Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2

– Тебе про меня духи ничего не показывают, – закончил император. – А я вот тебя вижу графом ободритов, а то и всей Славянии, которую я собираюсь создать… – Тут император рассмеялся, но не так громогласно, как обычно, а тихо и как будто хихикая, и добавил: – Не пугайся. Не завтра, конечно, тебя поставлю. Сначала отправлю поучиться у монахов. Хочешь, в Фульду. Или к святому Галену… Но еще раньше надо будет тебя крестить. Хватит тебе разгуливать язычником. Может, и сны твои с видениями глупыми закончатся.

И опять засмеялся странным смехов. Ингвар так и не понял, он шутил или говорил серьезно.

(8) Однако крестили его вскорости и взаправду. Крестили ночью и тайно. О причине этого пусть мой прозорливейший читатель сам догадывается.

Крестить должен был Теодульф, но тот, не предъявив объяснения, наотрез отказался – он, пожалуй, единственный из христианских жрецов мог отказать императору. Крестить Ингвара поручили епископу Трирскому Амаларию.

Восприемником крещаемого должен был быть император, а его крестной матерью – принцесса Берта. Но за день до обряда в очередной раз Карла охватила жестокая лихорадка, Берта неотступно дежурила возле его постели, и от их имени крестными Ингвара стали пфальцграф Вала и жена его Ингунда.

Поскольку формально крестным отцом нашего героя считался сам августейший император Запада, крестнику полагался поистине царский крестильный подарок. Для примера напомним, что саксонскому разбойнику Видукинду Карл после крещения преподнес вышитые золотом одежды. Но сейчас он недужил, и дарение пришлось отложить; считалось, что дар следует принять из рук самого крестного.

Никто не спросил Ингвара, хочет ли он креститься и принять веру, чуждую народам, от которых он произошел, шведам и ободритам. Отрекаясь от сатаны, он едва ли представлял себе, от кого он отрекается. О его представлениях о христианстве и христианах мы расскажем в следующей книге. А сейчас заметим лишь, что самым великим, самым возвышенным, самым прекрасным для юного пажа был его благодетель и покровитель, Карл Великий, и если этот воистину божественный человек повелел Ингвару принять его веру и выше всех других знакомых ему богов, отцовского Фрейра, дедовских Святовита, Радогоста и Прове-Перуна, материнских водных, земных и огненных духов, поставить имперского главного бога, Христа, то о чем тут было спрашивать беззаветно преданного адепта и надо ли было?! Можно сказать, что Ингвар крестился… в карлианство.

2 (1) В этот раз Карл болел тяжело и долго, и впер: вые за свою жизнь пропустил августовскую охоту на оленей. Вместо нее он призвал к себе в Ахен Людовика, короля Аквитании, единственного из законных сыновей, оставшегося в живых.

(2) Людовик прибыл в столицу во главе большого военного отряда, состоявшего из конных воинов-бенефициариев и лучников из свободных крестьян.

Ингвару с трудом удалось его разглядеть, так как Людовик был постоянно окружен своими паладинами. Карл Великий тоже все время был в окружении, но из этого окружения выделялся, как выделяется ветвистый дуб среди берез или осинок. Людовик же в своей свите почти совершенно терялся, хотя роста был немалого, с лицом миловидным, но каким-то неприметным. Одет он был соответственно своему королевскому сану, но с подчеркнутой скромностью. Он выглядел почти как монах среди рыцарей.

С презрением взирал он на своих разодетых сестер и прочих женщин, выбежавших ему навстречу. Он отказался от предназначенных ему богатых покоев и поселился вместе с архиепископом Хильдебольдом. Император не возражал. Он приветствовал сына с тихим радостным смехом и со слезами на глазах, которые теперь у него часто соседствовали, и не всегда удавалось определить, радуется он или плачет.

(3) На Ингвара Карл никакого внимания не обращал, даже когда тот подавал ему посох или иную подпору. Карл с Людовиком часто уединялись в королевских покоях, но еще больше времени Людовик проводил с кельнским архиепископом.

(4) Вопреки обыкновению, осенний сейм был созван не в октябре, а в самом начале сентября. Вопреки обыкновению, он был более представительным, чем весеннее собрание. На него были приглашены не только первые люди, но, если можно так выразиться, и вторые, и третьи, и даже четвертые. Ко всем этим графам, наместникам, епископам, аббатам и ландратам обратившись, Карл задал им всего два вопроса: будет ли им угодно, чтобы он, король и император Карл, поставил своего сына Людовика соправителем всего королевства и наследником императорского титула, а также, будут ли они все, от мала до велика, верны его возлюбленному и единственному сыну. Они на эти вопросы отвечали радостным одобрением, ибо, как отмечали авторитетные свидетели, «казалось, что это решение было внушено Карлу свыше ради блага королевства; этим деянием он умножил свое величие и внушил иноземным народам немалый страх».

(5) В ближайшее воскресенье, которое пришлось на иды десятого месяца по римскому календарю, и на тринадцатое сентября календаря христианского, Карл Великий, облачившись в королевское одеяние и возложив на свою голову корону, великолепно убранный и украшенный, направился к капелле, поместил на алтарь золотую корону, иную, нежели ту, что носил на своей голове.

После того как он сам и сын его долго молились, Карл обратился к Людовику в присутствии всего множества своих епископов и знатнейших аристократов с многочисленными увещеваниями. Мы не станем их перечислять, так как это, на наш взгляд, прекрасно сделал историк Теган. Людовик же на эти наставления ответил, что охотно будет повиноваться и с помощью Христа исполнит все предписания, которые дал ему отец.

Следом за этим и произошла коронация. Если верить тому же Тегану, Карл велел Людовику, чтобы он собственными руками взял корону, которая стояла на алтаре, и возложил на свою голову, вспоминая все данные ему отцом повеления; и сын исполнил отцовское приказание. Однако, по словам королевских анналов и по свидетельству Эйнхарда, Карл приказал именовать Людовика императором и августом и он же, Карл Великий, возложил на сына золотую корону. Мы, пожалуй, отдадим предпочтение второму описанию, ибо, как нам уже хорошо известно, достопочтенный Эйнхард в тот день был зрелым человеком, ближайшим советником и личным биографом императора, тогда как Теган – подростком, года на три или на четыре старше нашего героя.

(6) Когда это произошло, вассальную клятву верности Людовику принес Бернард, сын Пипина и родной внук императора. После кончины Пипина Карл сначала отправил Бернарда в Фульдский монастырь, поручив управление Италией Адельхарду, но через два года призвал его к себе в Ахен и сделал итальянским королем.

(7) Затем выслушали торжественную мессу, которую совершал, ясное дело, Хильдебольд, и рука об руку, оба в золотых коронах, оба – соправители, Carolus Magnus и Hludovicus Pius возглавили торжественное шествие из храма во дворец.

(8) У двери в пиршественный зал поставили парадно одетых Дрого и Хуго. Проходя в двери, Карл оказался ближе к Хуго, а Людовик – к Дрого. Ингвар в наряде пажа шел за коронованными. И ему как будто вдруг кто-то шепнул на ухо: он будет хоронить его, брат брата. Шепот был настолько четкий и явственный, что Ингвар обернулся. Но никому из шедших за ним этот голос не мог принадлежать. Да и слова были произнесены на славянском языке…

3 (1) Людовик еще целый месяц оставался в Ахене. Отец и сын ежедневно вместе молились; вместе трапезничали без всяких излишеств; призвав на подмогу Теодульфа и двух знатоков греческих и сирийских писаний исправляли некоторые книги и в том числе начали исправлять Евангелия о Христе.

(2) В середине ноября, почтив сына богатыми и многочисленными дарами, Карл отпустил его в Аквитанию, его королевство. При расставании, как нам сообщает Теган, «они обнялись и поцеловались и, радуясь взаимной любви, начали плакать». Ингвар при этом прощании не присутствовал, но Хуго потом утверждал, что плакал один только Карл; он чем дальше, тем слезливее становился.

Кстати сказать, как только в Ахен приехал Людовик, Карл перестал обращать внимание на Ингвара, ну, разве что изредка удивленно или насмешливо на него глянет, дескать, а это что за явление. Он и после отъезда сына с Ингваром не заговаривал.

(3) Зато женщинам не давал проходу. Аделинда и Регина сменяли друг друга в его опочивальне, иногда в один и тот же день. Не пропускал он и молодых смазливых служанок; и если не делил с ними ложе, то редко проходил мимо них без какой-нибудь бесстыдной выходки. Однажды после вечернего застолья он был в таком игривом настроении, что стал в темноте распутно заигрывать с Теодорадой, а когда разглядел, что это его собственная дочь, ничуть не смутился и радостно хохотал.

О проделках старого императора шептался весь двор, особенно женщины, некоторые с восхищением, некоторые с насмешкой и очень немногие с осуждением, как, например, Берта.

Карлу было семьдесят лет от роду, а кое-кто утверждает, что семьдесят два; сам он по-разному определял свой возраст.

(4) В конце декабря Карл наконец вспомнил об Ингваре. Он стал собираться на охоту и велел «мальчику для удачи» тоже готовиться к отъезду в Арденны.

Однако охота не состоялась. После бани Карл подхватил лихорадку и слег в постель.

Он вызвал к себе Ингвара и стал… благодарить его за свое спасение! Длинные и витиеватые его излияния коротко можно представить таким образом: Ингвар всегда приносил удачу своему повелителю (тут шел длинный перечень примеров) и в этот раз он ему также удачу принес – проклятая лихорадка настигла Карла дома перед отъездом, а не после него – в диких зимних горах (шло красноречивое описание тяжких охотничьих условий), где ему, пожилому человеку, было бы куда труднее поправить свое здоровье.

Ингвара не удивили подобные рассуждения.

(5) Не удивил его и другой разговор с императором. Через несколько дней, продолжая недужить, Карл снова вызвал подростка к себе в опочивальню и принялся рассказывать ему… о своих женах! Он так долго и подробно о них вспоминал и рассказывал, что проголодался и велел подать себе и своему слушателю обед; Ингвару и вино было предложено, но тот отказался.

Основным посылом этого рассказа была мысль о том, что он, Карл, просто не мог жить без женщин, и что именно женщины сделали из него Карла Великого, как его теперь некоторые называют. Первая его жена, Химильтруда, стройная, нежная, целомудренная, превратила его из робкого юноши в уверенного молодого человека. Но, увы, ему пришлось расстаться с любимой женщиной, потому что надо было жениться на нелюбимой Дезире, дочери Ломбардского короля, чтобы брату, Карломану, не достался в придачу к Бургундии еще и лучший кусок Италии. Хоть и нелюбимая, она тем не менее подарила ему королевство. Однако, когда Карломан умер, Карл тут же развелся с постылой уродиной и женился на любимой красавице по имени Хильдегарда. Она была прелестна, как никакая франкская женщина – такие слова Карл велел потом написать на ее надгробии. Она вдохнула в него бесстрашие и целеустремленность. Именно с ней он отправился в свой первый поход на упрямых саксонцев. Она всегда была рядом, в походах и разъездах. Она подарила Карлу четырех сыновей и пятерых дочерей. Когда на одиннадцатом году замужества она умерла, не выдержав тягот походной жизни, все королевство ее оплакивало. И он, Карл, говорил и не устает повторять, что эта прекрасная женщина сделала из простого правителя франков императора Запада, хотя она умерла задолго до того, как в Риме его венчали императорской короной.

О четвертой жене, Фастарде, Карл говорил сердито и противоречиво: любимая, мол, но жестокая, страстная, но подозрительная, умная, но часто безумная; из-за нее, дескать, Карл допустил много ошибок, вызвал недовольство при дворе и два опасных заговора. Но именно она, Фастарда, научила его разбираться в женщинах и понимать, какую великую опасность они могут представлять для правителя, каким бы великим блаженством они его не одаривали. Расставшись с Фастардой, он в пятьдесят лет обрел вторую молодость и с ласковыми и покорными женщинами уверенно двинулся к императорскому трону.

О Лютгарде и многих других своих возлюбленных он говорил умиротворенно и благодарно. И несколько раз повторил, что всем им обязан и всем изъявлял свою благодарность. Однако, увы, законными женами не мог их сделать из опасения, что в них «может вселиться безумие Фастарды».

Ингвара не удивляло, что император Запада, Карл Великий, всё это рассказывает ему, двенадцатилетнему ободритскому заложнику: он чувствовал, что Карлу захотелось вспомнить и поговорить о своих женах и что ему это легче всего сделать в присутствии такого слушателя, на которого он и не смотрит, о присутствии которого часто забывает, погружаясь в воспоминания, в прошедшую жизнь, в прошлые радости и печали.

Другое удивляло Ингвара. Он чувствовал, что эта беседа, которую и беседой не назовешь – последняя между ним и его благодетелем Карлом. И чем дальше, тем меньше он понимал, откуда это странное чувство: не было никаких видений, никто не шептал ему на ухо – была лишь уверенность в том, что больше они не встретятся наедине, и эта уверенность росла и крепла.

(6) Это была последняя трапеза императора. Потому как через несколько дней лихорадка усилилась, и Карл, как он всегда делал при лихорадке, решил воздержаться от пищи, полагая, что воздержание сможет если не прогнать болезнь, то, по крайней мере, ослабить ее. Но тут к лихорадке присоединилась боль в боку, которую призванный греческий доктор назвал плевритом. Карл все еще продолжал воздерживаться от еды, подкрепляя тело лишь редким питьем.

На седьмой день, после того как он слег в постель, когда боли сделались невыносимыми, Карл потребовал то, что христиане называют святым причастием. Теган утверждает, что императора причащал телом и кровью Христа Хильдебольд. Тот же Теган в своем сочинении, которое спустя много лет ему велел составить Людовик Благочестивый, описывает, как, дескать, на следующее утро, на рассвете, Карл поднял правую руку и так сильно, как только мог, покрыл крестным знамением чело, грудь и все тело. Потом сложил на груди руки, закрыл глаза и едва слышно запел: «В руки твои, Господи, предаю дух мой».

Он все это сочинил, Людовиков биограф!

Начать с того, что Хильдебольд, узнав о болезни императора, выехал из Колони, но не успел застать Карла в живых. Короля исповедовал и причащал Теодульф, пьяный от горя и от вина. Далее, Теган при кончине Карла не присутствовал, а те, которые были у его одра, ни о каком его пении не свидетельствовали, согласно указывая на то, что в последнее мгновение Карл протянул руку к стоявшим, и эту руку схватил и стал покрывать поцелуями Хуго, его незаконный; – он стал последним, которого коснулся великий Карл.

Наконец, Карл умер не на следующее утро на рассвете, а в три часа пополудни, на седьмой день своей болезни, в пятый день перед февральскими календами, или 28 января по христианскому счету.

(7) Сперва сомневались, где надлежит хоронить усопшего, ибо Карл при жизни не оставил об этом никаких распоряжений. Но затем все согласились, что не найти для гробницы места достойнее, чем та базилика, которую сам он когда-то воздвиг Христу и в честь святой Матери.

Тело его было омыто и убрано, внесено в церковь и погребено в нише в сидячем положении, с золотой короной на голове, со скипетром в руках, на которые были надеты рыцарские перчатки.

Поверх гробницы позже была воздвигнута позолоченная арка с портретом и надписью, которая гласила: «Под этим камнем покоится тело Карла, великого и правоверного императора, который заметно расширил королевство франков и счастливо правил им сорок семь лет».

Похороны совершались при великом плаче народа, причем особенно сильно императора оплакивали женщины, и те, которые побывали в его постели, и те, которым хотелось в ней побывать, – так потом сострил Хуго и заплакал.

Ингвар не плакал. Вернее сказать, он не плакал, когда находился в гуще народа и среди друзей. Но когда добрался до своей комнатушки и остался наедине, заплакал и зарыдал, горько и безутешно, как никогда не плакал до этого.

Книга восьмая

1 (1) О Людовике, впоследствии прозванном Благочестивом, написано, пожалуй, не меньше, чем о его отце императоре Карле. И если нашего глубокоуважаемого читателя заинтересует этот правитель, он легко и без нашей помощи сможет самостоятельно ознакомиться с этой исторической фигурой. Нас же сей Людовик интересует лишь постольку, поскольку в его правление совершалось взросление и становление героя нашего повествования, Ингвара, сына Ингмара. Правду сказать, сам по себе Людовик не представляет для нас особого интереса.

Разве что несколькими беглыми штрихами набросаем эскиз к портрету этого человека, дабы подчеркнуть разительное несходство нового волею Судьбы императора с его великим предшественником.

(2) Мы уже говорили о том, что год назад Ингвару с трудом удалось разглядеть Людовика в толпе его свиты (7.2.2). В отличие от Карла, который всегда и везде приковывал к себе внимание, Людовик был всегда незаметен, даже когда сидел на троне, потому что намного его притягательнее были люди, его окружавшие.

(3) Карл даже в старости выглядел как истинный vir, со всех сторон virilis, fortis, то есть как подобает выглядеть мужчине и мужу. – Людовик не унаследовал его внешней мужественности; он, как свидетельствуют знающие люди, был очень похож на свою мать, Хильдегарду, и если бы не усики и весьма короткая для франка бородка, его легко можно было бы принять за женщину; казалось, он эту бородку себе нарочно приклеил.

(4) Мы не раз описывали, как оглушительно хохотал и как безудержно радовался жизни Карл Великий. – Людовик ни разу не возвысил свой голос, и, по словам Тегана, когда на больших праздниках для народного увеселения, глядя на представления актеров и мимов, ему приходилось смеяться, он делал это, что называется, из-под палки и ни разу не показал в смехе свои ослепительно белые зубы. Зато горестным чувствам он был склонен давать волю. Но если Карл горевал так же буйно и громко, как веселился, то Людовик плакал тихо и жалобно; даже когда плакал не от горя, а от умиления. Скучным он был человеком.

(5) Pius прозвали его потомки. Но это слово можно по-разному переводить: набожный, благочестивый, добродетельный, жертвенный, милостивый и так далее. Людовик всем этим определениям старался соответствовать и старался всегда, тогда как отец его, Карл, то и дело позволял себе быть и ненабожным, и немилостивым, и уж никак не благочестивым. Достаточно указать на то, как они оба постились. Карл постился радостно и легко нарушал пост, когда он его радости препятствовал. Людовик держал пост неукоснительно, непременно, ненарушимо, немилосердно ни к себе, ни к окружающим, которые во время этих долгих постов жили впроголодь. И по самым различным поводам имел обыкновение предписывать себе и своему окружению сверхурочные, трехдневные посты разной степени строгости.

(6) Хуго, как мы помним, однажды заметил, что Карл, как ребенок, играет в образование (6.7.4). – В отличие от отца, Людовик в образование не играл, а был воистину глубоко и широко по своему времени litteratus, doctus, eruditus, образованным человеком; его отец, играя, и к сыну приложил руку – Людовика с детства окружали лучшие учителя.

(7) Добавим к сказанному, что Людовик был человеком осторожным. Но его осторожность была, во-первых, чрезмерной, почти трусливой, во-вторых, недальновидной и, стало быть, в итоге опасной могла стать его осторожность. Карл эту диалектику в критические моменты понимал – Людовик даже не чувствовал.

Ну и довольно, пожалуй.

2 (1) В середине марта восемьсот четырнадцатого года от Рождества Христова новый император добрался из Тионвиля до Ахена и, как сообщают анналы, «наследовал отцу со всеобщего согласия и желания франков».

Но еще до прибытия в столицу Людовик приказал взять под стражу любовников своих сестер, чья легкомысленная жизнь уже давно его возмущала, а самих сестер разослал по монастырям в их владениях, полученных от отца. И прочее сборище женщин и их нахлебников он велел удалить из Ахена, за исключением лишь немногих особ, которых он счел пригодными для служения королю. Нищих и падких на деньги привратников выгнали из дворца, а фокусников и жонглеров отлучили от церкви как пособников дьявола. Для выполнения этого приказа были назначены четыре судьи с особыми полномочиями; они-то и занимались выселением, выдворением, заключением в монастырь или отлучением. Скажем попутно, что так частенько поступал Людовик – чужими руками наказывал.

(2) Своих незаконнорожденных мужских родственников – а их, как мы знаем, во дворце было немало – он на первых порах не отдалил от себя, а, напротив, к себе крепко и неотступно привязал. И в первую очередь пфальцграфа Валу. Он больше всего боялся, как бы Вала, внук прославленного Карла Мартелла и, стало быть, двоюродный дядя Людовика, занимавший первое место при императоре Карле, не замыслил чего-либо против него. Но тот не только смиренно вверил себя воле Людовика, но и подчинил новому императору первых людей государства. Франкская знать радостными толпами поспешила к Людовику, когда он достиг ворот Ахена.

Трех своих юных единокровных братьев – Дрого, Хуго и Тьери-Теодориха Людовик сделал своими сотрапезниками и предписал, чтобы они воспитывались при нем во дворце и никуда оттуда не отлучались.

Нитхарда, сына Берты и, стало быть, незаконного племянника, Людовик также оставил при дворе.

(3) Первым делом, прибыв во дворец, Людовик велел показать ему отцовские сокровища в золоте, серебре, драгоценных камнях и всякой утвари. Своим единокровным родственникам он не дал ничего, своим сестрам передал их законную долю, а самую большую часть сокровищ частично отправил в Рим, частью распределил между священниками и бедными, странниками, вдовами и сиротами. Себе он ничего не оставил, кроме треугольного серебряного стола, на котором была прорисована карта мира; как объясняет Теган, Людовик удержал столик в память об отце, однако возместил его другими ценностями, которые отдал во спасение души усопшего.

(4) Многочисленных советников Карла Людовик стал удалять от двора, но делал это осторожно и постепенно, не скопом, а по одному, с интервалами, и не сразу, а через несколько месяцев, через год, через два года, заменяя их близкими себе людьми.

Сразу при дворе утвердились лишь немногие. Они приехали вместе с Людовиком и еще до этого были его ближайшими советниками. То были бенедиктинский монах Бенедикт Анианский; Хильдвин, аббат Сен-Дени; Эббон, который когда-то воспитывался вместе с Людовиком, а через год стал архиепископом Реймса; прелат Элизахар, который в Аквитании уже шесть лет был канцлером. Всё это, как мы видим, были люди церковные.

При этом Вала остался пфальцграфом, Хильдебальд – дворцовым капелланом, Бурхард – коннетаблем, Эберхард – сенешалем. Их сменили другие люди лишь через год. Почти сразу покинул дворец разве что Теодульф: его Людовик отправил в Орлеан, епископом которого он вообще-то был уже почти тридцать лет. И брату Валы, Адельхарду, когда тот привез из Милана своего воспитанника, короля Италии Бернарда, дабы Бернард присягнул новоявленному императору, – почтенному Адельхарду неожиданно для него было велено приступить к основанию на реке Везер нового монастыря. Он получил название Новый Кореей, потому что в нынешней Пикардии был еще один Кореей или Корби, основанный почти два столетия назад королевой Батильдой. Туда, на Везер, и отправился двоюродный дядя Людовика.

(5) К Людовику прибыли три его сына: девятнадцатилетний Лотарь, семнадцатилетний Пипин и восьмилетний Людовик. Ингвару всех их удалось внимательно рассмотреть. Ингвар не мог не заметить, что пышно, по-итальянски одетого Лотаря Людовик выделял из своих сыновей, смотрел на него с нежностью. Всезнающий Дрого не преминул сообщить, что у императора Людовика был брат-близнец по имени Лотарь; тот умер еще во младенчестве и, дескать, отсюда и имя для первенца, и особые чувства к нему.

Пипин, второй сынок императора, отличался удивительной красотой лица и соразмерностью тела, но был еще более женственен, чем его отец, неряшлив во всем и капризен едва ли не в каждом поступке.

Ничего особенного в облике восьмилетнего Людовика Ингвар не обнаружил, и старший Людовик смотрел на него ласково, но снисходительно, как смотрят на маленьких несмышленышей.

Император скоро отослал двух своих сыновей: Лотаря – в Баварию, Пипина – в Аквитанию. Маленького Людовика он оставил при себе.

(6) И вот, когда эти двое уехали, Ингвару, как это с ним часто случалось, приснился сон, похожий на видение наяву: будто уехал маленький Людовик, а остались Лотарь и Пипин. Ночью они прокрались в спальню отца, Пипин сдернул с него одеяло, а Лотарь столкнул императора на пол и сам возлег на королевское ложе. И тут вдруг возвращается маленький Людовик и, то смеясь, бегает вокруг постели, то плача, гладит по голове сброшенного отца.