Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2

Велеты оказали яростное сопротивление первому войску и ободритам. Но когда через несколько дней в их пределы вторглись два остальных франкских отряда, разбежались по своим деревням, а избранный на время войны главный князь лютичей запросил мира, выдал заложников и обещал полную покорность императору франков.

(5) Пока франки, мстя за самоуправство, опустошали велетские земли и ожидали заключения мира, Ингвар имел возможность встретиться с некоторыми из своих соотечественников и расспросить их о том, как идут дела на его родине.

Он узнал, что его дед Славомир заново отстроил столицу Ободритского союза и переселился туда со своим двором. Разрушенный Годефридом торговый Рорик он решил не восстанавливать, а вместо него отстраивает и развивает находящийся на границе с империей город Плун, превращая его в главный торговый город ободритов. В отличие от прежнего Дражко, которого народ называл просто князем, Славомир велит называть его великим господином и при встрече с ним кланяться ему в ноги, а если кто-то не повинуется, дружинники Славомира силой заставляют строптивца и кланяться, и величать правителя предписанным образом.

Ингвар заметил, что о Славомире люди высказывались с опаской, о Цедраге – с уважением и приязнью.

О своих родителях, Ингмаре и Агнии, Ингвару не удалось узнать ничего определенного: дескать, один, как и прежде, торгует и воюет, другая – живет себе возле Старграда, молится богам и гадает тем, кого допускает к себе, умножая свою славу прорицательницы земли вагрской.

9 (1) Осенью этого года, незадолго до праздника святого Мартина, в Ахен прибыли послы от византийского императора Михаила Первого: епископ Михаил, протоспафарии Арсафий и Феогоност. Свершилось наконец то, чего Карл ожидал двенадцать долгих лет – греки de iure признавали его августом. Послам было велено при подписании договора произнести на греческом языке похвалы Карлу, называя его императором и басилеем.

Прием, который был оказан послам, удивил не только их, но и всех царедворцев. Обычно посланники несколько дней, а то и недель, дожидались аудиенции, проживая в бывших римских казармах. А тут, едва они въехали в город, их в дорожных костюмах повели к императору, и не во дворец, и не в капеллу, а в открытую большую купальню, где Карл стремительно плавал, ныряя и выныривая, фыркая от удовольствия, как тюлень; уже наступил ноябрь, но источник был теплым. Послов он как бы не сразу заметил и сперва словно случайно обдал константинопольского епископа брызгами, а затем радостно пригласил всех прибывших раздеться и присоединиться к нему в купании, так сказать, освежиться после долгой дороги.

Послы, когда обрели наконец дар речи, уважительно отказались. А Карл, еще раз десять проплыв от одного края купальни до другого, вышел из воды, отодвинув в сторону слугу, собственноручно обтерся, надел свою любимую фризскую куртку и простые штаны – слава богу, не кожаные охотничьи, а полотняные крестьянские – и пригласил послов тут же следовать за собой в базилику святой Марии, а придворным велел наскоро готовить самое необходимое для подписания договора.

Растерянные византийцы пытались было настоять на том, чтобы им дали переодеться в приличествующие торжественному случаю одеяния, но куда там! – Карл, схватив епископа и одного из протоспафариев под руки, повлек их в капеллу. И там, когда, понимая всю тщетность своего благочиния, они, подчиняясь высочайшему повелению своего императора, начали произносить похвалы королю франков, величая его василевсом, Карл рассмеялся и прервал их:

– Да полно вам церемониться! Послы моего брата Михаила – мои близкие друзья. Искупаться со мной они отказались. Но отказаться отобедать со мной им никто не позволит! Святой Девой клянусь!

(2) Пир был предложен охотничий, то есть без изысков, мясо и птица на отрытом огне и на вертелах. Но вина были гарумнские, вкуснейшие и пьянящие. Так что греков пришлось нести в их кельи на носилках – у них, в Византии, таких вин не было.

(3) Этот прием обсуждался во дворце и далеко за его пределами аж до ноябрьских ид. Все первые лица клялись, что о приближении послов ведали, но об их приеме никаких распоряжений не получали: дескать, пусть сначала придут, а там посмотрим, каким протоколом их принимать. Утверждали, что даже ближайший к императору пфальцграф Вала был изумлен тем, по-латыни говоря, theatrum, который Карл всем устроил.

(4) Дрого прочел Ингвару целую lectio, так сказать, по истории вопроса. Никифор, предыдущий византийский василевс – Дрого произносил этот титул на греческий манер – этот самый Никифор не желал признавать Карла императором. Но год назад он погиб в Мёзии в сражении с болгарами. Болгарский правитель Крум велел отделать его череп золотом и сделать из него чашу. На смену погибшему пришел Михаил Рангаве, который в благодарность за возвращенные ему Карлом Далмацию и Венецию и в расчете на то, что франки окажут ему поддержку в войне против свирепых болгар, решил наконец признать императорский титул короля франков.

Хуго, как обычно, вставил свое критическое:

– Лет через двенадцать ему, может быть, и помогут с болгарами. Pater изучил искусство счета не только для того, чтобы вычислять движение звезд. Ut salutas, ita salutaberis.

На всякий случай буквально переведем эту латинскую поговорку: «Как приветствуешь ты, так будут приветствовать и тебя».

И еще раз напомним: Дрого и Хуго чаще всего называли своего родителя «император» или «Карл» и лишь изредка «отец», но непременно на латыни – Pater.

10 В том году, 15 мая, после полудня было затмение Солнца.

11 (1) На следующий год в день, когда франки празднуют очищение матери их Господа, сам Эйнхард, глава Академии и дворцовых школ, биограф императора, неслышно зашел в классное помещение и вкрадчивым голосом сообщил Ингвару, что теперь он будет изучать историю империи Карла Великого. К этому лысоватый господинчик ласково добавил, что он, Эйнхард, с радостью стал бы учителем Ингвара, но, увы, из-за крайней загруженности составлением жизнеописания Карла Великого он выкроит время лишь на несколько занятий. А в остальном наставлять Ингвара будет Нитхард, ученик Эйнхарда, недавно с успехом закончивший обучение и сам ставший теперь учителем.

Ингвар хорошо знал Нитхарда. Помимо той славы, которую Нитхард приобрел как лучший из старших учеников, он еще был внебрачным сыном знаменитого поэта Ангильберта и ингваровой благодетельницы, принцессы Берты, иными словами – внебрачным внуком Карла Великого.

Непонятно было, однако, зачем понадобилось обучать истории франков ободритского заложника, зачем так торжественно ему это объявлять и зачем поручать дело столь высокородным особам.

Впрочем, знания, полученные Ингваром по этому предмету, как он сам признавал, спустя много лет ему весьма пригодились.

Позволим себе кратко перечислить из этого основное. Нитхард, сын поэта, поднаторевший в риторических упражнениях, всё излагал длинно и витиевато. Но Ингвар уже научился упрощать высокопарное, а там, где не понимал, обращался за разъяснениями к своим друзьям, Дрого и Хуго.

(2) Карл, став правителем, в течение более сорока лет непрестанно расширял уже достаточно большое и могущественное королевство франков, доставшееся ему от отца Пипина, и прибавил к нему почти двойное количество земель. Раньше власти короля франков подчинялись только та часть Галлии, которая лежит между Рейном, Легером и океаном, а также часть Германии, населенная восточными франками, и земли аламаннов и баваров. К этим владениям Карл присоединил сначала Аквитанию, Васконию и весь хребет Пиренейских гор вплоть до реки Ибер. Затем он присоединил всю Италию, протянувшуюся на тысячу и более миль. Потом ценой великих трудов укротил, завоевал и присоединил Саксонию, которая является большой частью Германии и чуть ли не вдвое шире той части, что населена франками. После того завладел обеими Паннониями, Дакией, Истрией, Либурнией и Далмацией, а также усмирил варварские и дикие народы, которые живут между реками Рейном, Висулой, Данубием и океаном.

Все эти названия Ингвар старательно записывал. И попутно узнал, что его родная Земля Ободритов, по мнению франков, давно уже принадлежит империи, равно как и другие славянские земли.

Многие из этих приобретений были сделаны ценой тяжелых и нередко жестоких войн. Так, чтобы укротить упрямых саксонцев, Карлу пришлось однажды обезглавить четыре с половиной тысячи заложников.

(3) «Война – отец всего», – на греческом процитировал Нитхард, но тут же стал доказывать, что мировую славу император Карл снискал, в первую очередь, приобретением дружбы некоторых королей и целых народов. Особо были упомянуты король Галисии и Астурии Альфонс, великий Харун ар-Рашид и византийские правители, к которым Карл неустанно отправлял послов.

(4) Расширяя и обороняя империю снаружи, Карл неустанно укреплял ее изнутри. Он уничтожил опасную власть герцогов, которые часто выходили из повиновения и притесняли народ. Отдельными округами стали управлять графы, наделенные административными, военными и частично судебными полномочиями. А чтобы те, в свою очередь, не заразились дерзостным своеволием и не возомнили себя августейшими магнатами, император и сам регулярно инспектировал вверенные им земли и чаще, чем отец, прибегал к услугам так называемых королевских посланцев, missi dominici. Миссии эти, состоявшие из нескольких лиц светского и духовного звания, разъезжали по территории королевства, инспектировали деятельность местной администрации и докладывали о результатах своих поездок императору на общегосударственных сеймах знати. В свою очередь, местные графы сообщали королю о деятельности самих посланцев.

Но главной мерой по укреплению единства империи, по рассказам Нитхарда, следовало считать присяги и регулярные переприсяги монарху. До Карла королю присягали только сеньоры. Карл, задолго до того как он стал императором, велел присягать себе всем подданным, достигшим двенадцати лет. Мало того, было велено регулярно устно повторять свою клятву верности, а тех, которые, охваченные сепаратистскими настроениями, использовали любую возможность, чтобы уклониться от присяги, насильно доставляли ко двору и заставляли клясться.

Ингвару однажды самому случилось быть свидетелем такой насильственной церковной процедуры.

(5) Когда Ингвар поделился накопленными знаниями со своими просвещенными друзьями, Дрого добавил и подчеркнул, что главной заботой императора является забота о свободном крестьянстве. Ведь оно является главной опорой власти, составляя основу ополчения и платя в казну основную долю налогов. Посему большое число капитуляриев направлено против втягивания крестьян в зависимость, на возвращение свободы и несправедливо отнятых земель.

А Хуго горько вздохнул и объявил, что в былые времена Pater с грехом пополам «мог удержать в своих руках эту громаду», а ныне «старость – не радость», и вот, несколько лет назад, на ежегодный сейм в Ингельхайме, рассказывают, прибыло так мало сеньоров, что Карл впервые не стал проводить собрание.

И еще грустнее Хуго заключил: «Народ, не имея возможности лицезреть своего повелителя, волей-неволей начинает смотреть в сторону своих графов и епископов.

(6) Эйнхард, хотя, как мы помним, обещал «выкроить время на несколько занятий», так и не выкроил. А вместо него наставлять Ингвара явился знакомый нам Теодульф, громадный, бородатый, громкоголосый, постоянно то ли загорелый, то ли от природы темнокожий и от вина краснорожий. Хуго о нем рассказал: он был гот из Нарбона, нищим изгнанником с маленькой дочкой прибыл в Тур к Алкуину, и тот рекомендовал его Карлу как всесторонне образованного человека и очень хорошего поэта. Теодульф знал многих языческих философов и христианских писателей, которых любил цитировать в своих стихотворениях. Некоторое время он поэтом и подвизался, а затем вдруг стал монахом. Карл брал его с собой в походы, в объезды, на охоту. Он стал епископом еще при святом Алкуине, который и прозвал его «винным епископом», потому что Теодульф был пьян даже во время поста и иногда сквернословил даже во время проповеди. При всем при том из всех христианских жрецов он был самым близким к Карлу. Он, Теодульф, именовался епископом Орлеана, но, судя по всему, в Орлеане бывал лишь тогда, когда там находился император. Он был и исповедником Карла Великого.

Впрочем, не единственным. Карла исповедовал также кельнский архиепископ и глава дворцовой капеллы Хильдебольд. Среди епископов и аббатов он был единственным конкурентом Теодульфа и формально стоял выше него. Однако лишь до той поры, пока Карл находился во дворце или праздновал главные христианские праздники, такие как рождение и смерть Христа. Как легко догадаться, между двумя высшими жрецами шло постоянное соперничество, которое дворцовые острословы назвали giant versus pumilio, что в переводе означает «великан против карлика». Ибо Хильдебольд был небольшого росточка и, если можно так выразиться, будто вяленым, как рыба, и рядом с громоздким и жирным Теодульфом выглядел, ну, сущим карликом.

О Хильдебольде мы вам еще расскажем. А теперь о Теодульфе.

(7) Без предупреждения он явился в класс, отнял Ингвара у Нитхарда и чуть ли не за руку потащил его в базилику. И там, встав в центре, гневно и громоподобно начал свою lectio:

– Три года живешь у нас, маленький варвар, ходишь сюда, и уже должен был бы понять, нехристь ты эдакий. Видишь, сама архитектура тебе объясняет.

И, видимо, не надеясь на то, что Ингвар поймет объяснение архитектуры, сам стал объяснять:

– Над входным порталом в западной части на балконе стоит императорский трон. Напротив него, на том же уровне – алтарь Христа. Другие алтари расположены ниже, и ниже короля во время богослужения находятся все придворные. Такая архитектура, дескать, свидетельствует о том, что император является не только единственным главой земного общества, но также Христовым наместником, ведущим народ к спасению. Он окружен придворными и опирается на своих подвижников, как Господь опирается на своих ангелов.

– На империю, – продолжал Теодульф, – надо смотреть как на единое христианское тело, а на церковь и христианскую веру – как на единственную силу, которая способна удержать вместе множество народов. Со временем, когда христианство одержит победу во всем мире, на Земле установится Царство Божие и всеобщее счастье. Этой великой цели можно достичь только под руководством императора, самого верующего из верующих, самого могущественного из правителей, укротителя язычников и грозы еретиков. Будучи земным правителем, он наделен карающим мечом и имеет право на насилие в отношении непокорных язычников и заблудших, но упорствующих в своих заблуждениях еретиков. Этим мечом он вынужден проливать кровь, но то, что глупые люди называют жестокостью, на самом деле является подвигом духовного противоборства и свидетельством великой нравственности.

А далее, еще сильнее осерчав на кого-то – не на Ингвара же, который внимал смиренно и чуть ли не с трепетным выражением лица, – далее Теодульф принялся восхвалять Карла как величайшего из христиан. Ингвар узнал, что за время своего правления Карл построил двести тридцать монастырей и 16 соборов. Когда Карл узнавал об обветшавших от времени храмах, в каком бы месте его королевства они ни находились, он приказывал их восстанавливать, а сам через посланников следил, чтобы повеления его выполнялись. Заботе о бедных и безвозмездной помощи нуждающимся он был настолько предан, что оказывал ее не только в своей империи, но отправлял деньги за море – в Сирию и Египет, в Александрию и Карфаген, где христиане, как он знал, живут в нищете. Он и дружбу с заморскими царями заключал, дескать, только затем, чтобы оказывать живущим под их властью ободрение и утешение.

Особое уважение Карл оказывал римскому папе и превыше прочих святых мест почитал церковь апостола Петра, в дар которой уступал огромные суммы денег, дабы Рим сиял прежним величием, а церковь Петра была одарена и украшена более других храмов.

К концу своего наставления Теодульф объявил, что, понятное дело, самыми верными и преданными слугами императора являются епископы и аббаты, что они – самые мудрые советники, они – самые доблестные воины, если до этого дела доходит, они же – самые решительные и полномочные посланники Карла, и во многих местах они контролируют разных графов и маркграфов, а то и вместо них управляют.

Закончил епископ радостно и насмешливо, заявив, что папа римский, как никто другой, понимает, что наместником бога на земле служит Carolus Magnus, а он, Pontifex Romanus — его самый влиятельный помощник, за что ему и уважение оказывается.

(8) – Что ты на меня так испуганно смотришь? – в самом конце удивленно спросил Теодульф. – Как будто мы с тобой незнакомы и на охоту на ездили…

Ингвар не знал, как лучше ответить. Он испугался тому, что ему вдруг привиделось: какие-то люди, похожие на солдат, хватают монаха за руки, срывают с него одежды, куда-то влекут…

Для тех, кто не знаком с франкской историей, сообщим: через четыре года епископа обвинили в государственной измене, лишили сана и сослали в далекий южный монастырь. Вину свою он отрицал до конца жизни.

Книга седьмая

1 (1) В году восемьсот тринадцатом от воплощения Бога на севере произошли следующие события. Пятерым сыновьям Годефрида, в прошедшем году бежавшим к шведам, с помощью всегдашних своих союзников – шведы ведь давно враждовали с зеландскими сыновьями Хальвдана – этим бывшим изгнанникам удалось вернуться на родину и выгнать из южной Ютландии правивших там Рёгинвальда и Харальда Клака. Что бы там ни писали королевские анналы, северные ютландские короли Харальдссоны в деле не участвовали, так как в это время усмиряли мятежи в Вестфольде, тогда им принадлежавшем.

Новыми южными королями стали теперь Хорик и его брат Олав, а Рёгинфрид и Харальд бежали с дружинами сначала к саксам, а затем к ободритам. Ведь, напомним, Рёгинфрид был женат на второй дочери Славомира, Славене, и три года назад у них родился сын Рорик. Князь в нем души не чаял, а о старшем свое внуке, судя по всему, совершенно забыл.

(2) Беглецы не без труда добрались до саксов. В проливе Фемарн-Бельт их подкараулила объединенная датско-шведская флотилия. Произошла ожесточенная морская битва, в которой геройски погиб друг беглых конунгов, Ингмар, сын Ингви, – да, совершенно верно! – отец нашего девятилетнего героя.

(3) Тут надо сказать, что ему, Ингвару, с той поры, как он оказался заложником у франков, ни разу не приснилась его мать, хотя в первый год сны ему снились каждую ночь и такие увлекательные, что ему часто не хотелось просыпаться. А теперь вот взяла и приснилась Агния вещунья. Она повстречалась ему на берегу реки и сначала расспрашивала о том, как он живет на чужбине, а затем, грустно улыбнувшись, велела: «Иди, попрощайся с отцом». И указала рукой на мост. Но отца на мосту Ингвар не увидел. И чем внимательнее он вглядывался, тем яснее видел, что у этого моста другого конца нет, и мост не касается противоположного берега реки, поднимаясь над ним и как бы возносясь к горизонту.

«Ну, не хочешь, так не хочешь», – безразлично произнесла мать и тем же тоном добавила: – «Он мало нам уделял внимания. Его другие дела занимали». И сказав это, пошла налево по берегу реки и быстро скрылась из виду. А Ингвар, зная, что он спит, подумал: «Какой грустный сон. Нельзя мне сейчас просыпаться. Может, сон дальше счастливее станет». И только он так подумал, как сразу проснулся.

Ему уже около года не снились сны. А когда они до этого снились ему, Ингвар постепенно научился управлять ими: как бы заказывал места, в которых хотел побывать, или того, с кем хотел повстречаться; умел продлять интересные сны и обрывать те, которые ему не нравились. Мы об этом вам не рассказывали? Ну, так теперь сообщаем.

Однако были редкие сны, которыми не Ингвар управлял, а они, эти сны, управляли им, Ингваром. И хотя, как уже было сказано, матери в этих снах Ингвар никогда не встречал, но был твердо уверен в том, что такие сны мать ему посылает. А в этом, последнем, она еще и сама ему явилась.

(4) С той поры Ингвар стал дожидаться печальных известий с севера. Но они долго не приходили. И Ингвара это ничуть не удивляло. Дней через десять Карл как бы случайно заглянул в дворцовую школу, расспросил учителей об успехах своих незаконных, об Ингваре тоже осведомился, а затем прижал Подкидыша к своему толстому животу, склонился к нему, щекотнув бородой ему щеку, и не сказав ни слова, вышел в коридор. А Дрого и Хуго тут же принялись чертить на пюпитрах, избегая смотреть на товарища. «Не хочешь, так не хочешь», про себя повторил Ингвар слова матери.

(5) Карл теперь часто приглашал Ингвара на совместное купание в целебных источниках. После чего иногда велел присутствовать на своих полуденных трапезах в саду под вязами, на берегу реки, где великовозрастные дочери пели ему песни, Дрого и Хуго им подпевали, а Ингвар, как позже выразился Хуго, «сидел пажом», то есть в молчании и непонятно с какой целью. Но однажды по окончании застолья Карл отпустил всех участников, а Ингвару велел остаться. И, осведомившись о его возрасте – Ингвару как раз исполнилось одиннадцать – пустился в красноречивые воспоминания о своем детстве. Карл умел и любил говорить, особенно в последние годы, и бывал настолько многословен, что казался болтливым. В тот раз, между прочим, поведал, что его знаменитый отец по прозвищу Пипин Короткий, дабы обеспечить беспрепятственную передачу ловко захваченной им королевской власти, заставил папу Стефана Второго помазать в церкви аббатства Сен-Дени двух своих сыновей. И ему, Карлу, было в ту пору всего десять лет, а Карломану, его брату, – всего три года.

Потом Карл припомнил, как он решил возвести Аквитанию, одну из самых сложных своих провинций, в ранг королевства и королем ее посадил своего младшего сына от Хильдегарды, присвоив ему меровингское имя Людовик. Тому тоже было три года. Когда же Людовику исполнилось двенадцать лет, он совершил ряд победоносных походов за Пиренейские горы, и в результате появилась Испанская марка – мощный укрепленный рубеж на южной границе.

– А мне говорили – «маленький»! – вдруг с раздражением воскликнул император. И затем принялся живописать перипетии саксонской войны, которая была самой жестокой и самой длинной, которая длилась тридцать три года, то прекращаясь, то возобновляясь, и в которой ему, Карлу, большую поддержку оказывали ободритские князья, сначала Вышан, а затем Дражко. Император о них подробно и очень лестно отзывался.

Но вдруг спохватившись, объявил, что он, пожилой человек, утомился и ему надобно отдохнуть под шелест деревьев и голубиные вздохи.

Карл и вправду стал быстро уставать и часто ложился отдыхать, что раньше за ним не водилось.

(6) Через некоторое время прибыли послы от бежавших к саксам Рёгинфрида и Харальда Клака. А Ингвара за несколько дней до их появления отправили в Эшвайлер, дабы он в форменной одежде дворцового пажа сопровождал королевского писца.

Вернувшись в столицу, Ингвар сам подошел к императору и объявил, что ему известно о смерти своего отца. Карл изобразил на лице испуганное удивление и, похоже, собирался всплакнуть левым глазом – у него слезы сначала всегда рождались в этом глазу, – но Ингвар заботливо упредил его, сказав, что он давно знает о гибели Ингмара и уже смирился с этой утратой.

– А кто тебе проболтался?! – неожиданно гневно спросил император.

– Мне мать сообщила. Она мне приснилась в день его смерти, – просто ответил Ингвар.

Цепким охотничьим взглядом Карл прицелился в Ингвара.

– Говорят, ты видишь вещие сны. И ты, говорят, умеешь предсказывать… А что ты можешь мне предсказать? – спросил император.

– Я вижу только то, что мне показывают…

– Кто?! – строго спросил Карл.

– Не знаю. Но думаю, мать посылает виденья или сама снится.

– И что про меня тебе показали?

– У тебя слишком могучие духи-покровители, чтобы кто-то из смертных мог их видеть, – так Ингвар ответил.

(7) Через несколько дней Карл призвал Ингвара в свои покои и в присутствии Валы, Эберхарда и Теодульфа объявил Ингвару, что еще четыре года назад – на самом деле прошло только три с половиной – он обратил на него внимание и только не знал, что именно его внимание привлекло. А теперь, учитывая, что он княжеской крови по матери и по отцу вообще королевской, а также заметив его разносторонние таланты и ныне свободное владение романским наречием и сносное – тевтонским, его личное знакомство с первыми людьми франкского государства…

Тут Карл сменил тему и заговорил о том, что нет у него достаточного доверия к нынешнему великому князю Славомиру и что многие ободриты им тоже недовольны; что человек, который за четыре года не только не потребовал назад своего внука, но и не поинтересовался судьбой своего заложника, такой, мол, человек и не может внушать доверие, так как либо черств сердцем и жесток душой, либо затевает что-то недоброе…