людей, бросившихся очертя голову в «новую жизнь»? Ответом на эти вопросы стали события, происшедшие с ним в Ташкенте. Мне кажется, он анализировал все, что происходило в эти смутные годы, но выбирал из этой информации самое для себя главное: как изменяется духовность людей. Как ему самому отозваться на тихий голос Божий, который всегда слышан верующему в любом шуме, неразберихе и какофонии? Таким был его подход к жизни, к людям, к своему предназначению… И именно это, а не созыв или разгон Учредительного Собрания, декларации разных партий и речи думских златоустов определяло его поступки.

Благословение святых ярославского края не оставляло его на дальнейшем пути. «На полдороге от Переславля до Москвы пришлось на неделю остановиться в гостинице Троице-Сергеевой Лавры вследствие высокой лихорадки у Ани», – писал Святитель [3, с. 34]. Несомненно, что муж и жена также горячо молились у мощей святого преподобного Сергия Радонежского об исцелении.

Главный врач в Ташкенте

Ташкентская городская больница, которой с 1917 года начал заведовать врач В. Ф. Войно-Ясенецкий, оказывала помощь всему русскоязычному населению Туркестанского края. Достаточно хорошо были оснащены ее пять лечебно-диагностических отделений, рассчитанные на 120 коек, были изоляторы для инфекционных больных. Всего в больнице работало семь врачей.

Как отмечает Ю. Л. Шевченко, основными пациентами больницы стал «пришлый люд их разных частей Империи», который составлял 60–70% лечившихся в больнице. Помощь неимущим в Ташкентской городской больнице оказывалась бесплатно, поэтому стационар и амбулатории были всегда переполнены пациентами [1, с. 229]. Больница размещалась в центре города. Этот район считался привилегированным: с мощеной мостовой и кирпичными тротуарами, с большими раскидистыми деревьями и красивыми домами. Остальные улицы тонули летом в пыли, а зимой в жидкой грязи. На них не было даже городских фонарей: в южной ночи, падавшей внезапно, как бархатный занавес, светились только окна домов, где горели керосиновые лампы, а чаще фитили, опущенные в плошки с хлопковым маслом.

Однако, полные солнца и ярких красок пейзажи, изобилие южных фруктов и овощей на ташкентском базаре, многоцветье местных нарядов, приветливость новых коллег, встретивших семью главного врача с добротой и предупредительностью, пробудили радость и светлые надежды. Анна Васильевна сначала почувствовала себя лучше и с удовольствием обустраивалась в новой пятикомнатной квартире с помощью Лизы, последовавшей с маленькой дочкой за любимой хозяйкой в «город хлебный». Казалось, можно забыть тревогу и трудности последних дней. Дети, как и все дети, радовались переменам, новому, волшебному, яркому миру.

И только отец был полностью сосредоточен на своей работе. В ташкентской больнице ему пришлось иметь дело с больными экзотическими инфекциями (пендинская язва, водяной рак лица), с глубокими ожогами голеней и стоп, которые появлялись оттого, что зимой местные жители обогревались с помощью горшка с углями. Бичом местного населения был кожный лейшманиоз. К счастью, именно в Ташкентской больнице РОКК работал выдающийся хирург П. Ф. Боровский, много лет назад определивший природу возбудителя этого страшного заболевания, и В. Ф. Войно-Ясенецкий мог консультироваться с ним.

Ташкентская городская больница, где в 1917–1920 гг. работал главным врачом и хирургом доктор В. Ф. Войно-Ясенецкий

Уровень профессионализма и талант нового главного хирурга были по достоинству оценены его коллегами. На его операции приходили поучиться хирурги со всего города. Чтобы познакомиться с пионерским трудом по регионарной анестезии, медики выстраивались в очередь. Очень быстро новый доктор стал пользоваться огромным авторитетом в медицинской среде. Пациенты же оказывали ему особое уважение с чисто восточным почитанием, усиливающимся от удачных случаев помощи слепым, нищим, больным с детства.

Казалось, жизнь семьи налаживалась. Однако время – военное, революционное – вовсе не способствовало той скромной и заслуженной цели, к которой стремилось большинство семейных людей. Быстро опустели и стали недоступны из-за взлетевших цен рынки, были исчерпаны запасы на продовольственном и топливном складах, появились карточки на сахар, ощущалась нехватка обуви и одежды, которую тоже выдавали по талонам. Уже в июле 1917 года в «Туркестанских ведомостях» появляется объявление о создании «Овощного кооператива» с целью обеспечить заготовку овощей семьям медицинского персонала нескольких больниц Ташкента. В него вступила и Анна Васильевна [1, с. 235].

Однако это мало помогло. Елизавета Кокина вспоминала, что стояла в очередях за продуктами по полдня, но все равно усилия двух женщин не могли обеспечить семью. Дети и жена главного хирурга недоедали, а он отказывался брать плату за домашний прием даже продуктами.

У него были другие заботы: на больнице в первую очередь стали сказываться не только материальная скудость, но и идеологические разногласия населения, расколотого революцией на два враждующих лагеря.

Валентин Феликсович во всех случаях, когда к нему на операционный стол попадал больной, оставался врачом, и только врачом. Его коллега Лев Васильевич Ошанин, заведовавший терапевтическим отделением, вспоминал о тех днях: «Время было тревожное. Нести суточные дежурства приходилось через двое-трое суток… в городе было темно. На улицах по ночам постоянно стреляли. Кто и зачем стрелял, мы не знали. Но раненых привозили в больницу. Я не хирург и, за исключением легких случаев, всегда вызывал Войно-Ясенецкого для решения вопроса, оставить ли больного под повязкой до утра или оперировать немедленно. В любой час ночи он немедленно одевался и шел по моему вызову. Иногда раненые поступали один за другим. Часто сразу же оперировались, так что ночь проходила без сна. Случалось, что Войно-Ясенецкого ночью вызывали на дом к больному, или в другую больницу на консультацию, или для неотложной операции. Он тотчас отправлялся в такие ночные, далеко не безопасные (так как грабежи были нередки) путешествия… Никогда не было на его лице выражения досады, недовольства, что его беспокоят по пустякам (с точки зрения опытного хирурга). Наоборот, чувствовалась полная готовность помочь. Я ни разу не видел его гневным, вспылившим или просто раздраженным. Он всегда говорил спокойно, негромко, неторопливо, глуховатым голосом, никогда его не повышая. Это не значит, что он был равнодушен, – многое его возмущало, но он никогда не выходил из себя, а свое негодование выражал тем же спокойным голосом» [5, с. 77].

Л. В. Ошанин рассказывает об удивительном самообладании главного хирурга, когда ему пришлось оперировать своих собственных детей: Мишу по поводу аппендицита и Лену по поводу похожей на остеосаркому опухоли на пальце правой руки. Лев Васильевич ошеломленно наблюдал, как его начальник вышел на крыльцо и очень спокойно сообщил игравшему с товарищами мальчику, что сейчас его подготовят к операции, которую уместнее провести в «холодном периоде», и он сам вырежет ему аппендицит. Так же решительно и без особых эмоций он удалил опухоль на руке дочери, палец и сочлененную с ним пястную кость. Уверенность доктора Войно-Ясенецкого в своем мастерстве и вера в силу хирургии, казалось, были непоколебимы.