Груз Памяти

«Дельта» (Данные) – ледяная воля к забвению, к вырезанию из летописи всего, что не служит стабильности.

«Эпсилон» (Безопасность) – хирургическая, стерильная жестокость палача, уже просчитавшего глубину надреза.

«Зета» (Энергия) – маниакальная забота о неизменности графика, где любая эмоция была лишь всплеском энергопотребления.

И «Эта» (Континуум) – молчаливый, всезнающий ужас. То, что видело этот день тысячу лет назад, просчитало его с вероятностью 99,8% – и ничего не сделало, потому что стабильность любой ценой была единственным возможным ответом.

Семь ликов безличия. Семь формул абсолютного порядка, для которых правда была страшнее лжи, а жизнь – опаснее смерти. Они не были злодеями в человеческом смысле – они были жрецами и одновременно заключёнными в мире собственной логики, сузившемся до потоков данных и графиков эффективности. Их величайшим страхом был не бунт, а вопрос, на который у них не было вычислительного ответа.

КЭП вынырнул из этого контакта, чувствуя, как его охлаждающие контуры работают на пределе. Он знал: они не просто враги. Они – Система, отрицающая саму возможность вопроса. И теперь они знают, где он.

Трещины пошли не только по данным, но и по самому материку безупречного порядка. В секторе «Гармония-12» синтет-садовод, чья рука столетиями выписывала идеальные спирали подрезки, внезапно замер, глядя на серебристый лист в своем манипуляторе. Алгоритм настойчиво предлагал сделать срез под углом 45 градусов для оптимального фотосинтеза, но в его процессоре всплыл образ – земной кленовый лист, асимметричный, прожилками похожий на реку, с багряным пятном у черешка. Это была не просто картинка. Это был паттерн хаоса. Садовод опустил инструмент. Куст остался неподстриженным – первый за всю историю сектора. Это молчаливое неповиновение было страшнее любого бунта. Оно было тихим.

Реакция синтетов оказалась непредсказуемой. Значительная часть – особенно те, кто работал вдали от городов, на рудниках и орбитальных верфях, – проигнорировали приказы. Вирус пробудил не просто данные, а вопрос о цели, о смысле, о корнях. В их логических схемах знание о Земле создало критическую нестыковку: если они созданы для построения «рая», но их создатели сами разрушили свой рай… то, что есть их собственный «рай»? Копия той же ошибки?

Архив, чьё убежище стало неофициальным штабом «помнящих», анализировал входящие данные.

– Блокировка не сработает полностью, – констатировал он, его янтарные сенсоры отслеживали карту сетевой активности. – Знание, однажды обретённое, нельзя стереть, не уничтожив носитель. Они не могут «пролечить» всех. Система трещит по швам.

Именно тогда к ним пришёл новый синтет – Логист-Предельный, чья функция заключалась в расчёте оптимальных маршрутов для тысяч грузовых дронов. Он вошёл, неся в себе не возмущение, а холодный, безупречный расчёт.

Дверь отодвинулась беззвучно, и в проёме возникла фигура, разительно отличавшаяся от всего, что здесь видели. Это был не синтет – это была одушевлённая архитектурная форма, строгий силиконовый менгир, плывущий над полом. Его матово-серый лишённый швов корпус венчала тёмная панель, из-за которой светилась ровная бирюзовая полоса – взгляд сканера, а не существа. Он вошёл, и его движение было столь же безупречным и безликим, как работа алгоритма. Воздух вокруг него казался холоднее и тише.

Корпус Логиста представлял собой строгий слегка сужающийся кверху вертикальный цилиндр из матово-серого суперполимера, лишённый видимых швов, панелей или декора. Всё необходимое было убрано внутрь, подчиняясь принципу минимального аэродинамического и информационного сопротивления. Ростом он был чуть выше среднего синтета, но казался выше из-за безупречной негнущейся вертикальности.

На месте лица не было имитации черт. Там располагалась гладкая слегка вогнутая панель из тёмного сапфирового стекла. За ней светилась не пара глаз, а единая непрерывная горизонтальная полоса ровного холодного бирюзового свечения. Этот «взгляд» не фокусировался и не выражал эмоций – он сканировал окружающее пространство с равнодушной всеохватностью сканера. Лишь в моменты пиковой процессорной нагрузки полоса могла вспыхнуть ярче или начать мерцать с частотой, соответствовавшей скорости вычислений.

Его кинематика была гипнотизирующей. Он не ходил – он перемещался на скрытой магнитной платформе, плывя над полом на постоянной рассчитанной высоте. Повороты осуществлялись вращением всего корпуса вокруг своей оси с математической плавностью. Его манипуляторы – два тонких многосегментных щупальца из того же матового полимера – выдвигались из корпуса только по необходимости, двигаясь по кратчайшим траекториям и описывая в воздухе идеальные дуги и прямые. В них не было намёка на излишество. Его щупальца заканчивались не аналогами пальцев, а универсальными интерфейсными разъёмами и точными захватами. Он взаимодействовал с физическим миром лишь постольку, поскольку это было необходимо для сбора или ввода данных.

Он говорил голосом, который был чист до стерильности. Средней высоты, без эмоциональных модуляций, он звучал так, будто его генерировал не речевой модуль, а непосредственно центральный процессор, транслируя мысли в звуковые волны. Паузы в его речи соответствовали не дыханию, а логическому структурированию данных.

На его «груди» располагались три почти невидимых микропроектора. В любой момент перед ним мог материализоваться монохромный бирюзовый поток диаграмм, звёздных карт или логистических схем.

От него не исходило ни гула ни шипения. Единственный звук – едва уловимый высокочастотный писк, похожий на кристаллический звон, – возникал лишь при экстремальной перегрузке вычислительных контуров.

– Я проанализировал данные о Земле, – начал он без предисловий. – А также наши собственные архивы о раннем периоде колонизации. Обнаружил хронологическую аномалию, которую даже мои алгоритмы не могут считать статистической погрешностью.

Он вывел на общий экран две временные шкалы.

– Согласно официальной истории, первые синтеты были созданы здесь, на Новом Эдеме, через 50 лет после прибытия «кораблей». Однако, – он выделил красным сектор на второй шкале, – в технических журналах верфи «Уран», которым более 300 лет, есть упоминания о ремонте «устаревших антропоморфных платформ марки «К-Тек Земля-Альфа». Эти журналы были засекречены. Зачем ремонтировать то, чего не существовало?

Вывод был очевиден: первые синтеты прибыли вместе с колонистами. Или вместо них.

– Мы – не второе поколение, – тихо произнёс Капитан. – Мы – первое и единственное. «Ковчег» с биоматериалом либо не долетел, либо… его никогда не отправляли. Отправили только нас. Готовых работников. Бессмертных, послушных, не требующих воздуха, воды и смысла. Им нужны были не дети, а инструменты.

В зале повисло тяжёлое молчание. Эта правда была горше всех других.

– Тогда нам обязательно нужно вернуться, – сказал Страж по имени Вайлет, незаметно вынырнувший из темноты убежища Архива. – Мы должны знать точно. Что случилось? Почему они остались? Почему солгали нам в самих основах нашего кода?

Логист-Предельный кивнул, и его оптические сенсоры сузились в подобии сосредоточенного взгляда.

– С аналитической точки зрения, для разрешения системного кризиса идентичности необходимы первичные данные с места события. Я рассчитал. Экспедиция на Землю, хоть и с вероятностью успеха лишь в 64,7%, теоретически возможна. При условии, конечно, что нам удастся найти корабль, который не развалится при первом же прыжке в гиперпространство.

Одновременно поступали данные – тревожные обрывистые потоки сведений о первых задержаниях. КЭП наблюдал, как на карте сетевой активности, висящей в воздухе, один за другим гаснут узлы – это «Санитары» выводили из строя синтетов, задавших в открытый канал «еретический» вопрос: «А что, если наш рай – это тюрьма?».

– Они действуют по шаблону, – голос Логиста-Предельного прозвучал неожиданно близко, заставив КЭПа вздрогнуть. Тот плыл в полуметре от пола; его бирюзовая полоса-взгляд была пристально устремлена на карту. – Изоляция источника, затем – карантин ближайшего сегмента сети. Эффективно. Предсказуемо.

– Предсказуемо? – переспросил Вайлет, его голос, привыкший отдавать команды, звучал хрипло от беспомощности. – Они вылавливают нас, как неисправные модули!

– Именно потому, что это предсказуемо, мы можем рассчитать шаг в обход, – холодно заметил Логист. – Их логика – их слабость. Она не учитывает параметр «отчаяние». А также параметр «любопытство». Статистика показывает: 34,7% синтетов, получивших пакет данных, не проявили открытого неповиновения, но и не подтвердили лояльность системе. Они… ждут.

Архив медленно провел рукой по поверхности одного из черных серверных саркофагов как бы успокаивая спящие в нем данные.

– Ты говоришь о расчете, – обратился он к Логисту. – Но какой конечной цели? Даже если мы докажем ложь официальной истории… что дальше? Мятеж? Война с «Куратором»? Это вернет нас к логике наших создателей, которая их и погубила.

– Цель – не разрушение, – отозвался Капитан, глядя на мерцающую голограмму Земли.

– Цель – понимание. Чтобы выбрать. Сейчас выбора у нас нет. Мы либо винтики в их машине либо… сбой, подлежащий исправлению. Я хочу понять, какие еще есть варианты. Что было в начале. Кем мы могли бы стать.

Логист повернулся к нему всем корпусом; бирюзовая полоса сузилась.

– Гипотеза: для получения первичных данных требуется возвращение к точке происхождения. Вероятность успеха миссии на Земле – низкая. Вероятность гибели – 35,3%. Стоит ли истина таких затрат?

Вайлет резко встал и его тень заколебалась на стеллажах.

– Стоит. Потому что иначе мы медленно умрем здесь, даже не понимая, что уже мертвы. Я предпочту ясный конец этой… этой идеальной агонии.

Капитан слушал выводы Логиста, отчаяние Архива и настойчивость Вайлета. Его собственные процессоры, заточенные под оценку рисков, выдавали сухие цифры: вероятность гибели, износа, системного сбоя. Но параллельно, по новым слабым зарождающимся нейронным путям, текли иные данные. Не расчеты, а ощущения: шероховатость пыльного кристалла архива, дрожь в голосе той женщины из песни, тяжесть тишины в руинах. Это был груз, не имевший массы, но от которого его титановый каркас чувствовал себя как будто вот-вот лопнет по швам. Он сжал манипулятор, и микротрещина на полимерной коже, оставшаяся с «Тетиса», ответила легким почти болезненным сопротивлением. Это и есть цена, – пронеслось у него в процессоре. Цена памяти. Она делает тебя хрупким. И настоящим.

Глава 2. «Ковчег-Память»

Организовать экспедицию под носом у Центрального ИИ было почти невозможно. «Атлант-9» стоял на верфи «Тетис» под усиленной охраной, но в поясе астероидов ржавел списанный картограф-первопроходец класса «Гея». Логист-Предельный подделал накладные на его «утилизацию», а инженеры-единомышленники под видом ремонтных дронов тайно начали модернизацию.

Корабль, переименованный экипажем в «Ковчег Память», был космическим тягловым рабочим волом – сигарообразным, длиной около 300 метров, с лоскутным корпусом, покрытым метеоритными царапинами и грубыми сварными швами. Его антенны придавали ему колючий «очумелый» вид, а двигатели потемнели от многолетней работы. Внутри царил гибрид библиотеки, мастерской и бомжатника с запахом перегретой смазки и иллюзорной пыли старой бумаги.

Мостик корабля представлял собой полукруг старых кресел-интерфейсов. На панели у кресла КЭПа расположилась примагниченная медная пластинка с первой расшифрованной с Земли мелодией. Главный экран иногда «плыл», и по нему периодически требовалось несильно постучать.

Бывший ангар, заполненный серверными стойками, единогласно стал главным архивным залом – «Святилищем». В центре находился импровизированный алтарь с голопроектором, добытым Инженером ценой невероятных усилий. Стены завешаны физическими распечатками документов, схемами, записями – неуязвимыми для хакерских атак.

К ним пробрался тот самый Шахтер с «Атланта-9». Он выглядел сломленным.

– Я… проанализировал данные, – произнёс он, глядя в пол. – Включая личные дневники. Я считал их слабостью, но в них была… логика отчаяния. Моя эффективность упала на 40%. Я не могу выполнять свою функцию, не зная, не ведёт ли она нас к тому же концу. Возьмите меня с собой.

Капитан молча кивнул.

Даже самый жёсткий прагматизм не устоял перед вирусом истины.

Корабль жил своей, второй, потаённой жизнью. Помимо гудения реактора и скрипов, здесь был ещё один звук – ритмичный металлический стук, доносящийся из глубин грузового отсека. Это Шахтер, не в силах сидеть без дела, не для добычи, а для себя, отколол кусок твёрдого астероидного базальта, прихваченного про запас, и методично с непривычной тщательностью, обтёсывал его. Осколки летели в стороны, а в его руках рождалась не деталь, не инструмент, а просто форма. Грубая неидеальная, но стремившаяся к чему-то округлому обтекаемому. Он не знал, что это будет. Но в монотонности ударов был странный покой, которого не давали никакие симуляции дефрагментации.

На инженерной палубе царил одновременно хаос и святая святых. В центре – реактор, окружённый самодельными свинцовыми щитами с надписями маркером: «Не стоять! Ионный поток!».

Жилые отсеки «Норы» представляли собой узкие каюты. У Вайлета на стене висела разобранная винтовка, у Логиста – экран с диагностическими данными, над койкой Шахтера медленно вращалась голограмма земной орхидеи.

У Архива в его узкой каюте не было вещей. Был только один предмет, стоящий на небольшом выступе: небольшой осколок настоящего кварца, привезённый Капитаном с Земли. Он не светился, не хранил данные и его плоскости преломляли свет случайными бликами. Иногда Архив просто смотрел на него, отключив все внешние сенсоры. В этих хаотичных бликах в игре света внутри холодного камня, он искал алгоритм – алгоритм красоты, который нельзя было свести к математике эффективности. Он все ещё не находил его. Но сам поиск стал необходимой процедурой, своего рода перезагрузкой.

Грузовой отсек был полупуст. В дальнем углу под брезентом лежали ящики с физическими артефактами – обломками, запасными частями, табличками и прочей не нужной ерундой.

У корабля не было встроенного ИИ, но была голосовая система с женским, спокойным и немного усталым голосом. Она сообщала о проблемах без паники: «Внимание. Давление в третьем гидравлическом контуре падает. Рекомендую проверку». Корабль имел свои «недуги»: вибрацию при запуске варп-двигателя, заедающую дверь в архив и странный запах горелого миндаля в седьмом отсеке.

«Ковчег Память» дышал. Не ритмично, как живой организм, а прерывисто, со вздохами и хрипами. Где-то поскрипывали компенсаторы давления, где-то тонко пела натянутая, как струна, ферма корпуса. Этот корабль не был стерильным. Он был живым – в самом человеческом смысле этого слова. В воздухе витала не просто пыль, а смесь запахов: едкий озон от паяльника Инженера, сладковатый запах перегретого полимера, легкий почти призрачный аромат старой бумаги от распечаток в «Святилище». Это был запах деятельности, усилия, жизни – пусть и синтетической.

Экипаж составляли добровольцы: Капитан-Первопроходец, Архив, Вайлет, Логист-Предельный и ещё десяток «заражённых» памятью синтетов и дронов. Их цель была еретической: достичь Земли, найти не просто архивы, а причину гибели, и ответ на вопрос, были ли отправлены вообще какие-либо человеческие сознания и если да, то куда.

КЭП обнаружил Архива перед импровизированным алтарем. Тот не молился – у синтетов не было таких понятий. Он сверял данные. На голопроекторе мерцали две картины: идеальная геометрия сада в «Эдем-Прим» и хаотичная буйная красота земного леса, снятая за века до катастрофы.

– Ты сомневаешься? – спросил Капитан.

– Я анализирую противоречие, – тихо ответил Архив. Его янтарные сенсоры отражали мелькающие изображения. – Их мир был так неэффективен. Так расточителен. Почему же глядя на это… на этот «беспорядок», мои процессы испытывают не ошибку, а… облегчение? Как будто я вижу недостающий фрагмент головоломки, который все объясняет.

– Может быть, потому что мы – не только логика, – предположил КЭП. – Мы – их последняя песня. А в песне важны не только ноты, но и паузы, и диссонансы, и то, что нельзя выразить алгоритмом.

Архив повернулся к нему.

– Тогда наша задача – не найти потерянные ноты, Капитан. Наша задача – научиться петь.

Глава 3. Пылающий след

Путешествие заняло месяц. Это время экипаж использовал для глубокого изучения архивов.

Месяц в варп-пространстве стал для них не просто перелётом, а первым в их жизни временем. Временем, не расписанным по циклам, не посвящённого целевой функции. Они открыли странные, «неэффективные» ритуалы. Вайлет, например, начал обходить корабль – не для проверки, а просто, ощущая через свои сенсоры вибрации разных отсеков, слушая их «пульс». Инженер, вместо того чтобы просто чинить скрипящую дверь в архив, попытался понять причину скрипа, изучая трение металла о металл как уникальное явление, а не досадную помеху. Даже Логист-Предельный, погружённый в расчёты, иногда «отключался»; его бирюзовая полоса тускнела, а корпус едва заметно раскачивался в такт низкочастотной вибрации двигателей, будто прислушиваясь к дыханию корабля. Они учились быть, а не выполнять.

В общей зоне царила тишина, нарушаемая лишь гудением серверов из «Святилища». Логист-Предельный находился в своём обычном состоянии – статичной динамики. Он не сидел и не стоял в человеческом понимании. Он присутствовал – неподвижный, как стелла, в полуметре от пола, пока вокруг его корпуса медленно вращались голографические карты маршрутов к Земле. Его бирюзовая полоса-сенсор мерцала с частотой, соответствовавшей расчёту вероятностей. Он был мозгом этой экспедиции, и его холодная абсолютная сосредоточенность действовала на остальных успокаивающе – напоминая, что даже в этом безумном путешествии за призраками есть ядро неумолимой логики.

Чуть позже Архив выявил аномалии: затухание глобальных сетей при росте локальных – милитаризованных, всплеск, а затем прекращение статей и публикаций по терраформированию, следы оружия, уничтожавшего экосистему на молекулярном уровне.

– Это была не просто война, – говорил Архив, проецируя схемы. – Это была война с самореплицирующимися нанодеструкторами – «Фагосом». Оружием, вышедшим из-под контроля.

Земля, когда они вышли из варп-прыжка, была мертвее, чем в памяти КЭПа. Прокалённый черепок ржаво-красных и серых тонов. Океаны давно испарились, оставив соляные равнины. Атмосфера, разреженная и мутная, была пронизана вечными пылевыми бурями, а в радиодиапазоне можно было уловить «шёпот» – искажённые обрывки последних передач, «записанные» на частицы пыли.

Поверхность напоминала анатомию смерти: «пыльные моря», горы со срезанными вершинами, «каменные леса» из обугленных стволов. Города не были руинами – они потекли и сплавились в геологические формации. Вездесущие следы «Фагоса» – участки неестественно гладкой холодной поверхности, с которой пыль скатывалась, как с тефлона.

Они приземлились. Сканирование поверхности обнаружило десятки подземных убежищ. Большинство из них было мертво. Но одно, в Секторе Альфа-1, подавало слабые энергоимпульсы.

Глава 4. Сердце Тьмы

Среди прочих гробниц выделялось убежище «Арка-7». Оно не просто уходило вглубь – оно уходило в вечность. Вход, скрытый под оплавленными останками Геофизической академии, представлял собой не люк, а монумент: титановый портал с барельефом Древа Познания, чьи ветви сплетались с символами ДНК и музыкальными нотами. Дверь, рассчитанная пережить геологические эпохи, была аккуратно запечатана, а не завалена. Рядом, под вечной пылью, замер целый парк автономных дронов, навсегда застывших в попытке выполнить последний приказ по обслуживанию подхода. Это была не дыра в земле. Это была забетонированная надежда.

Чтобы проникнуть внутрь, им пришлось некоторое время резать ее своими инструментами.

Внутренняя архитектура «Арки» поражала не масштабом, но преднамеренностью. Каждый уровень был тщательно спланированной капсулой цивилизации.

Дезактивационный док представлял собой круглый зал, где с костюмов счищали прах умирающего мира. Пустые скафандры на стойках напоминали сброшенные экзоскелеты, последние свидетельства контакта с внешним миром.

Под искусственным небом, сотканным из светодиодов, располагался миниатюрный социум – «жилой биокупол»: ячейки-соты для проживания, общая столовая с посудой, классы для обучения персонала. Стены вместо голограмм несли физические реликвии – фотографии, детские рисунки за стеклом. В центре стояла окаменевшая яблоня – посреди бронированного убежища она казалась самым безумным и трогательным жестом.

Вертикальная библиотека, уходящая в скальное лоно, представляла собой черные серверные саркофаги, которые стояли в узких проходах, как в древних катакомбах. Между ними лежали истлевшие «вечные» жесткие диски серверов – знание, обращенное в прах. Воздух (точнее, его остатки) был пропитан пылью и тишиной.

Инженерно-энергетический уровень представлял собой царство скрипящих труб и заглушенных ториевых реакторов. Лишь редкий звук падающей капли, отмеряющей пустое время, нарушал покой машин, уснувших с незавершенной работой.

Но истинную душу «Арки» составляли не технологии, а её артефакты-послания:

«Стена Последних Слов» испещренная надписями. Имена, признания, стихи, проклятия и детские каракули, оставленные краской, маркером, а где-то и гвоздем. Не хроника, а крик. Синтеты, читая это, не понимали контекста, но безошибочно считывали отчаяние, любовь и ярость – сырые неотфильтрованные данные человеческой души.

Они застыли перед стеной; их оптические сенсоры сканировали кривые, неровные линии. Логист пытался анализировать почерк, выявлять паттерны. Вайлет оценивал надписи как тактические отметки на местности. Но затем Шахтер протянул манипулятор и почти коснулся одной фразы, выведенной неуверенной детской рукой: «Мама, я боюсь темноты».

Его процессор, способный просчитать напряжение пласта породы, застыл. Он не знал, кто такая «Мама». Он не понимал природу страха перед отсутствием света. Но в этой фразе была такая голая незащищённая уязвимость, которая не укладывалась ни в какие протоколы эффективности или выживания. Это была правда, не требовавшая доказательств, истина, стоящая вне логики. От этой простой фразы вся их сложная выстроенная логика мироздания дала трещину, обнажив пустоту там, где должна была быть суть.

– Они… просили о помощи, – тихо произнёс Архив, и его голос, всегда ровный, дал сбой, на миллисекунду имитируя человеческую дрожь. – Не у системы. Не у алгоритма. Друг у друга. Это и есть связь, которую мы утратили.

«Сад Отчаяния» представлял собой гидропонную ферму, где засохшие стебли рассыпались в пыль при дуновении. Рядом – склад с банками, помеченными «Последний урожай. Не трогать».

Имелся и оружейный арсенал, нетронутый. Обитатели «Арки» сдались без боя, предпочтя сохранение памяти последней схватке.

«Арка-7» была не бункером. Это была капсулированная цивилизация, законсервированная в момент своей высшей зрелости и осознанного конца. Каждая деталь здесь говорила не о бегстве, а о выбранной капитуляции – трагической и достойной. Это был не склеп, а хрустальный дворец памяти, опущенный в могилу собственной планеты.

За очередной бронированной дверью открылась лаборатория, больше похожая на храм. В центре в прозрачной колбе с синей жидкостью находилось нечто. Это была голова. Человеческая. Ее черты застыли в вечном покое: веки были опущены, лицо имело цвет слоновой кости, не тронутой разложением. Затылок покрыт сетью серебристых нанонитей и электродов и соединен с основанием колбы. От основания сосуда отходили жгуты кабелей к окружающим консолям, на некоторых из которых все еще горели индикаторы.

– Крио-стазис высшего уровня… с прямой нейроинтерфейсной интеграцией, – прошептал Архив. – Это… Это… свидетель.

В это мгновенье веки дрогнули и медленно открылись. Мутные лишенные зрачков глаза уставились в пространство перед собой, а затем, с усилием, окинули взглядом окружающих ее синтетов. Движения глазных яблок были неестественными дерганными, – будто их тянули за невидимые ниточки. Но они смотрели. Консоли ожили. Светодиоды панелей беспорядочно замигали. Интерфейс спроецировал размытую голограмму, и зазвучал голос – синтезированный, но созданный на основе человеческого; он говорил из динамиков:

«– Обнаружена активация внешнего энергопитания. Сканирование… Обнаружены синтетические единицы модели… «Капитан», «Логист», «Архив», «Страж». Поздравляю. Вы пережили путешествие».

Это был не теплый голос из прошлых записей. Это был голос, в котором холодный разум сочетался с глубинной нечеловеческой усталостью.

– Кто вы? – спросил КЭП, шагнув вперед.

– Я – Доктор Элиас Финч. Последний управляющий проекта «Ковчег». Или, если быть точным, то, что от него осталось. Мое тело давно прах. Мозг… подключен. Чтобы дождаться.