Анютка-малютка. Повесть

– О, мам! – увидев, что Настя проснулась, сказала Анютка – что-то ты заспалась – вечер уже. Чего ночь будешь делать?

– Хоть отосплюсь – с улыбкой сказала Настя, спускаясь с печи. Следом за ней спрыгнул Дымок – сон здесь замечательный, даже просыпаться не хочется. Как вечер в училище?

– Ничего! – кивнула Анютка – весело, громко, игры разные и танцы.

– Мальчики тоже были?

Дочь скривилась:

– Конечно! Только они у нас еще совсем дети – в вышибалы играют, в пробки, в общем, ничего серьезного.

А Насте почему-то вспомнился тот мужчина, Павел, что подходил к ним тогда на речке. Подсознательно подумала про себя, что дочь, вероятно, тянется к тем, кто постарше…

– С ними даже поговорить не о чем – меж тем балагурила Анютка – неинтересно…

… Время летело быстро, и вот уже миновала снежная вьюжная зима, пришла весна с бурными своими ручьями растаявшего снега, которые несли потоки в беспокойную Сутойку. Та только освобождалась от льда, цепями сковывающими воды, словно какая колдунья напустила на буйные, беспокойные воды морок, и сковала на зимний период льдом все, что было вокруг. Солнце уже светило совсем по-другому, – ярче, злее – таяли и ломались снежные горы в лесу и в деревне, первые птицы возвращались к себе на родину, оглашая окрестности звонкими своими трелями, оповещая все живое вокруг о том, что пора просыпаться – тепло и лето на подходе. Днем, после учебы, Анютка только и делала, что расчищала двор от потемневшего снега, постепенно выкидывая все за ограду, махать лопатой она очень любила, а еще любила, чтобы вокруг царила чистота.

Приезжающая на выходные Настя помогала дочери, как могла, а потом все втроем они усаживались на скамейку во дворе и вдыхали свежий запах весны и просыпающейся вокруг природы.

Григорий Данилович уже привык, что Анютка частенько бывала рядом с ним и молча смотрела на манипуляции его умелых рук. Иногда он даже давал ей какие-то несложные задания, и Настя уверенно и с удовольствием могла сделать то, что он просил. А еще она как-то по-особому тепло относилась к животным, особенно во время каких-либо операций. Пока Григорий Данилович настраивался на то или иное действо, она подходила к лежащей на столе в ветеринарном кабинете животинке, гладила по голове, или по вздрагивающему от страха крупу, и говорила что-то ласково-нежное, словно животное было и не животным вовсе, а человеком. И те словно слушали ее и доверяли – успокаивались и переставали дрожать от страха.

– Вот выучишься ты, Анютка-малютка, и пойду я на покой – говорил ветеринар – а ты меня заменишь.

– Да что вы, Григорий Данилович?! – удивлялась девушка – вы ведь специалист от бога… Разве сможете вы оставить животных?

Он шутливо щелкал ее пальцем по носу:

– Ээээ, девочка, все устают… Это у вас, молодых, энергии хоть отбавляй, а мы, старики, должны уходить вовремя, чтобы молодым путь освободить. А за советом завсегда приходи… Я помогу, сама знаешь…

Но Анютка только головой качала – она не представляла ферму, конюшню и животных без Григория Даниловича.

Деревенские же, узнав, что Аня учится на ветеринара, только хмыкали с усмешкой:

– Да какой с ей ветеринар? Пигалица и есть пигалица! Она свиньи, небось, испугается, да убежит! Испокон веку ветеринарами мужчины были, а тут недоросль животинок на ферме лечить станеть?!

Но когда видели, как она помогает на ферме или конюшне Григорию Даниловичу, тут же закрывали рты и разговоры свои прекращали. И часто теперь можно было наблюдать такую картину – по деревне шла Анютка – малютка, внучка Ефросиньи, а следом за ней медленно шествовал сбежавший из стада барашек или лошадка, которая привязалась к ней после того, как Аня тогда угостила ее сахаром на конюшне. Это была та самая лошадь, у которой Григорий Данилович удачно вылечил свищ на ноге, звали ее Зорькой, и у Анютки она была самой любимой лошадкой.

Удивлялись в деревне – девушка к лету знала всю скотину, и как она отличала между собой тех же овец – никто не понимал. Ладно, опытный пастух или скотник, а тут… пигалица, студентка… Она лучше в кино на новый сеанс не пойдет, а направится к Григорию Даниловичу, который принимает роды у коровы на ферме… И в библиотеке все больше книг Аня брала теперь по ветеринарии, хотя было их там очень мало. Ефросинья, заходившая иногда к ней в комнату и склонявшаяся над открытым учебником, все цокала языком, глядя на схемы внутренностей того или иного животного, и удивлялась – ну как можно все это запомнить и вот так в подробностях изучать. И гордилась старая Ефросинья тем, что учиться ее внучка отлично. Только вот поругивала иногда Анютку, за то, что та вместо клуба, куда новый фильм привезли, идет на ферму или в кабинет Григория Даниловича – посмотреть на очередную операцию.

И Соня сердилась и часто ругалась на подругу, что та совсем ее забросила.

– Да ладно тебе! – смеялась Анютка – я смотрю, тебе в принципе и без меня не скучно!

И она хитро поглядывала на подругу. Это так и было – к концу первого учебного года в училище Соня подружилась с парнем, живущим в райцентре. Как они познакомились – осталось тайной за семью печатями, Соня почему-то не говорила об этом даже подруге, но парень был старше ее на два года – ему уже было восемнадцать, и он учился в городе в техникуме, а в Городищенск приезжал к родителям. Там они с Соней и встретились, и красивая, стройная девушка завладела вниманием парня настолько, что когда закончился учебный год, и наступили летние каникулы, тот почти через день приезжал в Сутой к Соне. Таисья, Сонина мать, дружбы парня с ее дочерью не одобряла, и напрямую говорила Ефросинье, к которой частенько забегала:

– Не знаю я, тетя Ефросинья, не нравится он мне! Чувствует мое материнское сердце, что с гнильцой парнишка, а почему – и сказать не могу! Вроде вежливый, уважительный, привлекательный, да только Сонька моя совсем еще малолетка, ей ведь шестнадцать всего! А ему восемнадцать! Вроде не намного и старше, а все ж таки что-то в нем есть такое… что меня настораживает. А может, я просто так к нему отношусь, потому что за дочь переживаю…

Что могла посоветовать старая Ефросинья? Она сама когда-то за дочерью не уследила, так что какие советы тут могут быть? Успокаивала Таисью, робко говорила ей, что построже надо с Соней… но чувствовало, видимо, материнское сердце, что дочь ее влюбилась и словно бы в омут головой…

– Знаешь – говорила счастливая Соня подруге, когда они сидели на расстеленном покрывале под вишней в саду у Ефросиньи – он сказал, что как в армии отслужит – мы сразу поженимся!

– И что же – ты ждать его будешь? – спрашивала Анютка.

– Конечно!

– А если ты за это время в кого-то другого влюбишься?

– Не влюблюсь, Аня! Я его люблю, Виктора!

Еще больше Соня укрепилась в своем желании выйти за Виктора замуж, когда узнала, что оказывается, он сын председателя колхоза в Городищенске.

Аня же, сама не понимая, почему, ждала, когда лето по-настоящему разгуляется в Сутое. Ждала с замершим сердцем, что обязательно снова увидит здесь Павла, ей так этого хотелось, и она сама, к своему почему-то стыду, чувствовала, что он так и не уходил из ее сердца, что она постоянно думала о нем, и хотела снова увидеть.

В своих предчувствиях она не ошиблась – как-то раз, когда под вечер спал разгулявшийся июньский зной, и она возвращалась от ветеринара, – он только что в своем кабинете кастрировал хряка одного из жителей, а Анютка успокаивала бедное животное, лишившееся органа – задумавшись, она впечаталась в чью-то высокую фигуру, идущую ей навстречу. До дома оставалось совсем немного, и Анютка очень удивилась, когда подняла глаза и увидела Павла. Он же сразу заметил, как вспыхнули яркие огоньки радости в больших, карих глазах девушки и тут же подивился про себя – за этот год она похорошела еще больше, даже несмотря на простенькую ее одежду – кофточку и брюки.

– Аня! Здравствуй!

– Здравствуйте! – она быстро отвела взгляд, чтобы он не увидел, какой радостью вспыхнули ее глаза, но сама себя выдала, сказав – очень рада видеть вас, Павел…

– Я тоже… я… скучал…

– Правда?

…Ранним утром с трассы свернул в сторону Сутоя мужчина – он осматривался вокруг и было понятно, что в этих краях он никогда не был. На мужчине была штормовка, рабочие штаны и кирзовые сапоги, на голове – кепка – восьмиклинка. Его натруженные руки держали палку, перекинутую через плечо, на конце которой болтался узелок, видимо, с личными вещами незнакомца. На лице его была давняя щетина, – жесткая, с проблесками серебристой седины – глаза смотрели прямо перед собой с какой-то странной злостью, словно он был обижен на весь мир, и только приглядевшись, можно было увидеть на запястьях его рук синие наколки.

Часть 15

Анютка, чувствуя, что она не сможет отказаться от общения с Павлом, разрешила ему приходить вечером, сославшись на то, что днем она сильно занята, вечно дел невпроворот – и бабушке помочь, огородина сейчас пошла, животные, опять же, и к Григорию Даниловичу сходить, в последнее время она не только смотрела на его манипуляции, а еще и осторожно спрашивала его о том, что не понимала из учебников, которые не забросила даже на летних каникулах, а еще с Соней пообщаться, в библиотеку сходит, поиграть с Дымком, почитать книжку интересную в тени под вишнями, где Анютка себе даже гамак пристроила, сходить с Соней искупаться на Сутойку! Да мало ли дел у молодой, подвижной девчонки?! Так что Павел или приходил к ветеринару, чтобы там посидеть в сторонке и подождать, когда Аня освободиться, или шел уже в сумерках к ее дому, она подходила к калитке, они разговаривали – долго, как только и темы-то находили с их разницей в возрасте?

Беспокойная Ефросинья все выглядывала в окно, но видела, что Анютка от калитки не отходит, к Павлу не приближается, беспокоил ее, конечно, интерес этого непонятного мужчины к ее внучке, но она знала, что у Анютки хватит решительности и мозгов поставить его на место, если он вдруг что-то предпримет по отношению к ней такое, чего девушка очень не хотела бы.

Когда Павел узнал, что Аня учится на ветеринара, то заметил:

– Я почему-то так и думал… За тобой животные, по деревне слух ходит, толпами бегают, любят тебя. А Григорий Данилович сказал, что животина только к хорошему человеку тянуться может. Наверное, это сложно очень – учиться на ветеринара?

– Да совсем и не сложно! – и Анютка с жаром начала рассказывать о своей профессии.

Разговор они закончили только тогда, когда на небо вышли первые звезды, а Ефросинья, высунувшись наружу из сенок, крикнула внучке:

– Анюта, ты домой идешь?

– Да, иду, бабуль! – ответила Аня и посмотрела на Павла – пока! Мне пора, а то бабушка не уснет.

Как-то незаметно они с Павлом перешли на «ты», и сами заметили, что им стало проще общаться после этого.

А вот Насте совсем не понравилось, что взрослый парень ходит к ее дочери. Приехав как-то раз на неделю, – ей выпал отпуск – и увидев, как Аня разговаривает с Павлом, она остановила дочь в сенках.

– Аня, ты что? Совсем себе отчета не отдаешь? Тебе всего шестнадцать, а он лет на десять тебя старше!

– Настя, а ты разве не видишь, что я сама к нему не выхожу, и его не пускаю за калитку? – когда Анюта сердилась на мать, она всегда называла ее по имени.

– Ань… – в голосе Насти слышалось раздражение – не совершай моих ошибок!

Аня саркастично улыбнулась:

– Очень жаль, что я твоя ошибка, мама! – сказала она – но ты не переживай – я это прекрасно понимаю, и на этой самой ошибке учусь. Ты и в город меня с собой изначально не взяла только потому, что кто же в своем уме свои ошибки за собой таскает, верно? И сбежала от нас с бабушкой именно по этой причине, разве не так?!

Никогда Аня не говорила с ней в таком тоне. Настя даже не нашла, что ответить дочери, а на следующий день решила поговорить об этом с Ефросиньей. Когда Аня после полудня, сделав все дела, убежала к ветеринару, она сказала матери:

– Анька совсем от рук отбилась! Грубит мне…

Слышавшая их разговор Ефросинья ответила дочери:

– А я тебе говорила когда-то, Настя, что ребенку мать нужна!

Настя хотела ей возразить, но женщина ее опередила:

– Ты уж извини, я твою дочь – она подчеркнула слово «твою» голосом – воспитала, как смогла, как умела…

Настя смутилась, и поспешила перевести разговор на совершенно другую тему:

– Слушай, мам, а кто такая эта Феня? Ну, что за Мишку Калашникова замуж вышла?

Ефросинья пожала плечом:

– Бобылка… Недавно появилась в Сутое, никто ничего про нее не знаеть. Спокойная, тихая, в колхозе робить, детей нетути вроде… Самое то Мишке пара…

– И какая женщина в своем уме самолично запрет себя в лесу, пусть и рядом с мужем? – пробубнила Настя – какая бы ни была любовь…

– Она и правда Мишку-то любить – доверительно сказала Ефросинья – уж сколько она к нему ходила, еду ему таскала, да и вообще…

– Как ты к деду Платону? – сверкнула белозубой улыбкой молодая женщина.

– Ну, что ты, дочка? – я к Платону по родственному ить… Не как к мужчине – как к родне. Общее у нас с ним горе было, когда дети и внуки наши ушли… Оно нас и сплотило… А потом вот мама твоя, Дарья, появилась вместе с тобой, так что снова мы усилия объединили, чтобы тебя уже вырастить…

Настя опустилась рядом с Ефросиньей на скамью, склонила голову на ее колени и поцеловала лежащие на них темные руки в мозолистых бугорках и узелках вен. Руки эти, не знавшие покоя, трудившиеся с самых малых лет и до сей поры, пахли сдобным тестом, травами, парным молоком, и Настя помнила запах этот с самого раннего своего младенчества.

– Прости меня, мама – прошептала она тихо – прости…

А еще эти руки были понимающими, и вот одна из них дрогнула, высвободилась и опустилась на Настину голову.

– Ничего, дочка! – мягко сказала Ефросинья – все пройдет, и это тоже…

Она не уточнила, что именно, но обе они поняли без лишних слов, о чем идет речь.

Вошедшая в дом Анютка спросила:

– А че это вы в темноте сидите? Хоть глаз выколи!

И она включила свет. Тут же Настя засуетилась, собирая ей ужин, но Анютка отмахнулась и сказала, что на ферме пила молоко, а кто-то из женщин принес печенье и всех угощал, даже Григорий Данилович не отказался.

– Сегодня в сельпо выбросили – сообщила девушка – вкусное!

– Схожу завтра, возьму к чаю – сказала Настя.

– Да я кренделей напекла, зачем нам то печенье?!

– А знаете – вдруг заявила Аня – на ферме новый скотник. Такой странный!

– Что за новый скотник? Откуда взялся? – наперебой стали спрашивать Настя и Ефросинья.

Анютка только плечом пожала.

– Женщины говорят, что он нелюдимый! Ни с кем не общается, много не разговаривает, пьет жутко густой чай, аж черный – одна заварка, и взгляд у него… такой злой! Но говорят, что работает на совесть. Ему председатель отдал тетки Матрены дом – тот все равно без дела стоит. В общем, никто про него толком ничего не знает. Но я кое на что обратила внимание!

Она замолчала, чтобы заинтриговать своих близких.

– Ну? – Настя уставилась на дочь – Анютка, не тяни!

– Он все время ходит в перчатках! Даже когда не работает, представьте! И одежда у него с длинными рукавами!

– Можа, у него экзема какая? – предположила Ефросинья.

– Или шрамы на руках – поддержала Настя.

– Может быть! – Анютка пошла в свою комнату – я читать! Есть не буду!

Когда она ушла к себе, Настя покачала головой:

– Она совсем избегалась – маленькая, худая, ну чисто кнопка! И в кого такая?

– Сто раз тебе говорила, что в Дарью, в маму твою – цокнула языком Ефросинья – ладно, пойду дойду до огорода, гляну, чего там…

…И все-таки как-то раз Павел поймал момент, когда они с ребятами были на речке и туда пришла Анютка с Соней и другими девчонками. Соня, выразительно глядя в сторону Павла, шепнула Анютке:

– Он что, каждое лето теперь своих студентов будет тягать к бабке Антошихе? Она же на них на всех готовить замается?!

– Они у нее в летнике живут, и готовят сами, как Паша сказал – сообщила подруге Анютка – а еще помогают ей и деду с огородом и вообще, с хозяйственными делами. А теперь еще для похода хотят группу из местной молодежи сколотить, идти на Жемчужное озеро. Я бы тоже пошла, но боюсь бабу оставить одну. Если мама согласится, тогда тоже пойду.

– И не страшно тебе – одной с парнями?

– Почему только с парнями? Павел и девчонок тоже агитирует.

Соня закатила глаза:

– Я бы ни за что не решилась бы! Мало ли… Перепьют в этом походе… приставать станут…

– Да ты что, Соня?! Они и не пьют вообще! Это ж… геологи! При их профессии пить вообще нельзя!

Наконец Павел и его ребята отважились и подошли к стайке девчонок – познакомиться. Знакомство прошло успешно и скоро все весело играли в пионербол на желтом песочке пляжика, а после устроили совместные купания в Сутойке. Лежа рядом с Аней на песке, Павел сказал:

– Сегодня очень хороший день! Рад, что мы здесь вас встретили! Кстати, сегодня кино в клубе. Не хочешь сходить?

– Я занята вечером – ответила Анютка – кино не люблю, честно говоря.

Этим же вечером к Анютке прибежал соседский мальчишка, покликал ее через калитку, а когда вышла, сказал, стараясь отдышаться:

– Аня, меня ветеринар за тобой послал, он сейчас на ферме, вызвали срочно! Там с коровой что-то! Попросил тебя прийти, говорит, помочь сможешь ему, а то одному не справиться! Побежишь?

– Конечно! – Анютка потрепала пацана по макушке – спасибо, Коля – Николай!

Сунула руку в карман, достала конфету.

– Держи, это тебе! Заслужил!

Вбежала быстро в дом, крикнула бабушке, что уходит на ферму, и кинулась что есть мочи туда, где требовалась помощь.

На ферме, в загоне, который сейчас пустовал, находилось несколько человек – пара доярок, новый скотник, Григорий Данилович и даже сам председатель. Корова лежала на боку, иногда дергая ногой и беспокойно тряся хвостом.

– Это Пеструшка, что ли? – спросила Анютка, глянув на всех – ей вроде как рано еще телиться?

– Задохнется теленок – сказал Григорий Данилович Ане – готовь, Анютка, воду теплую, а я пока уколы приготовлю. Резать надобно… Не сможеть она сама отелиться, крупный, видать… бычок у ей там… И таз вон малый у ей, не пройдет теленок.

Анютка прекрасно знала, что нужно делать. Вопрос был только в том, выживет ли потом корова, так как операция была достаточно сложной. Поскольку подобные операции рекомендовано было проводить в стоячем положении коровы, чтобы в рану не попала грязь и солома, но поднять Пеструшку было невозможно – стоять она бы точно не смогла – Анютка попросила доярок принести чистую ветошь, и как смогла, настелила вокруг животного. Потом тщательно сбрила шерсть с левого бока коровы, и Григорий Данилович обработал выбритое место максимально тщательно, боясь попадания туда инфекции. Потом он вколол Пеструшке обезболивающее, и Анютка, придерживая корову за шею, затаив дыхание, стала наблюдать за его умелыми руками, которые сначала вычисляли место над крестцом теленка, чтобы правильно сделать разрез, а потом принялись уверенно работать скальпелем.

Наконец теленок был извлечен, положен на солому, и ветеринар принялся накладывать швы корове. Анютка в это время занималась родившимся бычком. После Григорий Данилович отдал распоряжения скотникам и дояркам насчет коровы – держать ее несколько дне нужно было отдельно, а он будет заходить и ставить ей антибиотики, и они отправились мыть с Анюткой руки.

Сначала пошел Григорий Данилович, а Аня осталась в хлеву, все еще поглаживая корову по теплому боку и лаская теленка, которого одна из доярок уже вымыла теплой водой. После Григория Даниловича к рукомойнику пошла и Аня. Тщательно намылив руки, она подняла глаза и вздрогнула – прямо напротив нее стоял новый скотник. Руки его были сложены на груди, и он с какой-то косой усмешкой наблюдал за Анюткой.

Привыкшая быстро брать себя в руки в подобных ситуациях, девушка сказала смело:

– Вы меня напугали!

– Прости – голос его был какой-то словно обволакивающий, мягкий – я не хотел…

Анютка подумала про себя, что этот подозрительный человек слишком тихо ходит, и это может говорить о том, что… Впрочем, ни о чем это не говорит.

– Вы что-то хотели? – спросила она у него, стараясь унять в сердце какую-то непонятную дрожь.

– А ты говорят, на ветеринара учишься? Я наблюдал за тобой – молодец, движения уверенные и не боишься. Не каждая девушка так сможет.

– Спасибо – ответила Аня – это все?

– Да нет… Ты извини, я тебя держать не буду, подошел тихо, напугал, еще чего недоброе про меня подумаешь. Вот, хотел спросить – есть ли в вашем Сутое незамужние-то бабы, свободные, лет эдак после тридцати – тридцати пяти?

Часть 16

– А почему вы у меня про это спрашиваете? – насторожилась Анютка – и почему я должна вам отвечать?

Ей показался странным вроде бы простой вопрос этого человека, но она понять не могла, почему он спрашивает именно ее. За то время, что он работает, мог бы спросить у здешних мужиков.

– Ну… ты в деревне с рождения видимо живешь, всех знаешь… Извини, если мои вопросы тебе не нравятся. И напугал тебя, опять же… больше не стану спрашивать…

Анютка пошла от него прочь, но он вдруг крикнул ей вслед:

– Если кто обидит тебя, мне скажи! Митькой меня кличут, Митрием!

Аня остановилась, обернулась и ответила холодно:

– Вряд ли кому-то придет в голову меня обидеть! Я и сама за себя постоять могу!

Возвращались в деревню они вдвоем с Григорием Даниловичем, и это было хорошо, потому что после разговора с этим странным скотником Анютке было совсем не по себе. Вот бывают такие люди, после общения с которыми чувствуешь себя неуютно и некомфортно. Вроде бы вот неплохой человек, ну, или ты его совсем не знаешь, а при нем словно кровь в жилах стынет и хочется поскорее уйти от этого человека, чтобы избавиться вот от такого его влияния на тебя.

То же самое и происходило сейчас с Анюткой – именно это она чувствовала после разговора с Митрием. Никогда она не была трусливой, но тут как будто чувствовала своей уже развитой интуицией, что ей от этого человека держаться надо подальше. Ей, маме и бабушке. Да и вообще: женщинам из деревни – тоже. Вот зачем он спрашивал про незамужних, да еще по возрасту? Сам, небось, старше тридцати – тридцати пяти! Жениться хочет? Или просто развлечься? Так для этих целей, для развлечения, на краю Сутоя живет Оксанка – молодая разбитная бабенка лет тридцати, ни семьи, ни детей, зато любит Оксанка принимать у себя мужиков, и женатыми тоже не брезгует, а и вовсе хорошо, если мужики те красенькую принесут, а лучше чего покрепче…

Бабы в деревне удивляются – как еще не спилась Оксанка, мужики любят к ней захаживать, женатые редко, все чаще те, кто еще не женился или хотят первый опыт приобресть… Та всех привечает… Бабы, как правило, Оксанку избегают, да и она сильно ни с кем не знается – работает себе в колхозе, летом и под осень в город ездит излишки урожая продавать, а оттуда привозит наряды самые разные, чтобы, значится, перед мужчинами в грязь лицом не ударить. Пытались ее и на собрании комсомольской ячейки пропесочить, и бабы гоняли девицу, да та только рассмеялась и выдала в ответ:

– Вы за собой глядите! А я за собой сама присмотрю – неча мне тут вашу нравственность навяливать! У самих рыло в пуху, а все туда же – жизни учить!

И она, Анютка, сколько раз видела, как к ней мужики, воровато озираясь, захаживают. А еще видела, как на веревке во дворе ее сохнут вещи – красивые чулки с поясом, комбинации шелковые, да белье… Вот так-то… И чего она, Анютка, не догадалась сказать этому Митрию, что вон, есть Оксанка безотказная…

Дома она тщательно закрыла открытое в комнате окошко, словно испугавшись чего-то и сама же посмеялась над своими страхами – ну и дурочка же она, человек просто спросил ее, а она уже и затряслась, как осиновый лист!

О своем разговоре со скотником она поведала только Соне, а поскольку та была трусихой, которую еще поискать, то во время Анюткиного рассказа охала и ахала от страха.

– Ань, а можно, я с тобой на ферму схожу? – спросила она – ты же завтра пойдешь Пеструшку проведать?

– Да, пойду! Если хочешь – пойдем со мной, да только зачем тебе?

– Ну… Я еще скотника этого не видела, а так посмотреть охота, интересно же…

– Ладно, пойдем. Только подальше от него держись! И наедине с ним не оставайся, а то и тебя начнет расспрашивать про женщин в нашем селе.

На следующий день они вдвоем отправились на ферму, проведать Пеструшку и теленка. Увидев Митрия, Анютка выразительно скосила на Соню глаза, и та сразу поняла, что перед ней новый скотник. Но Митрий лишь угрюмо кивнул Анютке, и пошел работать.

– И чего в нем такого? – спросила Соня – обычный мужик, только жизнью потрепанный слегка.

– А у меня кровь в жилах стынет, когда я его вижу – вздохнула Анютка – знаешь, мне почему-то кажется, что он опасен. Кто он такой? Что делает у нас в деревне, откуда пришел? Никто ничего о нем не знает.