Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2

Полагаем, что те наши читатели, которые знакомы с историей франков, в наших комментариях не нуждаются, а тем, кто с ней не знаком или запамятовал, мы со временем кратко расскажем, что произошло шестнадцать лет спустя.

3 (1) Perse наступил момент, когда обратили внимание на Ингвара и встал вопрос, что делать с этим двенадцатилетним то ли заложником, то ли пригретым подкидышем, то ли пажом Карла. Пфальцграф Вала докладывал Людовику, упирая на целый ряд обстоятельств. Primo, Карл ценил этого мальчишку за то, что он приносит удачу. – «Удача – понятие не христианское и мне оно чуждо», – ответил Людовик. Secundo, продолжал Вала: мальчик изучил франкские диалекты, от рождения говорит на норманнском и славянском и его уже несколько раз использовали как переводчика. – «Разве перевелись у нас умелые толмачи, и мы должны прибегать к услугам мальчишки-варвара?» – был ответ. Tertio, настаивал Вала: этот варвар уже не варвар, так как крещен при участии самого императора. – «Варвар в глубине души, как правило, остается язычником», – так возразили. Quarto, не сдавался ходатай: ободриты – народ ненадежный, и иметь при дворе внука великого князя в качестве заложника… – На этот аргумент Людовик даже не стал отвечать, махнул рукой и объявил: «Он, как мне доложили, занимается предсказаниями. Я этого не люблю. Чтобы я его больше не видел».

Помогло quinto. Жена императора Людовика, Ирменгарда, тихая, добродетельная, верующая женщина, обратила внимание на Ингвара, он ей весьма приглянулся, и она ласково призналась мужу, что хотела бы иметь этого мальчишку в качестве своего пажа; она-де давно мечтала о таком прислужнике. И восьмилетний Людовик, который при этой просьбе присутствовал, вдруг радостно запрыгал и закричал: «И мне! И мне он нравится! У меня с ним всё получается!»

Отказа не последовало, и муж и отец Людовики тотчас пересмотрели решение Людовика-императора.

Надо ли намекать нашему чуткому читателю, что тут, с большой вероятностью, не обошлось без какого-то хитрого вмешательства Валы, в результате которого и внимание обратили, и попросили, и, может быть, нового пажа себе захотели. Однако справедливости ради напомним, что Ингвар, как мы знаем, обладал редкой способностью нравиться людям, особенно женщинам и детям.

(2) Так Ингвар остался при дворе нового императора франков в качестве пажа королевы и заложника ободритов. Вала сам объявил ему об этом и, усмехнувшись, спросил:

– А тебе не надоело быть заложником?

– Я был заложником у великого человека, и, хотя он нас покинул, мне кажется, что я остаюсь заложником его великого дела, – ответил наш молодой герой.

Ответ этот обрадовал Валу; он его запомнил и потом часто напоминал Ингвару.

(3) В первые месяцы правления Людовика к нему со всех сторон прибывали посольства. Среди них были и разные даны, и самые различные славяне. И хотя их хвалебные речи и усердные заверения Людовику переводили «умелые толмачи», Вала, по-прежнему остающийся главным советником и распорядителем императора, всегда привлекал к этим приемам своего юного протеже, дабы тот привыкал к переводческой работе и дабы к нему, Ингвару, привыкали государственные люди. И надо сказать, юноша так быстро освоился, что скоро стал поправлять других переводчиков, уточняя их переводы, но только тогда, когда искажался смысл сказанного, и смысл этот был важен для понимания.

(4) По распоряжению Людовика у Ингвара забрали учителей. Но учеба его на этом не прекратилась: все свободное от пажеской службы и игр с маленьким Людовиком время Ингвар проводил со своими друзьями, Дрого и Хуго, а те, как мы уже поняли, были едва ли не лучшими учителями для Ингвара.

4 (1) Так было до середины следующего, восемьсот пятнадцатого года, когда Вала вдруг объявил Ингвару, что тот будет постоянно жить не в ахенском дворце, а в одном из монастырей Трира.

– Ты уже год ничему не учишься. В твоем возрасте нельзя без учебы. Поедешь учиться к монахам в Трир, как того хотел Карл Великий, – сказал Вала.

Ингвар пытался было напомнить пфальцграфу, что Карл упоминал не Трир, а Фульду или Санкт-Гален (7.1.7), но Вала заявил, что в том разговоре речь шла именно о Трире, и Ингвар то ли не расслышал, то ли забыл.

Королева Ирменгарда удалению своего пажа не противилась, хотя бы потому, что он незаметно исчез из ее свиты. Мнением Людовика-сынка не особенно интересовались.

(2) Вала едва успел отправить Ингвара в Трир, как его самого сняли с должности дворцового графа и отослали в Баварию наставником и первым советником старшего императорского сына, Лотаря. Похоже, Вале было об этом известно заранее. На его место Людовик назначил Элизахара.

(3) О городе Трире прежде всего следует сказать, что, пожалуй, ни в одном из франкских городов нет такого множества монастырей. Монастыри эти со всех сторон окружают древний город и, по словам монахов, ни один, даже самый сильный из демонов, не может проникнуть в Трир, так как расположенные по периметру города храмы и монастыри образуют святую защиту, намного более могущественную, чем стены, воздвигнутые еще древними римлянами.

Некоторые из трирских монастырей и самые древние. Среди них – монастырь святого Евхария в южном пригороде города. Евхарий этот, как Ингвару чуть ли не каждый день объясняли монахи его монастыря, был учеником самого первоапостола Петра и, прибыв в Трир, помимо того что основал означенный монастырь, совершил еще множество чудес и стал покровителем всего города. Но в других монастырях так не считали. Монахи монастыря святого Мартина, расположенного на берегу реки Мозеля, покровителем города считали своего небесного патрона и утверждали, что их монастырь если не самый древний, то уж точно древнее монастыря Евхария, и что основал их монастырь божественный покровитель всей франкской империи святой Мартин, великий миротворец, отказавшийся быть солдатом, разорвавший свой плащ военачальника и отдавший его половину совершенно голому нищему… Стоило монахам заговорить о Мартине, их уже трудно было остановить, и Ингвару десятки раз приходилось слушать одно и то же, потому что ему часто доводилось жить, как говорят романские франки, у Мартина. Но столь же часто жил он и у Евхария. И надобно заметить, что несмотря на то, что монахи обоих монастырей ревностно недолюбливали друг друга, к Ингвару они, однако, относились с радостной теплотой.

(4) Трирского архиепископа звали по-романски Амалар и Амальхар по-тевтонски. Власть его, насколько нам известно, простиралась далеко на северо-восток, аж до Дании. Во всяком случае, за пять лет до того, как к нему прибыл наш Ингвар, Амалар строил первую церковь в Гамбурге и священником в нее назначил Херидага. У императора Карла Амалар был в чести и доверии; иначе тот не отправил бы трирского епископа с посольством в Константинополь для подтверждение мира с императором Михаилом.

С Валой они были не просто союзники, но и близкие друзья с детства.

В храме Амалар служил крайне редко, часто бывал в разъездах, занимался хозяйством и руководил не только многочисленными священниками, но и соседними графами.

(5) А теперь о Мозеле. Мозель, как и Рейн, мы смело можем назвать Франкской дорогой, потому что на этой реке также находились места, в которых часто пребывал император и вершились важные дела империи. Места сии прежде всего – Мец с церковью монастыря святого Арнульфа, родовой центр династии Арнульфингов-Пипинидов, а также Тионвиль, один из любимых пфальцев Карла Великого и, пожалуй, самая любимая резиденция Людовика Благочестивого. Мозель впадает в Рейн возле крепости с римским названием Конфлуэнты, которое тевтоны переделали в Кобленц. А от Кобленца по Рейну и его притокам можно был легко добраться почти до любого императорского пфальца.

Вдоль берега Мозеля шли хорошо назженные дороги. Ими пользовались, когда надо было ускорить путешествие; еще и потому, что Мозель, в отличие от Рейна, слишком часто петляет. Однако по воде было добираться намного удобнее и надежнее.

Трир лежал в центре этой главной дороги.

(6) А теперь о том, зачем Ингвара отправили в Трир.

Три года Ингвар жил в этом городе; вернее, как говорят военные люди, использовал Трир как базу.

С этой базы в первый год он доставлял по Франкской дороге разную, с позволения сказать, «почту», потому что это были и письма, и посылки, и самые различные предметы, которые именовались товарами. Отправителями и получателями были самые разные люди и в самых различных местах: от фризского Нимвегена до рейнского Ингельхайма. Но за всей этой «почтой», как быстро понял Ингвар, надзирал трирский архиепископ, а он, наш герой, был едва ли не главным доставщиком. Его прозвали Columbus, видимо, намекая на то, что он, подобно почтовому голубю, летит себе неприметно, неся, может быть, важнейшие сообщения. Ингвар разве что не летал. Но ему весьма пригодились его умение плавать на лодках, ездить на лошади, и скоро особенно стали ценить сопутствующее ему и его спутникам везение. Обратили внимание, что когда «почта» отправлялась с Columbus’ом-Голубком, никаких нехороших происшествий по дороге не случалось, в то время как в его отсутствие разное неожиданное и досадное иногда происходило и на воде, и на суше.

На следующий год трирский архиепископ настолько проникся доверием к Ингвару, что перестал вручать ему письменную и прочую «почту», а вместо этого озвучивал устные сообщения, которые Ингвар должен был в точности запомнить и, после обмена известными паролями, пересказать заранее указанным людям, как правило, монахам, а иногда и нищим в лохмотьях, или странствующим фокусникам, или рейнским рыбакам. Содержание этих сообщений осталось неизвестным. Зато постепенно с особой ясностью Ингвару становилось понятно, что главным получателем всей этой разнообразной информации является ингваров благодетель, бывший пфальцграф, а ныне советник и воспитатель баварского Лотаря – Вала Достопочтенный. Он, как и Амалар, тоже не сидел на месте и часто наведывался в Вормс или Ингельхайм. Помимо Ингвара у него, надо думать, были другие «голуби», но Ингвар был для него удобен еще и своим малолетством: тихий, улыбчивый, обходительный подросток в последнюю очередь вызовет подозрения.

А еще через год Вала через Амалара обратился к нашему, с позволения сказать, почтальону и, напомнив его собственные слова о том, что он, дескать, «заложник великого дела», попросил, помимо доставки сообщений, прислушиваться к тому, о чем говорят монахи в монастырях, слуги в тех пфальцах, в которые Ингвара заносили его путешествия, торговцы на рынках, корабелы на лодках и на причалах и разные встречные и поперечные, в том числе фризы, даны и славы.

(7) Зачем все это понадобилось Вале? Не забегая вперед, дерзнем высказать лишь самые предварительные соображения. Несмотря на свой перевод из Ахена в Баварию, Вала продолжал оставаться одним из главных советников императора Людовика. Ему было поручено важнейшее дело – воспитание наследника престола. Через год после того, как Вала покинул пост пфальцграфа, он, насколько известно, вместе со своим братом Адельхардом и Бенедиктом Анианским, участвовал в составлении Ordinatio — важнейшего государственного документа.

По нашему разумению, внук Карла Мартелла желал быть в курсе всего, что происходило в империи. При этом Валу интересовали события и настроения не только благоприятные и благополучные, но и нелицеприятные и предосудительные, дабы перед его взором прирожденного управителя картина вырисовывалась многоцветная, без прикрас и льстивых изъятий.

Не исключаем, что уже тогда, через каких-то несколько лет после начала правления нового императора, у Валы, кузена Карла Великого, стали зарождаться сомнения в том, что его набожный и благочестивый племянник Людовик сможет удержать эдакую своенравную и противоречивую громадину, которая досталась ему от отца; даже Карл в последние годы с трудом ее образумливал и укрощал. При этом мы ни в коем случае не намекаем на то, что уже тогда Вала сделал некие шаги, умаляющие его преданность императору. Напротив, мнится нам, что он, со своей стороны, всячески способствовал укреплению власти Людовика.

Впрочем, наш просвещенный читатель вправе иметь собственное мнение на этот счет и, без сомнения, имеет.

5 (1) Несмотря на то что Людовик, как мы помним, отказался от услуг Ингвара в качестве переводчика, юноше в ходе его почтовых странствий нередко приходилось служить толмачом для разного рода иноязычных встречных. Попутно заметим, что часто оказываясь во Фризии, он быстро освоил и фризский диалект, весьма похожий на тевтонский.

Дважды ему пришлось быть официальным толмачом: один раз в Реймсе и другой раз в Компьене. И оба раза в восемьсот шестнадцатом году, то есть на второй год своего почтового служения.

(2) В Реймсе он сопровождал архиепископа Амалара, и вот по какому поводу.

В июне умер римский папа Лев Третий, и уже через десять дней был избран новый папа, Стефан Четвертый. Но так как избран он был без согласия Людовика, то, дабы его не прогневать, Стефан не только приказал римлянам присягнуть императору франков, но и сам отправился во Франкское государство чтобы лично увидеть нового властителя Запада. Тот торжественно встретил папу на равнине у городе Реймса. Оба сошли с коней, и Людовик трижды простерся всем телом у ног понтифика, а, поднявшись в третий раз, воскликнул: «Благословен грядущий во имя Господне!» Затем в городском соборе Стефан короновал Людовика и его жену Ирменгарду золотой короной, которую привез с собой.

В Реймском соборе то была первая в истории коронация. Были приглашены многие первые люди государства и многие иноземные почетные гости, в том числе норманны и славяне. Их-то и пришлось переводить Ингвару – не только для архиепископа Амалара, но один раз для самого императора; – случилось, что королевский «умелый толмач» то ли отравился, то ли перебрал на пире, и Вала, прибывший на коронацию вместе с Лотарем и сидевший поблизости от Людовика, предложил заменить его Ингваром.

Об этой коронации много и долго судачили и больше всего о том, как Людовик распластывался перед римлянином. Многим это приветствие показалось унизительным для «Богом венчанного великого и миротворящего римского императора».

Ингвару было поручено эти высказывания собирать и фиксировать.

(3) Вскорости после этого в Компьене состоялся осенний сейм, на который во второй раз прибыли ободритские послы.

В прошедшем, восемьсот пятнадцатом году, они уже приезжали к императору в место, которое называется Падерборн и, между прочим, намекали на свое недовольство великим князем Славомиром: дескать, и к власти пришел поперек законного наследника Цедрага, и хозяйничает в Ободритском союзе, как у себя дома, и возомнил себя чуть ли не королем. Но это были скорее намеки и досужие жалобы, чем прямые обвинения.

К тому же как раз в тот год Людовик отправил саксов и ободритов против правивших в Дании сыновей Годефрида на помощь изгнанному и присягнувшему императору Харальду Клаку. В прошлом году Годефрид Второй и Рёгинфрид погибли, так что в Южной Дании правили теперь Хорик и Олав, а Харальд Клак лишился своего старшего брата и соратника. Командовать войсками император поставил своего легата Балдрика, и Славомир был у него в подчинении, возглавляя ободритские отряды. Войска форсировали Эльбу, укрепления Даневирке их не остановили и после семидневного перехода, пройдя через Синландию, дошли до берегов Восточного моря. Даны отступили на остров Фюн, а на море, у острова Альзена, выставили двести боевых кораблей. Так они и стояли друг против друга, датчане – владея морем, саксы и ободриты – господствуя на материке. Никто не хотел начинать боя. Императорские войска ограничились тем, что опустошили соседние паги и взяли сорок заложников, после чего вернулись в Саксонию, так и не восстановив на датском престоле Харальда Клака. Однако никаких претензий к ободритам и лично к Славомиру у франкских начальников не было: командовал походом франкский легат, а не ободритский правитель. И потому Людовик пропустил мимо ушей брюзжания датских аристократов.

Так было в восемьсот пятнадцатом году. Теперь же, в Компьене, ободритские посетители снова жаловались на Славомира, но на этот раз обвиняли его в том, что он тайно от франков установил дружеские отношения с датским королем Хориком и, дескать, вынашивает планы, вредные как для франков, так и для той части ободритов, которые, возглавляемые князем Цедрагом, всегда были преданными сторонниками императора и никогда не замышляли против своих покровителей и благодетелей.

(4) На этом, компьенском, собрании Ингвар лично присутствовал. Оно было созвано вскорости после коронации в Реймсе, и Амалар взял с собой Голубка. Ингвар не только слышал жалобы на своего деда, но, сидя рядом с архиепископом, следил за переводом «умелого толмача». Тот почему-то, переводя, упустил из речи ободритского посланца целую фразу. А фраза была такой: «Славомир служит нашим ободритским богам, и твой христианский Христос ему поперек горла». Ингвар тут же указал на этот пропуск архиепископу. Тот, когда выступления закончились, доложил о неполноте перевода Людовику.

Император велел, чтобы к нему подвели Ингвара, и заставил его слово в слово повторить то, что сказал посланец и что опустил толмач в своем переводе. Никаких вопросов Людовик Ингвару не задал и смотрел на него как на совершенно незнакомого человека. А Ингвару вдруг показалось, что стоявший за спиной у императора один из его советников вдруг поднимает руку и заносит ее над головой Людовика, как будто для того, чтобы с размаху ударить. Ингвар испуганно закрыл глаза. А когда снова открыл их, понял, что его посетило одно из его внезапных видений.

– Что ты гримасничаешь, юноша? – спросил Людовик, почти ласково, разве чуть-чуть насмешливо.

Амалар же, не дав Ингвару ответить, объяснил:

– Стоя перед императором, можно и в обморок упасть.

Император лишь скромно улыбнулся в ответ.

Архиепископ потом некоторое время допытывался у Ингвара, что с ним произошло.

– Тебя ведь, говорят, посещают какие-то видения. Здесь тебе тоже что-то привиделось?

Ингвар ответил, что у него просто-напросто закружилась голова. Он вспомнил, что христианские жрецы не одобряют видения, если они не им самим являются.

(5) На обратном пути, когда плыли от Тионвиля в Трир, Ингвар увидел на небе прекрасный корабль. Он величаво парил над рекой и над ее берегами, сверкая на солнце висевшими у него вдоль бортов щитами. Он менял свои очертания и размеры и вдруг свернулся, как кусок материи, и исчез среди облаков.

Об этом своем видении Ингвар также не рассказал Амалару. Ведь тогда бы пришлось объяснять, что ему явился волшебный корабль Скидбладнир, которым так гордится бог Фрейр, и тот, кто его увидит на небе, предназначен для великого путешествия. Христианским епископам об этом не стоило рассказывать.

6 (1) В следующем, восемьсот семнадцатом году, перед самой Пасхой, когда император в Ахене возвращался из церкви, на него и на его свиту сверху обрушились обветшалые перекладины деревянной галереи. Людовика опрокинуло на землю. Это происшествие напугало и сильно огорчило людей, хотя каких-либо серьезных ранений императору не причинило: как сообщают анналы, рукоятью меча, которым был подпоясан Людовик, была ушиблена левая часть нижней части груди, правое ухо оказалось поранено с задней стороны и правое бедро было ушиблено около паха весом какого-то полена. Однако благодаря усердию врачей император быстро поправился и на двадцатый день, после того как это случилось, занялся охотой в районе Нимвегена.

Ингвару это событие ничто не предсказало: ни видение, ни сон.

(2) Вернувшись с охоты, Людовик велел саксонскому маркграфу передать великому князю Славомиру, что тот должен разделить власть над Ободритским союзом с князем Цедрагом, своим племянником и сыном прежнего великого князя Дражко. Никогда до этого франкский правитель так беззастенчиво и бесцеремонно не вмешивался в ободритские дела.

Славомир, понятное дело, был в ярости. Он, которого утвердил великим князем сам Карл Великий, который восемь лет правил всей землей ободритской, который не раз преданно помогал франкам во главе славянских отрядов, вдруг, без всяких объяснений, будет ущемлен в своей власти по прихоти чужого правителя! «Никогда больше не перееду я через Лабу, и не увидят меня больше при дворе франкского самодура!» – так, по достоверным рассказам, воскликнул князь Славомир. И чуть ли не на следующий день отправил послов к датским конунгам Хорику и Олаву с предложением военного союза. Те, без сомнения, обрадовались возможности помочь новому врагу франкского самодержца и вместе с ним отомстить Людовику за соратничество с Харальдом Клаком, главным своим соперником.

И опять-таки, несмотря на то, что эти события, казалось бы, напрямую касались судьбы нашего героя, снова – ни снов, ни видений.

Страшный сон приснился ему по другому поводу.

(3) В июле в Ахене был обнародован Ordinatio imperii, или Акт о порядке в империи, или коротко – Уложение. Согласно этому постановлению, младшим сыновьям императора, Пипину и малолетнему Людовику, выделялись собственные владения. Пипин получал Аквитанию, Васконию и Испанскую марку, Людовик – Баварию и Карантию – территории окраинные и беспокойные в военном и политическом отношении. Старший же сын Людовика, Лотарь, primo, объявлялся соправителем отца с титулом со-императора; secundo, получал в свое владение значительную часть империи, куда входили земли Нейстрии, Австразии, Саксонии, Прованса, Италии; tertio, младшие Пипин и Людовик подчинялись воле Лотаря вплоть до того, что не могли жениться без его согласия; quarto, в случае смерти Пипина или Людовика новый раздел не предусматривался – их земли отходили к Лотарю.

Заметим, что Уложение было утверждено присягой всех подданных и благословлено папой. Но Пипин и Людовик восприняли его как грубое нарушение своих прав. Ordinatio также не удовлетворило ни сторонников единства империи, ни поборников традиционного деления власти; и те и другие считали его половинчатым.

(4) И вот, ночью того дня, когда было принято Ordinatio, Ингвару приснился сон, похожий на видение, в котором Бернард, тогдашний король Италии, внук Карла Великого, вбежал к Ингвару в келью, стащил его с постели и поволок в какое-то темное помещение. Вместо глаз у Бернарда были кровоточащие раны. Он что-то кричал, но Ингвар от ужаса не расслышал и, как только тот закричал, тотчас проснулся, но не в постели, а в коридоре монастыря.

Заметим, что это видение-сон посетило Ингвара тогда, когда он был у себя Трире и слыхом не слыхивал о принятом Уложении.

(5) И еще до того как начались новые присяги, до Трира дошло известие о том, что сыновья Годефрида вместе с отрядами Славомира вторглись в заэльбскую Саксонию, грабят и жгут территорию.

Людовик стал собирать против них войско, но ему помешали другие события этого трудного года. Ибо, как по-христиански объясняет один из жизнеописателей, «враг рода человеческого не снес благочестия императора, святого и достойного Бога, и, нападая отовсюду и неся с собой войну, повел все свои войска в бой и терзал храброго воина Христова и силой, и коварством, как только мог».

7 (1) Тут вот о чем речь. В Уложении Бернард Италийский вовсе не упоминался, хотя он четыре года назад получил корону с благословения своего деда Карла. Он расценил это как угрозу своей власти. К тому же среди его ближайшего окружения было немало богатых и влиятельных лиц из числа тех, кого император Людовик отстранил от своего двора. Они принялись подбивать двадцатилетнего Бернарда предпринять срочные меры для закрепления своего наследства. Главными подстрекателями были камерарий короля Регинхард, пфальцграф императора Регинхар и бывший воспитатель Бернарда Эгидео. К ним примкнули другие, как говорят анналы, «наияснейшие и знатные мужи», среди которых были и епископы, а именно Ансельм Миланский и Вольфольд Кремонский.

Среди подстрекателей к мятежу анналы называют также Теодульфа Орлеанского, Адельхарда Корвейского и его брата Валу. Но мы сразу же отвергнем это утверждение.

(2) Поддавшись на уговоры советников, Бернард велел своим итальянским подданным присягать ему, а не Лотарю. Одновременно стали укреплять горные проходы в Италию, в ущельях и на перевалах выставлялись заслоны.

(3) О мятеже Людовик узнал, вернувшись с охоты в чащобах Вогезов. Ему об этом сообщили епископ Вероны Ратольд и граф Брешии Суппо Первый, враги Бернарда. Они, правда, сильно преувеличили опасность: дескать, все города уже присягнули и все проходы перекрыты.

Людовик, как передают, сначала горько заплакал, потом долго молился в капелле, а затем отменил поход на север страны, собрал большое войско из Галлии и Германии и двинул его на юг, в сторону мятежной Италии.

(4) Бернард, в свою очередь, тоже стал собирать войска, но быстро убедился в том, что с таким малочисленным отрядом ему ни за что не одолеть своего дядю. Сложив оружие, он сдался императору у Кавильона, а другие мятежники не только последовали его примеру, но и во всех подробностях стали признаваться в содеянном.