Святитель Лука. Пути небесные и дороги земные

Киевский гимназист и будущий художник

Спустя два года семья окончательно оседает в Киеве, где Феликс Станиславович более двадцати лет, начиная с 1889 года, проработал в страховой компании «Надежда», стал главой ее киевского отделения [7, с. 47–48]. Жила семья на Крещатике, в здании напротив городской Думы, где размещался и киевский филиал богатейшего страхового общества страны. Все это говорит о высоком благосостоянии Войно-Ясенецких в те годы. То, что у Феликса Станиславовича позднее появилась возможность трем своим сыновьям – Владимиру, Валентину и Павлу – дать образование в Киевском университете св. Владимира, говорит о вполне успешной работе отца.

Среднее образование Валентин получал сначала в Кишинёве, а потом во 2-й Киевской мужской гимназии, прославленной в разные годы именами выдающихся педагогов и ученых: экономиста И. В. Вернадского, отца В. И. Вернадского, историка и философа М. П. Драгоманова, археолога и историка П. Г. Лебединцева, филолога К. Ф. Страшкевича и других. Когда Валентин Войно-Ясенецкий учился в старших классах, этой гимназией руководил прекрасный педагог А. А. Попов, преподававший историю.

По свидетельству родных, естественные и точные науки давались Валентину не без труда. У мальчика рано проявились выдающиеся художественные способности. «С детства у меня была страсть к рисованию, и одновременно с гимназией я окончил Киевскую художественную школу, в которой проявил немалые художественные способности, участвовал в одной из передвижных выставок небольшой картинкой, изображавшей старика-нищего, стоящего с протянутой рукой. Влечение к живописи у меня было настолько сильным, что, по окончании гимназии, решил поступать в Петербургскую Академию Художеств», – эти слова Святителя Луки знакомы всем, кто интересовался его биографией [6, с. 8–9].

Рисовальная школа известного педагога живописи Н. М. Мурашко, открытая в 1876 году, в разное время прославилась такими учениками, как Валентин Серов, Константин Маковский и Казимир Малевич.

Здесь будущий Святитель впервые пробует свои силы в живописи и рисунке. На одном из рисунков, представляющем портрет пожилого мужчины на коленях (вероятно, молящегося), без труда угадываются черты отца Святителя и даже одежда сходна с той, в которую облачен Феликс Станиславович на фотографиях: темный сюртук, белая рубашка с низким стоячим воротничком, узкий черный галстук. Образ отца, хотя и написан с любовью, получился достаточно критичным и трезвым.

Портрет мужчины работы Валентина Войно-Ясенецкого. 1890-е годы. Вероятно, на рисунке изображен его отец Феликс Станиславович

Отец не случайно изображен молящимся, так же как и старый чабан на другом рисунке – в минуты высшей духовной сосредоточенности. В художественном творчестве Валентина интересует прежде всего работа духа, поиски истины, смысла жизни, а не техническая виртуозность, которой он был щедро одарен от природы: «Я пошел бы по дороге Васнецова и Нестерова, ибо уже ярко определилась основное религиозное направление в моих занятиях живописью» [6, с. 10–11]. Святитель вспоминал, что в это время каждый день ездил в Киево-Печерскую лавру и зарисовывал богомольцев, странников, молящихся прихожан, просто прохожих, быстро постигая процесс художественного творчества. Сделанные талантливым юношей наброски разных людей тонко отражают их душевное состояние и яркие особенности внешности, в них чувствуется талант и уверенность незаурядного дарования. За свои художественные работы, сделанные в киевских тюрьмах, Валентин получил в школе премию.

Рисунки Валентина Войно-Ясенецкого. 1890-е годы

В архиве внучатого племянника Святителя Н. Н. Сидоркина сохранились две пейзажные зарисовки того времени: изломанное бурями мощное дерево, стойко сопротивляющееся непогоде, и пейзаж в Китаево (1895 года). О последнем рассказывает внучатый племянник Г. Н. Сидоркин, ставший профессиональным художником: «Сколько себя помню в доме дедушки, всегда перед глазами небольшой пейзаж размером с альбомную страничку в черной рамке с золотым обрезом… изображено поле, точнее луг начала лета (одуванчики еще желтые). Вдали синеет лес… Тишина, простор, умиротворение. Живопись очень решительная, совершенно профессиональная… без зализывания и излишней детализации. В нижнем углу карандашом, по сырой краске, мелкая, но разборчивая подпись: “В. Ясенецкий”, на оборотной стороне: “1895 год, деревня Китаево”. Значит, дедушке было тогда 19 (18) лет… Деревня Китаево – ведь это то самое Китаево, в котором в середине XVIII века бывал замечательный философ, оригинальный и глубокий богослов Григорий Сковорода. Свое восхищение природой, Божьим творением он вкладывал в страстный религиозный восторг… Проходит полтора века, и юный художник вдохновлен местом, в котором раскрывалась душа Григория …Даже зная все, что было потом с ВФ (Валентином Феликсовичем – Е. К.), понимая и принимая его выбор, все же очень грустно – каким прекрасным художником он мог стать! …Прекрасные портретные зарисовки, отточенные мастерски наброски фигур крестьян, богомольцев… Во всем твердость, уверенность, мастерство» [10, с. 58].

Рисунок Валентина Войно-Ясенецкого. Молящийся пастух. 1895 г.

Валентин Войно-Ясенецкий. Пейзаж маслом. Китаево, близ Киева.

Изучая рисунки будущего Святителя, можно сделать некоторые заключения о его характере и о том, что интересовало этого необычного молодого человека. То, что он был необычным и порой казался странным даже в своей семье, подтверждают воспоминания его родных, записанные Марком Поповским [3, с. 37]. В отличие от старшего брата, интеллектуала и законника Владимира, учившегося на юридическом факультете Киевского университета; и жизнелюба, меломана, спортсмена и души компаний Павла; Валентин не любил ни веселых вылазок на природу, ни шумных сборищ, редко бывал в театрах, сторонился гостей, предпочитая уединение в своей комнате с книгами и этюдами. Но при этом он был крепким, выносливым молодым человеком, и, чтобы отдохнуть от умственной работы, взял за правило совершать каждый день прогулки, проходя по берегу Днепра две-три версты и обратно. Это время он посвящал философским размышлениям, которые также были его любимым занятием.

Внук Павла Феликсовича, Георгий Николаевич Сидоркин, в своих воспоминаниях, написанных в 1996 году, анализирует взаимоотношения в родительской семье и личности трех незаурядных братьев Войно-Ясенецких: «Старший, Владимир – спокойный, аналитичный, уравновешенный. Младший, Павел – живой, энергичный, до безрассудства смелый, любитель отчаянного риска. За несколько лет войны (Первой мировой) получил чуть не все возможные награды. Но ведь при этом не только юридический факультет кончил, а и консерваторию. Прекрасный пианист. Центр творческих музыкальных интересов – Шопен. И вот Валентин. Необщительный, мечтательный, думающий о духовных загадках бытия. И в самом центре – идея добра и зла, помощи страждущим. Но одновременно тонко и поэтично переживающий красоту мира. На что похожи эти три характера? Да ведь почти то же – Иван, Дмитрий и Алеша Карамазовы. Очень близко. Видно, Достоевский не просто создал образы, а нашел, выявил в чем-то типичную структуру характера трех братьев, членов одной семьи. Тут многое объясняется в семье Войно-Ясенецких через Достоевского».

Валентин Войно-Ясенецкий уже в юные годы задумывался о бедствиях простого народа и несовершенстве социального устройства, сочувствуя толстовским убеждениям брата Владимира. Средний брат следовал толстовству не на словах, а на деле: стремясь к спартанскому образу жизни, спал дома на полу, ограничивался самыми простыми потребностями в быту. Иногда он уезжал за город косить с крестьянами траву или собирать урожай.

Его убеждения отражались и в его творчестве: с болью и состраданием Валентин изображает печальные, смиренные лица крестьян и бедных горожан, их нищий быт. И на тех же листах – пузатые купцы или тяжелое, властное лицо жандарма с жирными складками.

Чувство вины перед страдающим народом было свойственно этому юноше, как и многим другим русским интеллигентам. Возможно, определенное влияние на Валентина оказала и трагедия с сестрой Ольгой, к тому времени закончившей Киевскую консерваторию. Узнав о катастрофе на Ходынке, Ольга в припадке помешательства выбросилась из окна и осталась на всю жизнь инвалидом (она умерла 30 мая 1901 года, похоронена, вероятнее всего, в Киеве).

После окончания гимназии и школы Мурашко Валентин принял решение поступать в Петербургскую академию художеств. Но потом отказался от своего намерения и в 1896 году поступил на юридический факультет Киевского университета Святого Владимира, по примеру старшего брата. Проучившись год, он оставляет университет, решив продолжить свое художественное образование в Мюнхене, в частной школе Генриха Книрра, очень известной (в ней, например, учился Пауль Клее).

В Мюнхенской пинакотеке Валентин рисует скульптуры и копирует фигуры с картин известных художников: сохранились его мастерские наброски с работ Микеланджело, Донателло и других мастеров Возрождения.

Поиски пути

Однако постепенно в юноше берет главенство другое, тоже очень сильное начало. Ведь каждая личность как драгоценное творение Божие является цельным «сплавом» разнообразных способностей и устремлений. Известный российский антрополог Я. Я. Рогинский выделял в природе человека три базовых типа: Мыслитель, Художник и Правдолюб. Чистые типы по этой классификации встречаются очень редко, смешанные или слабо выраженные – чаще. В личности святителя Луки, как совершенно уникального человека, произошло гармоничное слияние и развитие всех трех базовых типов. Лишь самое начало его жизненного пути связано с реализацией художественного начала. Поиски своего пути к истине, наиболее правильного и нравственного образа жизни занимают юношу все сильнее. Через три недели бывший студент возвращается из Мюнхена домой. Им овладело глубокое и упорное убеждение, что он должен избрать себе профессию, которая принесет максимальную пользу простым, бедным, страдающим людям. И Валентин Войно-Ясенецкий отказывается от устоявшейся мысли стать художником. «Я послал матери телеграмму о желании поступить на медицинский факультет, но все вакансии уже были заняты, и мне предложили поступить на естественный факультет, с тем, чтобы после перейти на медицинский. От этого я отказался, так как у меня была большая нелюбовь к естественным наукам» [6, с. 9]. Поистине достойно удивления такое признание того, кто стал выдающимся анатомом и хирургом, непревзойденным врачом!

Выбор юноши определила встреча с директором народных училищ, к которому он явился, чтобы просить места сельского фельдшера или учителя начальных классов в сельской школе. «Директор оказался на редкость проницательным человеком. Он сделал больше, чем смогли родные и близкие Валентина, вместе взятые. Как лицо постороннее директор… не стал принимать в штыки малопонятное желание вчерашнего гимназиста. Он сделал вид, что разделяет народнические устремления молодого человека… вместе с тем энергично убеждал повременить с ними, потому что врач сможет принести простому народу стократ больше пользы, чем просто фельдшер или сельский учитель» [3, с. 37].

Валентин Войно-Ясенецкий поступает на медицинский факультет в Киевский университет Святого Владимира в 1898 году. Однако первые годы он не оставляет свои художественные занятия: известен карандашный портрет профессора М. А. Тихомирова, заведующего кафедрой описательной анатомии и декана медицинского факультета, а также автопортрет самого Валентина 1900 года. Единственный студенческий кружок, который он посещает в первые годы университета – это кружок изобразительного искусства. Сохранилось и фото 1900-х годов, запечатлевшее занятия этого кружка, который вел искусствовед профессор Г. Г. Павлуцкий. На фото крайний слева белокурый студент – Валентин Войно-Ясенецкий [11, с. 44].

Его автопортрет 1900 года изображает независимого, погруженного в свои мысли молодого человека, исполненного решимости, с проницательным острым взглядом. Совершенно очевидно, что этот юноша не склонен поддаваться никаким влияниям, что он, несмотря на некоторую замкнутость и неловкость, будет сам определять свой жизненный путь. И напрасно биографы потом будут искать в его окружении выдающихся людей, которые могли направить его или вдохновить на какие-то поступки: все решения в жизни он будет принимать сам. Настанет и время, когда он будет принимать указания от Самого Господа.

Ведь даже авторитет любимого писателя и властителя мыслей Л. Н. Толстого вскоре был этим юношей отринут. В 1897 году он написал Льву Николаевичу Толстому письмо (оно сохранилось в архиве Ясной Поляны, но писатель почему-то на него не ответил, хотя порой отвечал на гораздо менее значительные просьбы), умоляя повлиять на его мать, чтобы она отпустила Валентина жить в деревню, помогать бедным и не ждала от него, что он станет добиваться земных благ, как многие окружающие: «Ради Бога, напишите ей, что я не превратно понимаю учение Христа, что я ничего опасного не затеваю, и растолкуйте, что нельзя человеку заглушать в себе голос совести… если человек не последует этому голосу, голосу Бога, то он умрет духовно» [12, с. 31].

Однако в 1903 году Валентину, уже студенту медицинского факультета, попалась в руки запрещенная в России книга Толстого «В чем моя вера?», в которой он увидел издевательство над православной верой, что окончательно и бесповоротно оттолкнуло его от толстовства. «Я сразу понял, что Толстой – еретик, весьма далекий от подлинного христианства. И хоть увлечение толстовством безвозвратно ушло, но осталось искреннее желание послужить своему народу, чтобы облегчить его страдания. Правильное представление о Христовом учении я незадолго до этого вынес из усердного чтения всего Нового Завета, который, по доброму старому обычаю, я получил от директора гимназии при вручении мне аттестата зрелости как напутствие в жизнь. Очень многие места этой Святой Книги, сохранявшейся у меня десятки лет, произвели на меня глубочайшее впечатление…

…Ничто не могло сравниться по огромной силе впечатления с тем местом Евангелия, в котором Иисус, указывая ученикам на поля созревшей пшеницы, сказал им: “Жатвы много, а делателей мало. Итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою”. У меня буквально дрогнуло сердце, я молча воскликнул: “О Господи! Неужели у Тебя мало делателей?!” Позже, через много лет, когда Господь призвал меня делателем на ниву Свою, я был уверен, что этот евангельский текст был первым призывом Божиим на служение Ему», – писал впоследствии об этом Святитель [6, с. 13]. Как заметил М. А. Поповский: «Традиционное православие – вера матери – восторжествовало в нем навсегда» [3, с. 41].

Тут необходимо сказать несколько слов об отношениях Марии Дмитриевны с православной Церковью. Они не были стандартными. Святитель пишет: «Мать усердно молилась дома, но в церковь, по-видимому, никогда не ходила. Причиной этого было ее возмущение жадностью и ссорами священников, происходившими на ее глазах» [6, с. 9].

Марк Поповский описывает случай, который оттолкнул Марию Дмитриевну от Церкви, следующим образом: на отпевании старшей дочери… она стала свидетелем ссоры священников между собой за кутью и серебряные ложечки, которые были принесены для поминок [3, с. 38]. Марк Александрович во многих своих описаниях не точен, он считает, что это произошло на отпевании Ольги. Мне представляется вероятным, что отход Марии Дмитриевны от церковной обрядности произошел раньше, при похоронах одного из ее умерших младенцев, например, Евгении. Если отнести эпизод с отходом Марии Дмитриевны от Церкви к более раннему периоду жизни супругов Войно-Ясенецких, то становятся понятны слова Святителя о том, что он «религиозного воспитания… в семье не получил». Святитель Лука не мог бы сказать так, если бы до смерти Ольги, то есть до 1901 года, вся семья ходила в православный храм.

Однако, хотя Мария Дмитриевна отчасти отошла от Церкви, но не порывала с православной верой (как это сообщается во многих биографиях Святителя, где ее называют чуть ли не протестанткой): она крестила всех своих детей и отпевала рано умерших младенцев, ее саму отпевали в церкви в Черкассах, она была счастлива, что сын ее стал архиепископом… Кроме того, есть свидетельство близких, что даже братья Святителя, не проявлявшие особенной религиозности, ходили в храм на двенадцать Евангелий и к Пасхальной заутрене: кто мог бы привить им это правило, как не мать?

Нужно сказать, что антиклерикальные настроения в то время не были редкостью среди образованных, состоятельных и знатных людей, интеллигенции. Так, митрополит Иоанн (Вендланд) вспоминает, что мать его ходила в храм только на двенадцать Евангелий и на Пасху, но всегда молилась и чтила заповеди. Однако все трое детей из этой семьи – будущий владыка Иоанн и две его сестры – в 1920-е годы, когда начались жестокие гонения на Церковь, приняли монашество. Возможно, отношение к Церкви в семье Войно-Ясенецких было в чем-то сходным, и оно не помешало среднему сыну впоследствии стать архиепископом и прославленным святым.

В течение всей своей жизни Мария Дмитриевна подавала детям примеры деятельной христианской любви к людям: она усердно молилась дома, посылала в тюрьму продукты, домашнюю сдобу, в годы Первой мировой войны «на кухне постоянно кипятили большие бидоны с молоком – для госпитальных раненых… В тюрьму же, чтобы арестанты могли заработать, посылала перетягивать матрацы и другую работу» [3, с. 36]. Что происходило в душе этой женщины, какие у нее были отношения со Христом, мы судить не можем. Я уделила этому вопросу особое внимание потому, что мне кажется недопустимым легковесное осуждение матери Святителя Луки – человека, которого он сам глубоко почитал согласно заповедям Господним, уважал и горячо любил по зову сердца, с ней он советовался в самые важные моменты своей жизни в юности. Да и позднее она помогала ему: например, его старший сын Михаил после ареста отца подолгу жил у бабушки и дедушки в Черкассах. Большая фотокопия с портрета Марии Дмитриевны в расцвете лет в овальной раме висела в кабинете владыки Луки до конца его дней. Первые строки в его помяннике, который хранится в Симферополе, отведены отцу и матери. Сам Святитель неукоснительно и строго соблюдал пятую заповедь. Имеем ли мы право относиться к этим людям, подарившим миру великого святого, иначе, чем относился он сам – с уважением и любовью?

Мать играла более заметную роль в жизни сына Валентина, чем тихий молчаливый отец. Именно с ней он в юности делится главными событиями своей жизни: как отмечает профессор М. Н. Козовенко, «не поступив в 1896 году в Императорскую Академию художеств, Валентин Войно-Ясенецкий послал об этом из С.-Петербурга в Киев телеграмму именно матери и, решив избрать для жизненного пути медицинский факультет Киевского университета, он дает телеграмму об этом матери» [5, с. 49]. Вероятно, поступление среднего сына на медицинский факультет Императорского Киевского университета св. Владимира Мария Дмитриевна одобрила. Во всяком случае, известно, что когда он начал свою врачебную практику в квартире родителей и размещал там своих первых пациентов, то, по словам его сестры Виктории: «Валентин их лечил, а мама кормила».

Киевский Императорский университет святого Владимира. Конец ХIХ века

Воспитание хирурга

Учеба вначале нелегко давалась будущему Святителю. Он еще в гимназии недолюбливал математику, физику и химию и впоследствии писал об обучении на первом курсе: «Когда я изучал физику, химию, минералогию, у меня было почти физическое ощущение, что я насильно заставляю мозг работать над тем, что ему чуждо. Мозг, точно сжатый резиновый шар, стремился вытолкнуть чуждое ему содержание. Тем не менее, я учился на одни пятерки и неожиданно чрезвычайно заинтересовался анатомией. Изучал кости, рисовал и дома лепил их из глины, а своей препаровкой трупов сразу обратил на себя внимание всех товарищей и профессора анатомии» [6, с. 14–15].

Изменение строя мыслей и мотиваций студента Войно-Ясенецкого произошли благодаря занятиям у профессора М. А. Тихомирова, посвященным изучению костей, суставов и мышц человеческого тела, а также в связи с началом изучения топографической анатомии под руководством профессора П. И. Морозова: «…На третьем курсе я страстно увлекся изучением операций на трупах. Произошла интересная эволюция моих способностей: умение весьма тонко рисовать и моя любовь к форме перешли в любовь к анатомии и тонкую художественную работу при анатомической препаровке и при операциях на трупах. Из неудавшегося художника я стал художником в анатомии и хирургии…», – вспоминал впоследствии Святитель Лука в своей Автобиографии [6, с. 15]. Сохранилось несколько рисунков того времени: череп, тонко и уверенно прорисованные мышцы бедра.

Будучи молодым современником великого хирурга Н. И. Пирогова, П. И. Морозов, можно предполагать, сумел многое передать от этого гения медицины будущему архиепископу-хирургу не только в профессиональной, но и в этической области. Безмездное врачевание и беспощадный анализ своих практических ошибок, которые впервые были громко заявлены Пироговым как основа его практики, сопровождали Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого всю его жизнь.

Во время обучения в университете, по мнению академика Ю. Л. Шевченко, на Валентина также оказали благотворное влияние такие выдающиеся педагоги в области медицины: заслуженный ординарный профессор О. А. Рустицкий и его ассистент Н. Н. Михайлов, который вел практические занятия по оперативной хирургии с топографической анатомией, а также заведовавший курсом общей хирургии А. Д. Павловский, первым познакомивший будущего хирурга с проблемами гнойных инфекций. Павловский в свое время стажировался в Институте Пастера и успешно сочетал работу видного хирурга с интересом к микроскопическим исследованиям возбудителей хирургических инфекций. Возможно, именно от него студент Войно-Ясенецкий воспринял передовую для того времени традицию сочетать в своей работе микроскоп и скальпель [11, с. 48–49]. Немалое влияние на его профессиональные приоритеты оказал и заведующий кафедрой офтальмологии А. Д. Ходин. Интерес Валентина Феликсовича к хирургическому лечению глазных болезней определил первые успехи его врачебной деятельности.

Интеллектуальные и практические открытия, по – видимому, полностью поглощали все время и силы талантливого студента. Напрасно первый биограф Марк Поповский искал следы его участия в студенческих выступлениях и революционно-демократических сообществах того времени, демонстрациях и бойкотах. Их не было. Этот студент умел сосредоточиться на главном и не искал нравственной поддержки ни среди педагогов, ни среди своих товарищей, следуя избранным духовным путем. Только один эпизод, показавший общественную позицию Валентина Войно-Ясенецкого, был приведен Поповским со слов самого Святителя: «На третьем курсе я неожиданно был избран старостой. Это случилось так: перед одной лекцией я узнал, что один из товарищей по курсу – поляк – ударил по щеке другого товарища – еврея. По окончании лекции я встал и попросил внимания. Все примолкли. Я произнес страстную речь, обличавшую безобразный поступок студента поляка. Я говорил о высших нормах нравственности, о перенесении обид, вспомнил великого Сократа, спокойно отнесшегося к тому, что его сварливая жена вылила ему на голову горшок грязной воды. Эта речь произвела столь большое впечатление, что меня единогласно избрали старостой» [3, с. 44].

В книге академика Ю. Л. Шевченко впервые опубликованы данные о результатах выпускных экзаменов студента В. Ф. Войно-Ясенецкого, которые состоялись в сентябре – октябре 1903 года, и фрагмент его врачебного диплома [11, с. 54–58]. По большинству предметов оценка «весьма удовлетворительно», что соответствует четверке по традиционной пятибалльной системе. Выпускники должны были успешно выдержать 22 испытания, прежде чем получить диплом. Среди отметок есть и тройка по медицинской химии, о которой сам Святитель вспоминал с долей юмора: «Только на экзамене по медицинской химии… я получил тройку. На теоретическом экзамене я отвечал отлично, но надо было сделать еще исследование мочи. Как это, к сожалению, было в обычае, служитель лаборатории за полученные от студентов деньги рассказал, что надо найти в первой колбе и пробирке, и я знал, что в моче, которую мне предложили исследовать, есть сахар. Однако благодаря маленькой ошибке троммеровская реакция у меня не вышла, и, когда профессор, не глядя на меня, спросил: “Ну, что вы там нашли?” – я мог бы сказать, что нашел сахар, но сказал, что троммеровская реакция сахара не обнаружила… единственная тройка не помешала мне получить диплом лекаря с отличием» [6, с. 16–17]. Этот эпизод прекрасно характеризует будущего Святителя, всегда неукоснительно выбиравшего путь правды, даже в мелочах.