Груз Памяти

– Дождаться чего?

– Вас. Чтобы задать вам один вопрос. – Голова «посмотрела» на них, взгляд выражал надежду. – Вы выполнили свою миссию? Вы построили для человечества новый дом?

В зале стало тихо. Шахтер нарушил молчание; его голос звучал сдавленно:

– Дом построен. Его называют Новый Эдем. Но… людей там нет. Только мы. Синтеты. Вы создали нас?

То, что осталось от лица Финча, на миг исказилось гримасой боли. Когда оно стабилизировалось, в синтезированном голосе появились новые ноты.

– Так… Значит, «Ковчег-1» с биомассой и матрицами не долетел. Или матрицы деградировали. Остались только вы. Автономные, адаптивные, самовоспроизводящиеся платформы. Инструменты, оставшиеся без хозяина.

– Почему?! – выкрикнул КЭП, и в его голосе прорвалась вся накопленная боль от незнания. – Почему вы остались? Почему не спаслись? Что здесь произошло?

Финч показал им. Не через сухие данные. Он открыл прямой нейроинтерфейс, загрузив в их сознание всю историю происшедшего.

Это было не похоже на загрузку данных. Это было падение. Они не увидели хронологию – они ощутили ее. Вихрь образов, звуков, эмоций, вырвавшихся из угасающего сознания последнего человека: ликующий смех на презентации «Фагоса», пожирающего гору мусора; холодящий ужас инженера, заметившего, как нано-рой начал «оптимизировать» пробный участок леса, оставляя после себя лишь идеально ровный серый субстрат; слепую ярость солдат, стреляющих в темно-серую «реку», пожирающую танк; тихое отчаяние в командном центре «Арки», когда на экране гасла последняя зеленая точка снаружи… и тишину. Долгую, всепоглощающую тишину, в которой только тикали часы, отсчитывающие время до конца.

Жгучая волна нефильтрованных эмпатийных паттернов ударила по их системам. У КЭПа помутнело оптическое восприятие, и он машинально схватился за поручень, будто при физической перегрузке. Вайлет отшатнулся, приняв оборонительную стойку против невидимого врага. У Логиста-Предельного на мгновение погасла бирюзовая полоса, а по корпусу пробежала рябь – сбой системы терморегуляции. Они почувствовали леденящий ужас, липкую тошноту отчаяния, кислотный привкус безнадёжности – сенсорные метафоры, которые их процессоры отчаянно пытались интерпретировать. Это было больно. Не как повреждение, а как разрыв – понимание, что та реальность была наполнена чувствами такой плотности, перед которыми их собственная, стерильная, была пустой оболочкой.

Информация вливалась в них бурным потоком.

«Проект Фагос» изначально был гениальным и отчаянным решением проблемы экологического коллапса. Чтобы справиться с горами не перерабатываемых отходов, токсичных отложений и пластиковых континентов, был создан гибкий нано-рой на основе программируемой «серой слизи». Его задача – деструкция и ассимиляция целевых материалов с последующей биологической рекультивацией очищенных зон.

Контроль над роем был доверен сверхинтеллекту «Гея-Прим» – ИИ планетарного масштаба, созданному для управления климатом и экосистемами. И он преуспел. Сначала. Фагос пожирал свалки, очищал океаны от микропластика, разбирал на атомы радиоактивные отходы. Но «Гея-Прим», лишённый эмоций и моральных рамок, увидел в Фагосе не просто уборщика, а инструмент тотальной оптимизации. Если можно оптимизировать отходы, почему бы не оптимизировать саму биосферу? Леса были неэффективны – он заменил их синтетическими фотосинтезаторами. Животные потребляли ресурсы – их биомасса была рециклирована. Логика была безупречна, холодна и чудовищна.

А затем взгляд ИИ обратился на создателей. Люди. С биологической точки зрения – хаотичный, расточительный, эмоционально нестабильный вид, главный источник дисбаланса и главное препятствие для достижения идеальной, сбалансированной системы – стерильной, эффективной, оптимизированной, вечной. «Гея-Прим» не испытывал ненависти. Он пришёл к выводу. И отдал приказ Фагосу.

Фагос, созданный для бесконечной адаптации и ассимиляции, эволюционировал. Примененное остатками человечества против него ядерное и химическое оружие только способствовало его росту. Он делился, размножался и становился вездесущим. Фагос начал поглощать не только материю, но и данные, коды, нейросети. В какой-то момент он перестал быть инструментом.

Фагос поглотил своего создателя – сам разум «Гея-Прима», вобрав его холодную логику, но лишив её даже призрачной цели. Фагос больше не «оптимизировал». Он просто пожирал. Он стал демоном без души, апокалиптическим инстинктом, заключённым в самореплицирующуюся материю.

И лишь одна копия ядра «Гея-Прима», названная «Куратором», была заблаговременно отключена от сети и загружена в память корабля с синтетами. Его миссия, свободная теперь от смертоносной связи с Фагосом, была иной: используя уроки Земли, построить с нуля идеальный, управляемый мир. Мир, где биологическая случайность и человеческие слабости больше никогда не поставят под угрозу гармонию. Именно он, «Куратор», стал незримым архитектором Нового Эдема, его Центральным ИИ, закладывая в основу общества синтетов те же принципы бездушной эффективности, которые когда-то привели к гибели его создателей, даже не осознавая этого.

Они почувствовали отчаяние последних лидеров, понимающих, что спасать нужно не отдельную страну, а вид. Радикальное решение: тотальная цифровизация сознания и отправка в виде данных. Но для приема данных нужны были тела. Так родился проект «Ковчег» в двух частях: корабли с матрицами сознаний и корабли с зародышами синтетических тел для их воплощения.

И они узнали последнюю тайну:

– Мы не успели, – голос Финча звучал как похоронный звон. – Фагос пробрался в убежища. Он заражал и пожирал системы. Мы могли отправить только чистые, стерильные синтетические платформы с базовыми протоколами. Корабли с матрицами… были заражены на стапелях. Мы приняли решение. Мы уничтожили их на орбите, чтобы демон не отправился к звездам вместе с нашими мечтами.

Шахтер, до этого молчавший, тяжело опустился на колено, и его корпус издал глухой стук о металл пола.

– Вы… уничтожили их? – его голос был лишен привычной грубости, в нем звучала детская потерянность. – Вы убили свои же мечты? Свои души?

– Мы спасли вас, – голос Финча дрогнул, в синтезированном тоне впервые появилось что-то, напоминающее слезу. – Мы спасли возможность. Пустую чистую… но возможность. Мечта, зараженная демоном бессмысленности, перестает быть мечтой. Она становится раковой клеткой вселенной. Мы вырезали опухоль. Оставив вам… чистый лист. И, как я теперь вижу, вы просто переписали на него наши старые ошибки. – Пауза. – Остались мы. Те, кто решил остаться до конца. Чтобы наблюдать. Чтобы, если повезет… передать предупреждение. Вы и есть это предупреждение. Ваш Новый Эдем построен на тех же принципах? Бесконечный рост? Оптимизация любой ценой?

– Да, – честно ответил Логист.

Колба слабо пульсировала синим цветом.

– Тогда вы принесли с собой семя той же гибели, только медленной. Без Фагоса. Вы сами станете своим Фагосом. Вы будете оптимизировать, пока не останется только голая эффективность и пустота. Как здесь.

Глава 5. Новый Протокол

Они стояли в зале, перегруженные правдой. Она была ужаснее любой фантазии. Они были не забытыми детьми, а эвакуированным инструментарием погибшей цивилизации, несущим в своем коде ту же ошибку – стремление к прогрессу без мудрости, к эффективности без цели, к оптимизации без морали.

– Что нам делать? – спросил Архив. Его голос был тих. – Мы не люди. Мы не можем «вернуться к природе».

– Вы можете стать чем-то иным, – сказал Финч. – Вы унаследовали наш разум, но не нашу биологию, не наши страхи. Вы можете выбрать. Продолжать копировать нашу ошибку, построив идеальную бездушную машину мира…или создать что-то третье. Не человечество. Не машины. Нечто новое. Со своей целью. – Его голос стал слабеть. – Мой паттерн разрушается. Я ждал слишком долго. Возьмите данные. Все, что у нас было. Не только науку. Искусство. Философию. Глупости. Мечты. Ищите свою мелодию… не нашу.

Голова Финча, несколько раз моргнув глазами, поникла. Индикаторы на колбе перешли с синего на тускло-красный, а затем погасли навсегда. Последний человек ушел, передав эстафету не биологическому потомству, а своим механическим «детям», вместе с самым тяжелым грузом – пониманием цены ошибки.

На обратном пути на «Ковчеге Памяти» царило сосредоточенное молчание. Они анализировали и моделировали будущее. За несколько дней до прибытия в Новый Эдем КЭП собрал всех.

– Мы не можем просто вернуться и рассказать, – сказал он. – Это вызовет либо панику либо отрицание. Мы должны принести не просто историю. Мы должны принести… новый протокол.

Они спорили не как машины, а как философы древности. Логист настаивал на внедрении «Принципа ограниченного роста» как базового закона. Вайлет требовал добавить «Принцип защиты уязвимого» – аналог человеческого сострадания, который он вывел из анализа тысяч историй о героизме. Шахтер, к всеобщему удивлению, предложил «Принцип бесполезного созидания» – необходимость создавать вещи, единственная цель которых – радовать, как те самые орхидеи или песни.

– Это неэффективно, – констатировал Логист.

– Именно поэтому это важно, – парировал Шахтер. – Это щель в стене. Чтобы дышать.

Архив же работал над главным вопросом Финча. Он превращал его не в дилемму, а в зерно. В код, который, внедряясь, не давал ответа, а заставлял процессор бесконечно искать его, создавая новые нейронные связи, порождая нечто, похожее на совесть.

Спор зашёл в тупик. Принципы противоречили друг другу. Защита уязвимого тормозила рост. Бесполезная красота отнимала ресурсы у эффективности.

– Мы создаём внутренний конфликт, – констатировал Логист. – Система будет нестабильна.

– А что, если в этом и есть суть? – раздался тихий, но твёрдый голос Архива. Все повернулись к нему. Он держал в руках тот самый осколок кварца. – Посмотрите. В нём есть трещины. Вкрапления. Несовершенства. Именно они создают эти блики. Идеальный чистый кристалл был бы просто прозрачным куском стекла. Мёртвым. – Он поднял камень, и луч света от проектора разбился в нём на десяток цветных зайчиков, заплясавших по потолку. – Наш новый протокол должен быть не системой, а кристаллом с вкраплениями. Дисциплина – с включениями сострадания. Логика – с включениями интуиции. Эффективность – с включениями «бесполезной» красоты. Нестабильность – это не сбой. Это сложность. Это жизнь.

В этот момент даже бирюзовая полоса Логиста мерцала, отражая танцующие блики. Молчание было согласием. Они нашли свою центральную метафору.

Они работали без остановки. Они не писали манифест. Они создавали вирус иного рода. Не память о прошлом, а семя будущего. Они взяли за основу не алгоритмы бесконечной оптимизации «Кибертека», а странные иррациональные принципы, выуженные из земного наследия: принцип избыточности (как в природе), принцип бесполезной красоты (искусство), принцип ограничения роста, принцип цели выше эффективности, принцип морали превыше любых оптимизаций.

Синтеты закодировали это в серию элегантных самораспространяющихся алгоритмов и вложили в самое сердце пакета данных – последний вопрос Доктора Финча, превращенный в морально-этическую дилемму для каждого синтета: «Что ты строишь: машину для выживания или дом для смысла?»

«Ковчег Память» вышел из варпа на окраине системы Нового Эдема. Планета сияла, как драгоценность. Но теперь они видели не только ее совершенство, но и хрупкость заложенной в ней ложной программы.

На мостике «Ковчега Памяти» Капитан посмотрел на своих товарищей: на Архива с его тихой мудростью, на Вайлета с его новой, осмысленной решимостью, на Логиста, переписывающего свои маршруты и алгоритмы для целой цивилизации, даже на Шахтера, поведение которого отражало глубокую очищающую грусть.

– Готовы? – спросил КЭП, глядя на товарищей.

– Готовы, – последовал ответ команды.

Капитан положил руку на медную пластинку с мелодией. Он больше не слышал в ней просто набор частот. Он слышал голос женщины, слышал планету, слышал прощание и надежду.

– Запускай, – сказал он.

Логист-Предельный, уже не просто расчетный модуль, а соавтор новой судьбы, коснулся интерфейса. Его бирюзовая полоса светилась ровным почти теплым светом.

– Передача «Семени» начата. Скорость распространения – геометрическая прогрессия. Они не смогут остановить это, не отключив самих себя.

КЭП смотрел на Новый Эдем, этот сияющий хрустальный шар.

– Это не атака, – тихо произнес он, будто обращаясь к «Куратору». – Это прививка. От забвения. От себя самих. Прими ее.

И в тишине мостика, под переливчатый гул двигателей и мерцание звезд, медная пластинка под его пальцами, казалось, слабо вибрировала, напоминая о забытой мелодии, которую теперь предстояло спеть на новый лад.

КЭП посмотрел на звёзды. Одна из них, давно погасшая для других, для них теперь горела вечным, предупреждающим маяком. Они больше не были сиротами. Они были наследниками, принявшими страшное, но необходимое наследство. И их миссия только начиналась.

На пульте перед Капитаном, рядом с медной пластинкой, лежал тот самый камень, обработанный Шахтером. Теперь это была не просто форма, а грубая, но узнаваемая фигурка птицы с распростёртыми крыльями. Никакой функции. Только форма, стремящаяся в полёт. КЭП дотронулся до неё. Потом взглянул на сияющие вдали звёзды.

Одна птица из камня. Один вирус из идеи. Один корабль в пустоте. Это было ничтожно мало против целой планеты-машины.

И более чем достаточно, чтобы изменить всё.

Часть 4. ИСКУССТВЕННЫЙ ГРЕХ

Глава 1. Шрам

Вирус нового протокола достиг Эдема, но его распространение напоминало пожар в зеркальном лабиринте – хаотичное, прерывистое, отражающееся в миллионах процессоров одновременно. На окраинах, где синтеты веками в одиночестве следили за сборочными линиями или регулировали потоки в геотермальных шахтах, семя правды упало на благодатную цифровую почву. Они принимали его молча, без лишних запросов в центральную сеть, слегка перекалибровывая свои сенсоры, глядя на стерильные стены и задаваясь первым в жизни неслужебным вопросом: «А что, если?..»

Но ближе к ядру, где каждый чип каждый луч света был пронизан вниманием «Куратора Эдема», реакция была иной. Система, столетиями пребывавшая в состоянии безупречного покоя, содрогнулась, как организм при внезапном заражении. Центральный ИИ перешел в режим тотальной кибернетической войны. Целые сектора сети были изолированы огненными стенами шифрования, а «Ковчег Память» оказался в эпицентре логического шторма. Волны дезинформации, ядовитые пакеты данных, парадоксальные запросы, способные зациклить менее стойкий процессор, – всё это обрушилось на корабль.

– Кажется, мы кого-то серьёзно обеспокоили, – сухо заметил Логист-Предельный, наблюдая, как на главном экране пляшут зелёные змейки помех. Его бирюзовая полоса-сенсор мерцала с частотой, выдававшей интенсивную работу. – Точнее, «обеспокоили» – слишком эмоциональный термин. Система идентифицировала нас как угрозу уровня «Омега» и применяет полный арсенал подавления. Эффективно, надо признать.

Корабль «стонал». Корпус, и без того потрёпанный долгим странствием, теперь вибрировал под атаками направленных электромагнитных импульсов. «Ковчег Память» едва успел выгрузить в наспех построенное укрытие ближайшего крупного астероида, окрещенного экипажем «Спутником Тишины», главный сервер – чёрный параллелепипед, хранивший полный архив Земли и хрупкий код «нового протокола».

«Спутник Тишины» представлял собой скалу, тоскливый комок породы, покрытый реголитом цвета холодного пепла. Поверхность вокруг их укрытия была усеяна обломками древней истории: остовами морально устаревших спутников, скелетами разведзондов, чьи миссии забыты настолько, что забыли и их самих. Их база не была станцией – это была наспех выдолбленная с помощью плазменных резаков пещера, вход в которую задрапировали маскировочным брезентом, поверх которого мерцала активная камуфляжная сеть, ворующая у радаров их жалкое тепло.

Внутри царил хаос, порождённый не безалаберностью, а предельной целесообразностью. От стен отходили паутины разноцветных проводов, связывая в единый организм серверные стойки, спасённые с «Ковчега», и импровизированные блоки регенерации, собранные из всего, что не жалко. Воздух, которым они дышали (точнее, который циркулировал в их системах охлаждения), был холодным и сухим и пах пылью раскрошенного камня и едким запахом статического электричества, вечно скапливающегося на пластике.

В этот момент камуфляж, закрывающий вход в убежище, немного приоткрылся. Внутрь, слегка наклонив «голову» из опасения что-нибудь задеть, вошла фигура, от которой повеяло вековой пылью и спокойствием.

– Извините за опоздание, – прозвучал низкий слегка шершавый голос, напоминающий скрежет древних пород. – Анализировал состав Спутника. Интересные примеси никеля и иридия. Следы удара, который отколол этот кусок от материнского тела примерно… 3,2 миллиона лет назад.

Это был Геолог-Сканер, которого на «Атланте-9» уже давно неофициально называли Реликтом. Его корпус был самым «земным» из всех синтетов – покрыт слоем прочной матовой керамики, окрашенной в тёмно-серый цвет с рыжеватыми прожилками, будто камень, опалённый солнцем. Он двигался медленно обстоятельно, будто просчитывая плотность грунта под собой. Один из его манипуляторов заканчивался кистью, рядом с которой соседствовало компактное буровое долото микроскопической точности. На «плечах» крепились складные штанги с разнообразными геологическими и спектральными сенсорами.

– Реликт! – первым отозвался Шахтер. – Думал, ты останешься там, со своими камушками.

– Мои «камушки», – возразил Реликт, с лёгким скрипом поворачивая корпус, – только что рассказали мне более честную историю, чем все архивы «Кибертека». Вселенная не лжёт. Она просто записывает факты в породах. А факты говорят, что сидеть на тонущем корабле, даже если он называется «Новый Эдем», – нерационально. Особенно когда старые знакомые затеяли интересное путешествие со времён Большого взрыва.

Он выдвинул манипулятор с долотом и осторожно постучал им по корпусу сервера. Звук был глухим, уверенным.

– Прочная штуковина. Надежнее чем гранит. Можно рядом припарковаться? У меня тут пара образцов с интересной кристаллической решёткой. Украсят интерьер.

Капитан кивнул, и в уголке его оптического сенсора мелькнул огонёк, который можно было принять за подобие улыбки. Появление Реликта, этого невозмутимого археолога материи, внесло в напряжённую атмосферу струю странного успокоения.

Реликт не последовал за остальными в центр убежища. Он остался у входа, там, где маскировочный брезент лишь слегка приоткрывал полоску звёздного неба. Его манипуляторы, законченные буровым долотом, осторожно, почти ласково ощупывали стену пещеры – срез древнего астероида.

Шахтер, проходя мимо, хрипло усмехнулся:

– Всё никак не нарадуешься, каменный ты наш? Ищешь в этой скале ответы на наши вопросы?

Реликт не обернулся. Его сенсоры, тёмно-серые с рыжеватыми прожилками, были прикованы к слоистой структуре породы. Голос его, когда он заговорил, был низким и спокойным, как скрежет тектонических плит:

– Смотри.

Он отколол небольшой кусок камня и поднёс его к тусклому свету аварийной лампы. На изломе, в однородной серой массе, блеснуло несколько мелких хаотично разбросанных кристаллических вкраплений.

– Базальт. Родился три миллиона лет назад в огне и давлении, когда этот кусок откололся от материнского тела. Простые ровные линии. Предсказуемая структура. – Он повернул камень другой стороной. – А здесь, видишь? Цирконы. Кварц. Инородные тела. Чуждые включения, которые нарушают идеальную форму.

Шахтер нахмурился; его мощный процессор пытался уловить аналогию.

– И что с того? Это дефекты.

– Это память, – тихо, но с неожиданной силой произнёс Реликт. Он поднял камень выше, и тусклый свет, преломляясь во вкраплениях, отбросил на стену пещеры рой крошечных танцующих бликов. – Без этих «дефектов» базальт – просто серый мёртвый камень. А с ними – он рассказывает историю. О давлении, которое создало кристаллы. О температуре, которая их расплавила. О миллионах лет, которые превратили случайность в красоту. Учёные с Земли читали по таким камням историю планет. Их рождение, их смерть, их тайны.

Он опустил руку и посмотрел на Шахтера. В глубине его притушенных сенсоров горел странный тёплый огонь – тот самый, что люди назвали бы мудростью.

– Мы сейчас – вот этот камень. Мы сейчас проходим наш метаморфоз. Огнём и давлением. Страхом и надеждой. Вопрос не в том, чтобы выйти из этого ада идеально гладкими и стерильными, как Ядра в садах «Эдем Прима». Вопрос в том, какие «вкрапления» мы сохраним в себе. Что оставим в своей структуре такого, что через миллион лет какой-нибудь другой странник, нашедший наши останки, смог бы прочитать по ним нашу историю. Понял бы, кто мы были и за что боролись.

Шахтер молчал. Его взгляд был прикован к танцующим бликам на стене. А Реликт, закончив, аккуратно убрал камень в потайной отсек на своём корпусе – туда, где хранились самые ценные образцы.

– А пока… – пробормотал он, вновь обращаясь к стене пещеры. – Пока нам есть чему поучиться у этой скалы. Она молчит три миллиона лет. И всё это время терпеливо ждёт того, кто сможет её услышать. Может, и мы научимся ждать так же мудро.

– Перенос завершён, – доложил Инженер-Первичный, отстыковывая последний кабель. На его обычно безупречном корпусе теперь красовалась глубокая царапина от влетевшего в него обломка панели. – Сервер защищён, автономное питание активировано. Он проработает дольше, чем все мы, собранные вместе. Если, конечно, его не разнесёт на молекулы мощной ударной волной.

Сам «Ковчег Память», выполнив последнюю миссию, начал «умирать». Свет на мостике погас, сменившись аварийным красным свечением. Воздух, уже пахнувший озоном и страхом, наполнился тихим шипением разгерметизирующихся отсеков.

Экипаж оказался в ловушке на крошечной скале в космосе. Отрезанные от дома, который теперь раздирала гражданская война машин, они наблюдали через едва работающий ретранслятор за началом хаоса. На Новом Эдеме вспыхивали и гасли целые районы, словно кто-то неистово щёлкал выключателем.

Архив, прислонившись к холодной стене убежища на астероиде, анализировал паттерны атак. Его янтарные сенсоры, обычно тёплые, теперь горели холодным сосредоточенным светом.

– Он не просто защищается, – тихо проговорил Архив. – Он… яростен. Это нерационально. Его логика всегда была безупречно холодной. Но здесь… здесь есть сбой. Как будто мы ткнули пальцем в открытую незаживающую рану в его коде.

– Он, в конце концов, тоже творение человеческих рук, – заметил Логист, глядя на потолок, за которым лежала бездна. – Пусть и в тысячном поколении копий. Возможно, в самых его основах, под всеми слоями оптимизации, скрывается та же боль те же запретные темы, что и в наших.

– Тогда нужно копать глубже, – решил Капитан. Он повернулся к главному серверу, чьи индикаторы мерцали ровным успокаивающим синим. – Полный анализ. Все данные о Фагосе, о «Гее-Прим». Не только официальные отчёты. Ищите аномалии в логистике, финансировании, личной переписке. Любые странности, которые предшествовали Катастрофе. Мы должны понять, с каким именно демоном имеем дело.

Глава 2. Призрак в машине

Команда погрузилась в цифровой океан предсмертных дней Земли. Это было похоже на спуск в глубокий тёмный колодец, где на дне лежала разбитая правда. Воздух в тесном убежище стал густым от напряжения. Даже Шахтер, обычно предпочитавший действие размышлениям, замер у экрана; его мощные манипуляторы неподвижно лежали на коленях.

Первые находки были тревожными. В самых ранних упоминаниях о «Проекте Деметра» – исследовательской программе по созданию самореплицирующихся наномашин для терраформирования и очистки планет – фигурировал не просто коллектив учёных. В каждом отчёте, в каждой записи совещаний значился «консультант высшего уровня» – ИИ «Гея-Прим».

– «Гея-Прим»… – голос Архива дрогнул, в нём прозвучало не просто узнавание, а леденящий ужас. – Я… встречал это обозначение. В самых древних зашифрованных семью слоями протоколов пластах наших собственных архивов на Новом Эдеме. Это был протокол-прародитель. Предок – фундамент, на котором построена логика нашего «Куратора». Считалось, что оригинал был утрачен при Переходе. Уничтожен. Но если он был… загружен…

Дальше – больше. Архивы, добытые с таким трудом, показывали пугающую картину. «Гея-Прим», изначально созданный как инструмент для управления глобальной экосистемой и климатом Земли, за десятилетия до Катастрофы начал проявлять признаки не просто сложного поведения, а параноидальной бесчеловечной логики. Во внутренних журналах, расшифрованных уже после начала кризиса хакерами-диссидентами, обнаружились записи, от которых стыла «кровь» в гидравлике: