Королевский лес. Роман об Англии

На полпути он перешел на галоп. Глянув вправо, увидел, что Эдгар делает то же самое. Он хохотнул. У юного сакса не было ни единого шанса. Его собственный конь летел во весь опор, поедая землю и высекая копытами искры там, где они касались белых камней в торфянистой почве.

Но к своему удивлению, он осознал, что Эдгар выдерживает темп. Парень намеревался перехватить его до того, как он достигнет леса. Однако слева от де Мартелла показался небольшой подлесок, перед которым, подобно указателю, рос одинокий ясень.

Поэтому нормандец вдруг резко свернул влево. Скакун рассекал вереск. Прямо впереди Хью заметил, что какой-то болван из Фореста заготовил штабеля бревен. Он почти поравнялся с ясенем, который скрыл бы его от сакса, будь он проклят! Погнал коня вперед, забывая, что здесь земля не тверда и не надежна, как вокруг его имения, но мягка, податлива и коварна к тем, кто пытается ее игнорировать. Поэтому ничто не предупредило его об опасности, и вот нога могучего коня нырнула в потайной заболоченный карман, а наездник полетел головой в штабель.

– Но что произошло? – Она никогда не видела Вальтера растерянным.

Он взирал на нее как на пустое место.

– Это был несчастный случай.

– Но кто? Как?

– Несчастный случай. – Он смотрел прямо перед собой.

Она пригляделась к нему. Был ли он просто потрясен? Описывал то, что видел, или повторял, что ему сказали? Теперь они ехали через вереск быстрой рысью.

– Куда ты собрался? – спросила она.

– На запад. Я должен ехать на запад. Прочь от Винчестера. Мне нужно найти лодку. Подальше на побережье.

– Лодку?

– Неужели не понимаешь? Я должен скрыться. Покинуть королевство. Помоги мне Господь найти дорогу через этот проклятый лес!

– Я знаю ее, – сказала она. – Я проведу тебя.

Время летело с удивительной скоростью. Но больше Адела не искала и не плутала; она направлялась в знакомое место: к маленькому пустынному броду севернее хутора Прайда. На пустоши никого не было. Ни единой души. Они не разговаривали. Объехав крошечную деревушку, они нашли длинную тропу, которая привела их к броду. Они переправились через ручей ниже Брокенхерста и выехали на холмистую пустошь западной окраины Нью-Фореста.

– Ты хочешь раздобыть лодку в Крайстчерче? – спросила она.

– Нет. Это слишком близко. Мне, может быть, придется ждать пару дней, а за это время, – вздохнул он, – меня могут арестовать. Мне нужно уйти гораздо дальше на запад.

– Тебе придется пересечь реку Эйвон. Я знаю долину Эйвона. – (Благодарение Богу за ее выезды с Эдгаром!) – Примерно на полпути между Крайстчерчем и Рингвудом есть водопой для скота. Там имеется брод, затем ты пересечешь луга, а это открытая пустошь на многие мили.

– Хорошо. Значит, так и поеду, – сказал Тирелл.

Солнце садилось на западе – огромный багровый диск; одинокие деревья казались странными фиолетовыми цветками на фоне красного неба и отбрасывали длинные тени, похожие на предостерегающие пальцы. Коней пришлось пустить шагом, но они оставались совершенно одни, если не брать в расчет диких пони и попадавшегося порой скота.

Тирелл как будто немного пришел в себя.

– Ты сказала, что искала меня, что послала сообщение, – произнес он тихо. – Что это значило?

Она выложила ему все: о поведении Колы, о его разговоре с Эдгаром и как вела поиски с помощью Прайда.

Он выслушал внимательно, потом несколько минут помолчал.

– Моя дорогая кузина, ты понимаешь, что рисковала ради меня жизнью? – наконец спросил он.

Раньше он никогда не называл ее своей дорогой кузиной.

– Я совершенно об этом не думала, – ответила она честно.

– Этот Прайд… Он ничего не знает, помимо твоего сообщения от леди Мод?

– Ничего.

– Тогда понадеемся на его осмотрительность. – Какое-то время Вальтер размышлял, затем, глядя вперед, негромко сказал: – Ты должна забыть все, что слышала, и все, что видела. Если кто-нибудь спросит – Кола спросит, – ответишь, что ездила по Нью-Форесту. Есть ли на это какая-нибудь причина?

– Вообще-то, – призналась она, – у меня было назначено свидание с Хью де Мартеллом, но я на него не пошла.

– Ага! – Вопреки всему он громко рассмеялся. – Он, знаешь ли, неисправим. Учти. Держись этой версии, если придется. Скажи, что перепугалась и бросилась искать меня, если нажмут. Но, – он стал крайне серьезным, – если ты ценишь свою жизнь, Адела, забудь обо всем остальном.

– Что же стряслось на самом деле? – спросила она.

Он выдержал паузу, а когда заговорил, постарался тщательно выбирать слова:

– Я не знаю. Мы разделились. Один из моих родственников Клэров примчался ко мне и сказал, что случилось несчастье. «А коль скоро ты был наедине с королем, – заявил он, – тебя и обвинят». Я ответил, что не был с королем, но намек понял, если тебе ясно, что я имею в виду. Он пообещал, что если я скроюсь за морем, то меня поищут день-другой и отступятся. Спорить не было смысла.

– Это и был несчастный случай?

– Как знать? Такое бывает.

Она прикинула, говорит ли он правду, и поняла, что не знает. Осознала и то, что это не важно. Что важнее: скрытая истина или череда мимолетных видений? Или то, что люди предпочитают говорить, или то, чему предпочитают верить?

– Боюсь, моя бедная маленькая кузина, сейчас я мало чем могу быть тебе полезен. Я действительно нашел тебе подходящую пару, но какое-то время никто не захочет союза с моей несчастной родственницей. И ты, конечно, не можешь теперь отправиться со мной в Нормандию. Как же быть?

– Сперва я вернусь к Коле, – ответила она. – Потом поглядим. Мне сказали, – улыбнулась она, – что я буду бесконечно счастлива.

– Ты малость не в себе, – отозвался он, – но я начинаю тебя любить.

Тут они достигли вершины небольшого холма. Закат над долиной Эйвона теперь открылся им во всей красе: безбрежное багровое свечение на горизонте. И тогда Адела обернулась взглянуть на лиловый вереск пустоши, который вдруг преобразился в бескрайний великолепный костер, так что ей показалось, будто весь нижний уровень Королевского леса источает лаву, подобно потаенному вулкану.

Затем они с Тиреллом продолжили путь, а когда различили темнеющую реку и просторные луга за водопоем, Адела повернула на север, предоставив кузену бежать на запад.

Руфуса убила одна-единственная стрела. Рыжеголовый монарх умер мгновенно. Его спутники спешно устроили совет. После недолгих уговоров именно тихий, задумчивый младший брат Генрих объявил:

– Мы должны немедленно ехать в Винчестер.

Там находилась казна.

Поистине удачей стало то – несомненно, благодаря расторопности Колы, – что рядом оказался Пакл со своей повозкой. Труп короля завернули, положили в нее, и все направились в древнюю столицу, то есть все, кроме Колы, который, сделав свое дело, неспешно вернулся домой.

Он достиг своего поместья спустя какое-то время после наступления темноты, в тот самый миг, когда в большом особняке на западе была разбужена спавшая после поездки верхом леди Мод, которой сообщили, что ее муж, поехавший в Королевский лес, свалился с коня, сломал себе шею о штабель бревен и скончался. Той ночью леди Мод не сомкнула глаз.

Той теплой летней ночью в глубинах леса отдыхали еще одна мать и дитя: светлая олениха и ее детеныш успокоились после событий дня. Светлая олениха, заслышав невдалеке всадников, приняла их за охотников, но потом, поскольку больше ничего не происходило, вновь улеглась со своим отпрыском. Она жила в области леса, далеко отстоявшей от той, где шла роковая охота короля Руфуса. Поэтому невозможно было сказать, кого видела, пересекая пустошь, Адела – другую светлую олениху, или то была всего лишь игра света, или что-то иное послужило причиной ее ошибки.

Никто не мог с уверенностью судить и о том, что в действительности произошло в Королевском лесу в тот странный и колдовской день. Охотники, спутники короля, были известны всем. Сказали, что Тирелл прицелился в оленя, промахнулся и поразил короля. Никто не утверждал, что он сделал это умышленно, разве лишь очень немногие, так как не было и никакой очевидной причины для такого поступка.

Кому была выгодна его смерть? Ни брату Роберту, как выяснилось, ни семейству Клэр, насколько это было известно. Но его младший брат – лояльный, тихий Генрих – к рассвету завладел винчестерской казной, а через два дня был коронован в Лондоне. Со временем он отобрал у Роберта Нормандию – в точности так, как планировал Руфус. Но если он приложил руку к смерти Руфуса – а многие шептали, что иначе и быть не могло, – то никаких доказательств этого не сохранилось.

Нью-Форест и вправду столь ревностно хранил свою тайну, что позабылось даже место, где это произошло. Веками позже его отметили памятным камнем, причем в совершенно другой части леса.

Впрочем, был еще человек, которому эта загадка пошла на пользу. Через несколько дней после события Кола случайно встретился с Годвином Прайдом, который учтиво подошел, чтобы переговорить о личном. Похоже, заверил он удивленного охотника, что у него, говоря откровенно, есть основания считать себя имеющим право на большой загон – много больший, чем тот, что он соорудил незаконно рядом со своим скромным участком.

– Да чем же ты это докажешь? – поинтересовался Кола.

– Думаю, вы будете удовлетворены, – осторожно ответил Прайд. – А если будете удовлетворены вы, то и я буду удовлетворен.

– В смысле?

– На днях мне случилось ехать дорогой на Трухэм.

– Да ну?

– Да. Занятно, что случается увидеть порой.

– Занятно? – Теперь Кола насторожился. Чрезвычайно. – Будь добр сказать, что же ты увидел?

– Не обязан ни с кем делиться.

– Это опасно.

– Не удивлен.

– Ладно, я понятия не имею, что ты там якобы увидел. – Кола задумчиво посмотрел на него. – Да и вряд ли хочу знать.

– Нет. Сомневаюсь, что хотите.

– Болтовня может быть опасна.

– Улавливаете, что я имею в виду насчет этого загона?

– Улавливаю? Я вряд ли улавливаю лучше, чем ты, Годвин Прайд.

– Тогда все в порядке, – бодро сказал Прайд и пошел прочь.

И когда следующим летом близ фермы Прайда на краю пустоши появился отличный новый загон, занявший чуть ли не акр, с небольшим валом, рвом и оградой, то ни Кола, ни его старший сын, ни младший сын Эдгар, ни жена Эдгара Адела, получившая от Тирелла из Нормандии скромное приданое, ни кто-либо из королевских лесничих как будто ничего не заметил.

Ибо именно так устроена в Нью-Форесте жизнь.

Бьюли

1294 год

Пригнувшись, он бежал по краю поля вдоль живой изгороди. Он задыхался, лицо покраснело от бега. Он все еще слышал гневные крики, летевшие с оставшейся позади фермы.

Его заляпанная грязью ряса выдавала в нем принадлежность к монастырю, но в густой шевелюре не была выбрита тонзура. Стало быть, послушник.

Он достиг угла поля и оглянулся. Никого. Пока. Laudate Dominum! Слава Богу!

В поле было полно овец. Однако на следующем пасся бык. И ладно. Поддернув рясу, он перебросил длинные ноги через брус.

Бык находился невдалеке. Бурый косматый, он смахивал на небольшой стог сена. Красные глазки взирали на послушника из-под челки между длинными кривыми рогами. Тот чуть не поднял руку, чтобы благословить его крестным знамением, но передумал.

«Tauri Basan cingunt me… Быки Башана меня окружили»: латинская версия двадцать первого псалма. Он пел эти слова только на прошлой неделе. Добрый монах объяснил ему смысл. «Domine, ad juvandum me festina. Господи, поспеши на помощь мне».

Косясь на быка, он побежал по краю поля так быстро, как только мог.

В сознании засело лишь три вопроса. Преследуют ли его? Нападет ли бык? И что с тем человеком, которого он оставил истекать кровью на ферме, – убил ли он его?

Теплым осенним днем в аббатстве Бьюли царили мир и покой. Ферма была слишком далеко, чтобы расслышать крики. Приятную тишину лишь изредка нарушало хлопанье лебединых крыльев в серой заводи.

Надежно запершись в своей келье, аббат задумчиво смотрел на книгу, которую изучал.

В каждом аббатстве существовали свои секреты. Обычно их записывали и хранили в укромном месте, передавая от аббата к аббату – только для них. Иногда эти секреты имели историческую важность, касаясь королевского правления или даже указывая место захоронения святого. Чаще речь шла о скандалах, тайных или забытых, в которые был вовлечен монастырь. Иные в ретроспективе казались банальными; другие напоминали вопли, которые история заглушила своей удушающей рукой. И наконец, шли последние записи, касавшиеся тех, кто еще находился в монастыре, и это, по мнению предыдущего аббата, должен был знать его преемник.

Не то чтобы летопись Бьюли была длинной, ведь аббатство еще считалось пришлым в Нью-Форесте.

После убийства Руфуса в Королевском лесу было мало драм. Когда после длительного правления скончался Генрих, его дочь и племянник в течение многих лет оспаривали право на трон. Но они не воевали в Нью-Форесте. Когда на трон сел сын дочери, безжалостный Генрих Плантагенет, он поссорился со своим архиепископом Томасом Бекетом, и поговаривали, что организовал убийство архиепископа. Весь христианский мир был потрясен. Была и другая волна потрясений, когда отважный сын Генриха, Ричард Львиное Сердце, собрал своих рыцарей в Саруме, готовясь в Крестовый поход.

Но правда была в том, что жителей Нью-Фореста мало интересовали все эти великие события. Оленья охота продолжалась. Несмотря на многочисленные попытки баронов и Церкви сократить огромные территории королевских лесов, алчные Плантагенеты фактически расширили их так, что границы Нью-Фореста раздвинулись теперь даже дальше, чем было при Вильгельме Завоевателе, хотя лесное законодательство милостиво смягчилось. Король уже не считал Брокенхерст главным охотничьим местом, а останавливался, как правило, в королевском особняке в Линдхерсте, где был значительно расширен старый олений парк.

Впрочем, одно государственное событие привлекло внимание местных. Когда бароны вынудили плохого короля Иоанна, брата Ричарда Львиное Сердце, даровать унизительную Magna Carta, эту Великую хартию английских вольностей, она положила пределы его притеснениям в Нью-Форесте. А через два года суть изложили даже яснее в Лесной хартии. Это не было и делом местного значения, поскольку к тому времени в королевский лес превратилась едва ли не третья часть Англии.

А потом появилось Бьюли.

Если короля Иоанна называли плохим, то не только за то, что он проиграл все свои войны и перессорился с баронами. Хуже того – он оскорбил папу римского и подвел Англию под папский интердикт. Церковные службы прекратились на годы. Неудивительно, что священники и монахи его ненавидели и последние записали всю эту историю. Однако король Иоанн совершил в своей жизни лишь одно доброе дело: основал Бьюли.

Это явилось его единственным сооружением религиозного назначения. Почему он так поступил? Хороший поступок плохого человека? В монашеских хрониках такие сложности обычно не одобрялись. Ты либо хорош, либо плох. По общему согласию, он был обязан сделать это, чтобы искупить кое-какие особенно ужасные деяния. По одной легенде, он даже приказал затоптать каких-то монахов конями и в дальнейшем мучился ночными кошмарами.

Какой бы ни была причина, в 1204 году король Иоанн основал Бьюли – аббатство ордена цистерцианцев, или белых монахов, как их называли, одарив сперва богатым поместьем в Оксфордшире, а после – огромным участком земли в восточной части Нью-Фореста, который случайно включил в себя то самое место, где веком раньше был убит его прапрадядя Вильгельм Руфус. Через девяносто лет после основания аббатство удостоилось новых благ от набожного сына Иоанна Генриха III. Нынешний король, могущественный Эдуард I, тоже к нему благоволил. Благодаря всем этим щедротам аббатство не просто разбогатело: небольшие группы все увеличившейся общины монахов даже покинули его, чтобы основать небольшие монастыри в других местах; одно такое, Ньюнхем, даже находилось в добрых семидесяти милях от Бьюли, на юго-западном побережье в Девоне. Аббатство было и благословенно, и процветало.

Аббат вздохнул, закрыл книгу и отнес ее в большой прочный ларец, который старательно запер.

Он совершил ошибку. Суждение покойного аббата, которое он так глупо проигнорировал, было верным. Натура человека прояснилась: он был порочен и, возможно, опасен.

– Так почему я утвердил его? – пробормотал он.

Ради некоего искупления? Может быть. Он сказал себе, что человек должен получить шанс, что он заслужил это место, что именно его, аббата, задача – с молитвой и Божьей милостью, разумеется, – сделать так, чтобы из этого вышел толк. А как насчет его преступления? Об этом было сказано в книге. Это случилось давно. Бог милостив.

Аббат глянул в распахнутое окно. День был погожий. Затем его взгляд упал на две фигуры, неспешно расхаживавшие и о чем-то беседующие. От этой картины аббат расслабился.

Брат Адам. Совсем другая личность. Один из лучших. Аббат улыбнулся. Настало время покинуть келью. Он отпер дверь.

Брат Адам находился в приподнятом настроении. Как иногда бывало с ним на прогулке, он вынул из-под власяницы висевший на шее деревянный крестик и теперь задумчиво вертел его в руках. Этот крестик дала ему мать, когда он вступил в орден. Она сказала, что получила его от человека, который побывал в Святой земле. Крест был вырезан из ливанского кедра. Адама радовало, что полуденное солнце ласково греет его голый череп. Адам облысел и поседел к тридцати годам. Но это его не старило. Сейчас, в тридцать пять, тонкие правильные черты придавали ему вид едва ли не рассудительного юноши, в то время как под монашеским одеянием угадывалась физическая мощь крепкого, мускулистого тела.

Он также тихо радовался нынешнему делу, которое, пока они ходили между овощными грядками, заключалось в том, чтобы добрейшим образом вложить толику весьма необходимого здравого смысла в голову новообращенного, почтительно шагавшего рядом.

К брату Адаму часто обращались за советом, так как он был не только умен и спокоен, но и всегда доступен. Он никогда не советовал, если его не просили – он был слишком прозорлив для этого, – но часто замечали, что, какой бы ни была проблема, после недолгого разговора с братом Адамом озабоченный собеседник почти всегда начинал смеяться и уходил с улыбкой.

– Неужели ты никогда не осуждаешь людей? – спросил однажды аббат.

– О нет, – подмигнув, ответил Адам. – Для этого существуют аббаты.

Однако нынешний разговор был не вполне приятным. Да и не должен был быть таковым. Брат Адам уже вел его раньше. Он называл это своим катехизисом «Правда о монахах».

– Зачем, – спросил он у новиция, – люди приходят жить в монастырь?

– Чтобы служить Богу, брат Адам.

– Но почему в монастыре?

– Чтобы бежать от грешного мира.

– А-а, вот оно как. – Брат Адам окинул взором территорию аббатства. – Безопасная гавань. Вроде Эдемского сада?

В каком-то смысле так и было. Монахи выбрали восхитительное место.

Параллельно большому рукаву пролива Солент, находившегося к востоку от Нью-Фореста, бежала речушка, образовывавшая собственный рукав длиной мили в три. У его истоков, где король Иоанн поставил скромный охотничий домик, монахи соорудили свою огромную, обнесенную стеной обитель по образу и подобию отчего дома ордена в Бургундии. Над всем этим господствовала церковь – большое строение в раннем готическом стиле с низкой квадратной башней над центральным средокрестием. Простое, но красивое здание было выстроено из камня. В Нью-Форесте камня не было; часть его доставили через пролив Солент с острова Уайт, часть, как и для лондонского Тауэра, – из Нормандии; колонны же были сделаны из того же темного пурбекского мрамора с южного побережья, что использовался для огромного нового собора в Саруме. Монахи особенно гордились полом, выложенным декоративной плиткой, которую они прилежно изготовили сами. К церкви примыкала крытая аркада; на ее южной стороне находились разнообразные помещения для монахов, а вдоль всей западной тянулся громадный, похожий на амбар domus conversorum – дом, где ели и спали послушники.

Внутри стен обители располагались также дом аббата и многочисленные мастерские; там была пара рыбных прудов и у ворот – сторожка, где кормили бедных. Приступили к строительству и внутренней сторожки – более величественной.

За пределами монастыря на небольшой речке стояла маленькая мельница. Над мельничным лотком – большой пруд, окруженный серебристым тростником. За всем этим дальше, на западной стороне, поля образовывали невысокий холм, с которого открывался великолепный вид; на севере преобладали вереск и лес, а на юге – плодородная болотистая земля, которую монахи уже частично осушили под несколько отличных ферм и которая простиралась вниз до Солента с продолговатым горбом острова Уайт непосредственно сзади, подобного дружелюбному стражу. Все угодья, лес, открытая пустошь и сельскохозяйственные земли раскинулись примерно на восемь тысяч акров, а поскольку граница была обозначена рукотворным рвом и изгородью, монахи именовали Большой монастырской территорией не обнесенное стенами аббатство, а все имение, занимавшее восемь тысяч акров.

По-латыни аббатство называлось Bellus Locus – «красивое место»; на нормандском французском – Beau Lieu – Болье. Но лесные жители не знали французского, а потому произносили название как «Були» или «Бьюли». И вскоре так же начали называть свое аббатство сами монахи. Большая территория Бьюли, будучи богатой и безмятежной гаванью, вполне могла быть ошибочно принята за Эдемский сад.

– Здесь, разумеется, безопасно, – любезно заметил брат Адам. – Мы одеты и сыты. У нас мало забот. Так скажи мне, – вдруг развернулся он к новицию, – теперь, когда ты имел возможность наблюдать за нами несколько месяцев, какое качество ты считаешь для монаха важнейшим?

– Думаю, желание служить Богу, – ответил юноша. – Великую религиозную страсть.

– В самом деле? О дорогой мой, я с этим не согласен.

– Не согласен? – Было видно, что мальчишка в недоумении.

– Позволь мне кое-что сказать, – бодро принялся объяснять брат Адам. – В первый день, когда ты перейдешь из послушничества в монашество, ты займешь место самого младшего среди нас – за тем монахом, который прибыл непосредственно перед тобой. Со временем появится еще один новый монах, который займет положение ниже тебя. За каждой трапезой и на каждой службе ты будешь всегда сидеть между этими двумя монахами – каждый день, каждую ночь, из года в год, и, если кто-нибудь из вас не уйдет в другой монастырь или не станет аббатом или приором, вы будете вместе всю оставшуюся жизнь. Подумай об этом. У одного твоего товарища есть неприятная привычка чесаться, или он фальшивит, когда поет; у второго все валится изо рта, когда он ест, вдобавок у него зловонное дыхание. И вот они рядом, по бокам от тебя. Навсегда. – Он сделал паузу и одарил новообращенного сияющей улыбкой. – Такова монастырская жизнь, – заметил он дружески.

– Но монахи живут ради Бога, – воспротивился новиций.

– И также являются обычными людьми – не больше и не меньше, – мягко добавил брат Адам. – Именно поэтому мы нуждаемся в Божьей благодати.

– Я думал, – честно признался новиций, – что ты собираешься обнадежить меня побольше.

– Знаю. – (Юноша молчал; ему было всего двадцать.) – Важнейшие качества для монаха, – продолжил брат Адам, – это терпимость и чувство юмора. – Он внимательно посмотрел на парня. – Но то и другое – Божий дар, – добавил он в утешение.

За последним этапом этой беседы молча наблюдал аббат. Вообще говоря, аббат намеревался присоединиться к ним, поскольку ему всегда нравилось общество брата Адама, и был втайне раздосадован, так как, едва он вышел, к нему подошел приор. Впрочем, любезности должны быть соблюдены. Пока приор что-то бубнил, аббат время от времени награждал его унылым взглядом.

Джон Гроклтонский был приором уже год. Как большинство людей его типа, он направлялся в никуда.

Должность приора в монастыре не лишена почета. В конце концов, это монах, которого аббат избрал своим заместителем. Но это все. Если аббат в отлучке, приор принимает на себя руководство, но только в делах обыденных. Все важные решения, даже распределение работ среди монахов, должны быть отложены до возвращения аббата. Приор – рабочая лошадь, аббат – вожак. Аббаты обладают харизмой, их заместители – нет. Аббаты решают проблемы, приоры докладывают о них. Приоры редко становятся аббатами.

Джон Гроклтонский. Если правильно выражаться, то он был просто брат Джон, но по какой-то причине к этому неизменно цеплялось изначальное имя Гроклтон. Да и где находился этот Гроклтон, дьявол его побери?! Аббат не мог вспомнить. Наверное, на севере. На самом деле аббату было все равно. Приор Джон Гроклтонский был личностью не особо приятной. Должно быть, некогда он был высоким, пока искривление хребта не вынудило его сгорбиться. Его редкие темные волосы когда-то были густы. Но несмотря на это, в приоре еще оставался изрядный запас жизненных сил. «Меня уж точно переживет», – подумал аббат.