Святитель Лука. Пути небесные и дороги земные

Лишь одно событие могло полностью вывести его из душевного равновесия: смерть пациентов. Акушер-гинеколог Антонина Алексеевна Шорохова, работавшая с ним в Ташкенте, вспоминала: «Однажды, задержавшись на работе, когда все врачи уже покинули больницу, я зашла зачем-то в предоперационную хирургического отделения. Внезапно из открытой двери операционной до меня донесся “загробный” голос: “Вот хирург, который не знает смертей. А у меня сегодня второй…” Я обернулась на голос и увидела Валентина Феликсовича, который пристально и грустно глядел на меня. Поразила его угнетенная поза: он стоял, согнувшись и упираясь руками в край операционного стола. На столе лежал больной, умерший во время операции…»

Ученица хирурга А. И. Беньяминович рассказывала о том, что такие неудачи оставляли глубокие раны в сознании хирурга: «Его не видели потом в отделении часами. Мы знали: каждая смерть, в которой он считал себя повинным, доставляла ему глубокие страдания» [5, с. 91]. Именно такие события были вехами в его жизни, а не то, что происходило за окнами больницы. Однако действительность врывалась и на эту территорию и диктовала свои, порой непонятные и жестокие законы…

Новая власть

1 ноября 1917 года власть Временного правительства в Ташкенте перешла к Ташкентскому Совету рабочих и солдат. В апреле 1918 года в «Доме свободы» был открыт Туркестанский народный университет. В июне 1918 года было объявлено о создании Туркестанской автономной народной республики. Осенью 1918 года назначенный новой властью комиссар здравоохранения И. И. Орлов пригласил ведущих врачей Ташкента: В. Ф. Войно-Ясенецкого, М. И. Слонима и А. Д. Грекова обсудить проблемы оказания медицинской помощи в республике.

На обширной территории Туркестана работали тогда всего 250 человек. По просьбе комиссара Валентин Феликсович, несмотря на свою огромную занятость в больнице, согласился помочь в организации средней медицинской школы, где он читал курс анатомии. В начале 1919 года видный хирург был также приглашен в число преподавателей нового республиканского вуза – Туркестанского народного университета, состоявшего в то время из пяти факультетов: литературно-философского, естественно-математического, социально-экономического, сельскохозяйственного и технического. Новый университет открылся в городском «Доме свободы». Валентин Феликсович начал преподавать там нормальную анатомию, но не оставлял и работу в медицинской школе, которая была преобразована в Высшую медицинскую школу Наркомздрава ТАСР и разместилась в здании бывшего кафешантана «Буфф».

Однако новые события отодвинули учебные заботы на второй план. В Ташкенте вспыхнул мятеж против новой власти: военное казачество, бывшие офицеры и солдаты царской армии, которых возглавил К. Осипов, занимавший пост военного комиссара ТАСР, в ночь на 19 января 1919 года захватили так называемый «новый город». Были расстреляны 14 комиссаров. Но в руках большевиков осталась городская крепость и большая часть «старого города», и они перешли в наступление, сопровождая его артиллерийской канонадой. Святитель вспоминал, что через весь город летели пушечные снаряды, и под ними больные и врачи добирались в больницу. В хирургическом отделении продолжалась работа, причем различия между ранеными по их принадлежности к той или иной враждующей стороне никто не делал.

Вскоре Осипов и его сторонники были разгромлены, некоторые бежали в Афганистан. Ташкентская следственная комиссия арестовала больше ста человек, подозреваемых в сочувствии к мятежникам или участии в заговоре. В железнодорожных мастерских, куда сгоняли всех заподозренных, проходили скорые и жестокие расправы. По городу рыскал революционный патруль. Однажды двое матросов и двое рабочих с винтовками появились и в хирургическом отделении. Их привел служащий морга Андрей, которого главный врач за пьянство и воровство не раз обещал выгнать с работы. Вместе с главным хирургом был арестован и его ординатор Г. А. Ротенберг.

Больница замерла, скованная ужасом и дурными предчувствиями, когда двух врачей увели под дулами винтовок. Л. В. Ошанин вспоминал: «Весть о том, что Валентина Феликсовича увели в железнодорожные мастерские, вызвала в больнице глубокое уныние. Мастерские имели страшную репутацию. Сама фраза “увести в железнодорожные мастерские” означала в те дни не что иное, как “расстрелять”. Случилось все это рано утром, и до глубокой ночи никто о судьбе арестованных ничего не знал. Подробности сообщил вернувшийся в сопровождении двух вооруженных рабочих Ротенберг. В мастерских их посадили в каком-то довольно просторном помещении, где было много и других арестованных. Одна дверь вела в комнату, где заседала “чрезвычайная тройка”. Дело решалось быстро. Обратно из судилища возвращались немногие. Большинство осужденных (на разбор каждой судьбы “судьи” тратили не больше трех минут) уводили через другую дверь – приговор приводили в исполнение немедленно.

Два врача просидели перед роковой дверью больше полусуток. Все это время Войно-Ясенецкий оставался совершенно невозмутимым… Поздно вечером через “зал смерти” проходил видный партиец, знавший главного врача в лицо. Он удивился, увидев тут знаменитого хирурга, расспросил, что произошло, и скрылся в комнате суда. Через десять минут врачам были вручены обратные пропуска в больницу» [1, с. 242].

Поражает самообладание, которое проявил во время этого происшествия главный хирург. Для него было характерно полное презрение к опасности. Л. В. Ошанин, работавший с ним в те годы, рассказывает, как начальник городской полиции Цируль, чтобы отблагодарить хирурга за помощь и обеспечить его защитой на темных опасных улицах, подарил ему пистолет. Сам Валентин Феликсович с оружием обращаться не умел и попросил Ошанина проверить, заряжен ли пистолет. Дальше события, по словам Льва Васильевича, развивались так: «Войно сидел напротив меня, шага за полтора. Сразу позади его затылка была толстая стена из жженого кирпича, старой прочной кладки. Я несколько раз до отказа вытянул затвор и потряс браунинг казенной частью вниз. Патрона не было. Не знаю, почему я не проверил пальцем, нет ли в стволе коварного седьмого патрона. “Ну вот, браунинг пуст, можете убедиться…” Я поднял ствол браунинга примерно на пять-шесть сантиметров выше головы Войно – и нажал на спуск. Бац!.. Пуля срикошетила от стены, с визгом пролетела мимо затылка Войно и моего лба, ударилась в противоположную стену и упала там. Я был ни жив ни мертв. Войно сидел совершенно невозмутимо. Прошло несколько секунд полного молчания. Затем Войно спокойно сгреб обратно браунинг, обоймы и патроны и встал. Перед уходом, не в порядке упрека, а лишь в порядке назидательного констатирования факта, изрек: “Зачем Вы говорите, что знаете это оружие; никогда не следует говорить, что Вы знаете, если Вы что-нибудь знаете понаслышке”. И отбыл» [5, с. 78].